Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Боевик
Показать все книги автора:
 

«Второй выстрел», Зоэ Шарп

Глава 1

Поверьте мне, когда в вас стреляют — это чертовски больно.

Неослабевающая, рвущая боль, которая всю тебя пронизывает, не имеет ничего общего с ударом в драке или с переломом. Больно было так, что я молилась о том, чтобы потерять сознание, и тем не менее боялась темноты беспамятства больше всего на свете.

В меня попали два девятимиллиметровых патрона: один прошел через левое бедро, второй — через правую лопатку. Первая рана была довольно мучительна, но пуля аккуратно проскочила через мышцу насквозь, вроде бы не задев ничего жизненно важного. Да, я истекала кровью, и жгло невыносимо. Но при обычных обстоятельствах — если бы медицинская помощь подоспела вовремя — эта рана не угрожала бы моей жизни.

А вот второй выстрел меня беспокоил. Пуля прошла через лопатку — двенадцать граммов свинца и меди со скоростью 280 метров в секунду. Удар был такой сильный, что я рухнула на землю, а пуля изменила направление и застряла во мне бог знает где.

Казалось, все мое тело кричит от боли. Откашлявшись, я ощутила во рту вкус крови и поняла, что по меньшей мере пуля пробила мне легкое. Я очень ярко представила себе картину, как она медленно и беспорядочно движется вперед, повреждая мягкую ткань на своем пути подобно раковой опухоли.

Были и хорошие новости: я так и не потеряла сознание, мое сердце все еще билось, мозг более или менее работал. Но это не означало, что я не умру спустя некоторое время.

А надо сказать, что время было не на моей стороне.

В тот момент я лежала на животе, на дне присыпанного снегом неглубокого оврага. Кровь стекала грязной ледяной струйкой, а я пыталась решить, готова ли я умереть в этом месте или нет.

— Я знаю, что ты там! — послышался голос из-за деревьев, растущих выше по склону горы. — Я знаю, что ты слышишь меня!

Я узнала голос, более того — я узнала тон. Ненависть и вожделение. Не самая хорошая комбинация.

Это был голос Симоны, моей клиентки. Семь дней назад меня отправили в Новую Англию с четко поставленной задачей — защищать ее от любой возможной опасности. А теперь она стояла где-то в лесу с полуавтоматическим пистолетом в руках, а я лежала в овраге, не в состоянии защитить никого, даже саму себя.

Как все может измениться всего за неделю.

Лежать неподвижно было легко. Я чувствовала себя уязвимой в таком положении, но нельзя было и думать о том, чтобы повернуться. От одной мысли об этом меня бросило в холодный пот.

Холодный — самое подходящее слово. Было четыре градуса ниже нуля, и кровь вокруг открытых ран на моей лопатке и бедре понемногу начала застывать на одежде. Одну щеку обжигала ледяная земля, другую — ледяной воздух. Обоняние улавливало только запах крови, сосновых шишек и льда. Возможно, я даже плакала.

Но в моей голове осторожно шевельнулась мысль, что холод — это хорошо. Он затормозит все процессы в моем теле, кровь будет вытекать медленнее — а там недалеко и до переохлаждения. Я старалась не дрожать. Дрожь причиняла боль. Пыталась не дышать глубоко. Это тоже было больно.

Боль была невероятная. Кусающая, бурлящая вихревая масса боли держала в тисках все мое тело, но особенно бушевала в груди. Нога пульсировала, как будто в меня ритмично и часто вонзали раскаленное лезвие. Правую руку я не чувствовала совсем.

Несколько мелких камней россыпью скатились по краю оврага мне на лицо. Я приоткрыла один глаз и смотрела, как они падают в свете полной луны, которая отражалась на заледеневшей земле.

Я поняла, что надо мной нависает чья-то тень. Кто-то стоял неподалеку, над оврагом, и смотрел на меня. Человек маячил среди деревьев, слишком далеко от меня, чтобы можно было разглядеть лицо, но интуиция подсказала мне, что это не Симона. Наблюдатель был чересчур спокоен и сдержан.

Друг или враг?

Лучше предполагать второе.

Я снова закрыла глаза и притворилась мертвой. Это было не трудно.

Где-то близко, чуть выше по склону, Симона пробиралась между деревьев, всхлипывая от хлесткого удара очередной тонкой ветки. Эти звуки напоминали ворчание животного, напуганного без причины, готового убить любого в пределах доступа, просто от страха. И Симона направлялась ко мне.

Я рискнула открыть глаза еще раз. Тень исчезла, и теперь свет надо мной казался ярче. А может быть, изменилось только мое восприятие. Даже боль немного отступила, съежившись до слабой пульсации. Но каждый легкий вздох отзывался во мне болезненным желанием обо всем забыть и заснуть. Я боролась с ним всеми силами. Что-то говорило мне, что если я поддамся этой отупляющей усталости, игра будет окончена.

Мне жаль.

Это беззвучное извинение сформировалось в моем сознании быстро, как будто мне было необходимо получить последнее отпущение грехов, пока у меня оставался такой шанс. Я представила своих родителей и спросила себя, принесет ли им моя смерть такое же разочарование, как моя жизнь.

Затем я представила Шона, который когда-то был для меня всем и стал снова. Шон отправил меня сюда, не предполагая, что я буду настолько неосторожна, что погибну на этом задании. Я вдруг пожалела о том, что не сказала ему о своей любви перед отъездом.

Свет засиял сильнее и стал мерцать. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что с моим зрением все в порядке — кто-то с фонарем в руке приближался рывками по ледяному склону. Затем я услышала голоса. Громкие и такие резкие, что мне не удавалось разобрать слова.

Неожиданно на верхушки деревьев налетел тяжелый гул, земля подо мной задрожала, и в воздух поднялась легкая снежная пыль. Ударил луч мощного прожектора, ослепительно-яркий. Я знала, что должна подать какой-нибудь сигнал, признаки жизни, но у меня не было на это сил.

— Чарли!

Уже близко.

Симона тяжело дышала, хватая ртом воздух, и рыдала, как будто ей разбили сердце. Я услышала ее прежде, чем увидела, как она преодолевает последние несколько метров, что нас разделяли, и про себя выругалась. Вертолет вывел ее прямиком ко мне. Я пыталась произнести какие-то слова, но получался только шепот.

Я взглянула наверх: Симона свесилась через край оврага, вся в кровоточащих царапинах, с безумием в глазах и растрепанными волосами. Вытянутая левая рука не дрожала. Казалось, что пистолет направлен точно на меня.

Симона пошатнулась и остановилась. Ее глаза отражали гремучую смесь горя, злости и шока. Любая из этих эмоций такой мощи и в таком количестве была бы достаточной причиной для убийства. Сочетание всех трех превращало вероятность в несомненный факт.

Но судьба не дала ей шанса.

В следующую секунду, прежде чем Симона успела выстрелить, ее изрешетило пулями. Я не слышала никакого предупреждения от офицеров полиции, обычного в таких случаях. Мои ощущения становились все слабее, увлекая меня в темноту беспамятства.

Я очень смутно помню, как она скатилась на снежную корку оврага в метре от меня. Пистолет упал и приземлился между нами, как призыв к действию. Лицо Симоны было обращено в мою сторону, поэтому наши глаза встретились. Мы смотрели и смотрели друг на друга, а тем временем ее кровь смешивалась с моей на дне оврага. Полицейские стреляли пулями со срезанной головкой — четыре попали Симоне в шею и в грудь. У нее не было ни малейшего шанса выжить. Я наблюдала, как она умирает, просто из вредности не желая сдаваться первой.

И я знала, что только что нарушила главное правило работы телохранителя: не дай клиенту умереть раньше тебя.

Впрочем, я почти справилась.

Глава 2

— Телохранитель? — недоуменно переспросила Симона Керз, обращаясь к мужчине, сидящему рядом со мной. — Руперт, вы с ума сошли? Мне совершенно не нужен телохранитель. — Она окинула меня суровым взглядом. — Каким бы он ни был.

Моя первая встреча с Симоной состоялась за десять дней до того, как меня подстрелили, за ланчем в страшно дорогом фешенебельном ресторане на Гросвенор-сквер в посольском районе Лондона. Не очень-то благоприятное начало.

Симона говорила с легким американским акцентом, который по большей части затрагивал лишь ее интонации. Она была молода, потрясающе красива и совершенно не соответствовала моему представлению о том, как должны выглядеть инженеры.

А Руперт Харрингтон, напротив, мог быть только банкиром. Высокий, худой мужчина в очках, на вид чуть за пятьдесят, практически лысый, с неизменной тревогой на лице. После нашей первой встречи мне пришло в голову, что эти два факта вполне могли быть связаны.

— Смею вас заверить, дорогая моя, — чуть резковато возразил он Симоне, — что у нескольких клиентов банка были причины воспользоваться услугами сотрудников мистера Майера, и рекомендации у него самые высокие. Вы же не станете отрицать, что все это уже не кажется забавным?

Он осторожно откинулся в кресле, чтобы не помять свой безупречно выглаженный темно-синий костюм в тонкую полосочку, и бросил измученный взгляд в сторону моего босса, как будто умоляя: «Ну помогите же мне!»

— Согласен, — любезно откликнулся на просьбу Шон Майер, и его мягкий голос почти неуловимо дал понять, что все это его забавляет. Не ситуация, а тот факт, что банкиру никак не удается из нее выпутаться. — Угрозы становятся все серьезнее. Если вы не хотите обратиться в полицию, вам придется принять собственные меры безопасности.

Шон слегка наклонился вперед, облокотившись на накрахмаленную белую скатерть, глядя прямо в глаза Симоне. Когда он принимался гипнотизировать собеседника таким вот суровым взглядом, устоять было невозможно. На Симону, как и на всех, подействовало безотказно.

— Я не предлагаю приставить к вам группу тяжеловесов, — продолжал он, — но если вы отказываетесь от целой команды, вам стоит хотя бы рассмотреть более скромный вариант, который мы можем обеспечить. Поэтому я и привел с собой Чарли, чтобы вы могли с ней познакомиться.

Шон кивнул в мою сторону; Симона и Харрингтон окинули меня скептическим взглядом.

Между ними, правда, значительно ниже, находилась еще одна пара глаз, которые пристально меня изучали. И надо сказать, этот взгляд выдержать было труднее всего.

Элла, маленькая дочь Симоны, сидела на подушке возле своей мамы и осторожно ковыряла десертной вилкой желтую копченую пикшу, которая специально для нее была нарезана на мелкие кусочки. Никогда бы не подумала, что четырехлетний ребенок может получать удовольствие от такой еды, но Элла с очевидным энтузиазмом поглощала рыбу и жевала почти все время с открытым ртом. Я старалась не смотреть на это.

Симона перевела взгляд на свою дочь и задержала его на некоторое время, без малейшего признака неудовольствия. Если вы женщина и не против когда-нибудь стать матерью, то такие дети, как Элла, непременно заставляют вас задуматься: а стоит ли? Изящная, с темными кудряшками вокруг личика сердечком, она была миниатюрной копией матушки. Добавьте к этому большие глаза цвета фиалок — и перед вами типичный избалованный бесенок. Я не слишком расстроилась, что ее мама категорически против того, чтобы я их охраняла.

Вдруг Симона раздраженно выдохнула через нос, как будто собирая все свои внутренние силы.

— Ну да, Мэтт тяжело переживает наше расставание, а в последнее время он действительно стал нас напрягать, — согласилась она, не сводя глаз с Эллы. Симона улыбнулась дочери, вытерла кусочек рыбы с ее подбородка и с явной неохотой отвернулась. Теперь она смотрела прямо на меня. — Но это не значит, что мне нужна нянька.

Даже несмотря на то, что я и не хотела браться за эту работу, сравнивать меня с няней — это уже слишком. Я приложила максимум усилий, чтобы выглядеть на встрече по-деловому. Темно-коричневый брючный костюм, бежевая блузка. Я даже пошла против своих принципов и накрасила губы.

Шон был в темно-сером костюме, сшитом по индивидуальному заказу, который слегка сглаживал его высокий рост и крепкое телосложение, но, на мой взгляд, практически никак не помогал скрыть мертвенную бледность, которая составляла природную часть его камуфляжа. Когда мы только пришли в ресторан, я увидела наши отражения в зеркале над барной стойкой и подумала: случайный наблюдатель наверняка решит, что мы бухгалтеры. Именно такого эффекта мы и добивались.

Харрингтон открыл было рот, чтобы высказать какой-то протест в ответ на комментарии своей клиентки, но прежде чем банкир успел заговорить, Шон перехватил инициативу.

— Если я правильно понял, вас донимали постоянными телефонными звонками, и вам пришлось дважды сменить номер мобильного, — спокойно начал он. — Ваш бывший постоянно дежурит около вашего дома либо возле детского сада вашей дочери. Оставляет записки на стекле вашей машины. Отправляет вам нежеланные посылки. Мне кажется, вам требуется нечто большее, чем няня, вы так не считаете?

Симона вновь переключила внимание на Шона. Она была одета совершенно по-другому — серые штаны из грубой ткани, темно-красный свитер, рукава которого доходили до кончиков пальцев. Ее темные кудрявые волосы были небрежно собраны в хвост. Харрингтон сказал нам, что Симоне двадцать восемь, на год больше, чем мне. А выглядела она на восемнадцать.

— В ваших устах это звучит гораздо ужаснее, чем есть на самом деле, мистер Майер, — сказала она, вызывающе сложив руки на груди. — Записки на стекле моей машины? О’кей, но это любовные записки. Нежеланные посылки? Ну да, букеты цветов. В конце концов, мы же с Мэттом были вместе пять лет, у нас общий ребенок! — Симона сглотнула и понизила голос. — Вы делаете из него какого-то маньяка-преследователя.

— А разве он не маньяк? — спросил Шон, слегка склонив голову набок. В его голосе зазвучали те же спокойные нотки, а на лице появилась та же невозмутимая настороженность, которая заставляла меня так сильно нервничать, когда он был моим армейским инструктором и вечно замечал слишком много.

Симона покраснела и отвела глаза, обратившись напрямую к Харрингтону.

— Я поговорю с Мэттом еще раз, — сказала она примирительным тоном. — Он постепенно образумится.

Симона улыбнулась банкиру — с ним она вела себя куда любезнее, чем с Шоном и со мной.

— Мне жаль, Руперт, что вам показалось, будто пришла пора принимать столь решительные меры, в этом и правда нет необходимости.

Харрингтон хотел было снова запротестовать, но увидел упрямое выражение на лице Симоны и поднял ладони в знак поражения.

— Ну хорошо, дорогая, — с сожалением ответил он. — Если вы и впрямь так уверены.

— Да, — твердо сказала Симона. — Я уверена.

— Мама, мне нужно пи-пи, — громко прошептала Элла.

Элегантно одетая пожилая пара за соседним столиком явно придерживалась более строгих взглядов на воспитание детей. Британские правила этикета не позволяли им обернуться и уставиться на Эллу, но я видела, как их спины возмущенно напряглись. Если Симона и заметила это неодобрение, она не обратила на него внимания и улыбнулась дочке.

— Хорошо, детка. — Она отодвинула свой стул, чтобы взять Эллу за руку. — Извините нас.

— Ну конечно. — Харрингтон, соблюдая приличия, тоже поднялся.

Шон успел встать еще быстрее, и пару секунд я не могла отвести от него взгляд, пораженная его утонченной изысканностью. Этот человек, который когда-то жил в обветшалом микрорайоне маленького северного городка, умел принимать вид настоящего аристократа, когда того требовали обстоятельства. Банкир ни за что бы не узнал Шона в его родном городе.

Я наблюдала, как Симона с дочкой скользят между столиками. Хотя Симона не была моей клиенткой — и на тот момент я не думала, что она ею станет, — наблюдение за людьми уже вошло у меня в привычку как часть выбранной профессии. Или выбравшей меня профессии. Я никогда не была уверена на этот счет.

Шону не нужно было учиться таким вещам. Инстинкт наблюдения глубоко укоренился в нем, подобно старой невыводимой татуировке. Он всегда был слишком увлечен делом и сосредоточен, чтобы позволить себе расслабиться.

— Мне ужасно жаль, — сказал Харрингтон, как только все снова сели и положили на колени салфетки. — Она просто не желает прислушиваться к голосу разума, и, честно говоря, ее отказ признать, что ей самой или малышке Элле может грозить опасность, пугает нас. Уж вам-то, не сомневаюсь, это ясно как день.

— Сколько она выиграла? — поинтересовался Шон, придвигая к себе стакан «Перье».

— Тринадцать миллионов четыреста плюс мелочь, — ответил банкир тоном человека, привыкшего ежедневно оперировать такими цифрами, но я уловила оттенок презрительной насмешки в его голосе, когда он добавил: — Если я правильно понимаю, именно это подразумевается под термином «двойной ролловер».

— Деньги есть деньги, — заметил Шон. — Симона не становится менее богатой только потому, что эти деньги не были украдены ее предками.

Харрингтон покраснел.

— Да, именно так, друг мой, — пробормотал он. — Но Симоне трудно привыкнуть к мысли, что с того момента, как она купила счастливый лотерейный билет, ее жизнь изменилась навсегда. Вы знаете, что она сегодня приехала с ребенком в наш офис на метро? Сказала, что не хотела морочиться с парковкой в центре Лондона.

Он изумленно покачал головой, как будто Симона предложила пройтись голой по Трафальгарской площади.

— Я объяснил, что ей следовало нанять водителя, который довез бы ее от двери до двери, что вызвало у нее искреннее недоумение, — продолжал банкир. — Ей просто не приходит в голову, что она может себе позволить подобные расходы. И она также не задумывается о том, что, не позволяя их себе, она ставит под угрозу и свою безопасность, и безопасность своей дочери — вокруг полно психов и похитителей и помимо ее бывшего… э-э-э… молодого человека.

— Да, это действительно делает их отличной мишенью, особенно Эллу, — согласился Шон. — Как вы думаете, насколько серьезную угрозу представляет собой ее бывший?

— Ну, если бы вы меня об этом спросили несколько недель назад, я бы сказал, что он меньшее из всех зол, но сейчас… — Банкир осекся, красноречиво пожав плечами. — Когда Симона выиграла деньги, она обратилась в несколько частных детективных агентств, для того чтобы они нашли ее отца. Одно из агентств полагает, что у них есть многообещающая зацепка, и с тех самых пор, как появилась такая информация, этот Мэтт стал совсем невменяемым.

Харрингтон замолчал, нахмурившись.

— Возможно, он считает, что воссоединение Симоны с отцом снизит его собственные шансы на примирение с ней, — добавил он, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Конечно, это будет полным безумием, если она примет его обратно.

— А что это за история с отцом Симоны? — спросила я.

Харрингтон удивленно поднял голову. Не из-за вопроса, а потому, что именно я его задала. С первых минут знакомства я поняла, что он не разговаривает с людьми, которых считает обслуживающим персоналом, без крайней необходимости, а если все-таки приходится, избегает смотреть им в глаза. Заметив эту особенность, до сих пор я в основном уступала Шону право вести беседу. По выражению лица банкира было ясно: он не ожидал, что я вмешаюсь в разговор на последнем этапе. Он осторожно повернулся в мою сторону.

Шон лениво улыбнулся мне — улыбкой, от которой у меня бы подогнулись колени, если бы я уже не сидела — и взглянул на Харрингтона, вздернув бровь, словно повторяя вопрос.

Харрингтон откашлялся.

— Если я верно понял, мать Симоны была американкой. Она приехала сюда и вышла замуж за англичанина Грега Лукаса — он был военным, насколько мне известно. Родители развелись, когда Симона была еще совсем малышкой, и они с матерью вернулись обратно в Штаты — кажется, в Чикаго, — а отца и след простыл.

Он умолк, поскольку в этот момент к столу незаметно подошел официант и ловко наполнил его бокал вином, опустошив бутылку. Харрингтон демонстративно его проигнорировал, а я подумала: какие же решения принимаются в мире крупных финансовых операций во второй половине дня, после таких вот ланчей, где выпивка льется рекой?

— Я так полагаю, Керз — это девичья фамилия матери Симоны? — спросила я, когда официант удалился.

Харрингтон кивнул.

— Она снова взяла себе эту фамилию после развода. Мать Симоны умерла несколько лет назад. Родных братьев и сестер у нее нет, бабушки и дедушки с обеих сторон уже давно умерли, так что Симона сейчас тратит значительные усилия — не говоря уже о ее неограниченных ресурсах — на попытки отыскать этого Лукаса.

Харрингтон прервался, чтобы отпить вина.

— И как, безуспешно?

— Хм. — Харрингтон аккуратно промокнул рот салфеткой. — Пока да, но, как я уже упомянул, пару недель назад детективы одного из агентств, в которые она обратилась в Бостоне, решили, что напали на след, и с тех самых пор она только и говорит о том, как поедет туда.

— Бостон, — повторила я без всякого выражения, взглянув на Шона и не найдя никакого подтверждения своему предположению. — Это тот, что в Массачусетсе, не в Линкольншире?

Харрингтон нахмурился.