Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: О любви
Показать все книги автора:
 

«Будуар Анжелики», Валери Жетем

Внутри главный корпус ансамбля представляет собой анфиладу роскошно оформленных залов, где мрамор органично сочетается с бархатом и тонкой резьбой по дереву самых экзотических пород.

Иллюстрация к книге

Версаль

 

Подавляют своим величием Пантеон греческих богов с его великолепными мраморными статуями, Королевская часовня, Салон Венеры, Салон Аполлона и Зал Зеркал, где установлены семнадцать огромных зеркал, создающих впечатление бесконечности этого роскошно убранного пространства.

Атмосфера роскоши царит и в Галерее битв, стены которой украшают 30 батальных полотен и 15 бронзовых пластин, на которых выбиты имена героев. Тут же выставлены бюсты восьмидесяти двух выдающихся полководцев Франции.

В дворцовый комплекс входят и два великолепных сооружения, свидетельствующих о том, что мужчины все-таки умеют быть благодарными за впечатляющие проявления женской любви.

«Большой Трианон» — дворец из розового мрамора, построенный Людовиком XIV для мадам де Ментенон. В начале XIX столетия там проживал Наполеон I со своей второй женой Марией Луизой.

«Малый Трианон», возведенный Людовиком XV для мадам де Помпадур, а при Людовике XVI ставший резиденцией королевы Марии Антуанетты…

Но ненадолго. Когда разразилась революция 1789 года, двор Людовика XVI перебрался в Париж, а Версальский Дворцовый Комплекс стал постепенно приходить в запустение.

В 1837 году Луи Филипп Орлеанский, провозглашенный королем Франции, реставрировал Версаль и создал в нем Музей истории Франции. В 1870 году здесь состоялась церемония коронования немецкого императора Вильгельма Прусского.

В 1875 году во дворце была торжественно провозглашена Французская республика, а в 1919 году подписано Версальское соглашение о мире с Германией…

…Маркиз де Монтеспан вышел из кареты и замер в нерешительности, видимо, составлявшей одну из основных черт его характера. Затем, поблуждав некоторое время перед воротами, он подошел к дворцовой ограде и замер, вцепившись руками в кованые железные прутья.

А я направился вперед, к главному корпусу, по обе стороны которого громоздились строительные леса. У меня не было какого-либо конкретного плана, и я полностью положился на случай, который в этих стенах не должен был заставлять ждать себя слишком долго.

Идя по галерее, я то и дело встречался с хорошенькими горничными, которые с какой-то непонятной торжественностью несли богато украшенные ночные вазы.

Едва успев подумать о том, что в эпоху абсолютизма оправка во дворце происходит, очевидно, в строго определенное время, я поравнялся с полукруглой нишей, где довольно солидного вида дама занималась любовью с юным пажом, издавая при этом громкие стенания, напоминающие волчий вой в лунную ночь.

Миновав нишу, я отметил про себя, что дама, несомненно, была инициатором данного rendez-vous и стремилась при этом не столько к наслаждению, сколько к публичной демонстрации своей сексуальной востребованности, которой, кстати, нежный возраст партнера явно придавал оттенок сомнительности.

И тут меня стала обгонять целая вереница служанок с ведрами, наполненными водой, от которой шел густой пар. Почему-то решив, что эта вода является предвестницей случая, который непременно должен был представиться мне во дворце «короля-солнце», я направился следом за служанками и вскоре оказался в довольно обширном, замысловато оформленном розовым шелком помещении, в центре которого возвышалась ванна в виде огромной мраморной раковины.

Ванна была примерно на треть наполнена водой, вероятно, холодной. Служанки с ведрами горячей воды выстроились неподалеку, после чего из боковой двери появилась молодая, в скромном платье, но весьма надменного вида особа, должно быть, камеристка знатной дамы. По ее знаку служанки начали по очереди подходить к ванне и выливать в нее воду из своих ведер. После седьмого или восьмого ведра камеристка, попробовав температуру воды обнаженным локтем, знаком отослала служанок. Затем она достала из резного шкафчика несколько склянок и высыпала небольшую часть содержимого каждой из них в воду, которая тут же вспенилась и приняла изумрудно-голубой оттенок, а воздух в комнате наполнился терпким и пьянящим ароматом.

Приблизившись к боковой двери, камеристка негромко постучала и, слегка приоткрыв ее, произнесла не без некоторой торжественности:

— Ванна готова, госпожа маркиза!

Мои догадки полностью подтвердились, когда в комнату вошла высокая статная женщина с распущенными светло-русыми волосами в халате из какой-то необычайно мягкой ткани розового цвета, струящейся замысловатыми складками. Приблизившись к ванне, она вдохнула исходящий от нее аромат благовоний и удовлетворенно кивнула, после чего камеристка поклонилась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

А маркиза де Монтеспан, муж которой в это время пытался охладить пылающую голову холодным металлом дворцовой ограды, грациозным движением руки распахнула халат и он сполз к ее ногам, как полотно к пьедесталу на церемонии открытия памятника. Разве что без пушечной пальбы.

Да, этой даме было что предъявить в качестве неоспоримого аргумента в состязании с любой конкуренткой, включая, конечно же, и тщедушную Лавальер, ее предшественницу, которая, казалось бы, воплощала господствующую тенденцию изобразительного искусства средневековья в форме идеализированной асексуальности.

У средневековых художников отсутствует интерес к обнаженному телу — вероятному объекту сексуального притяжения. У них нагота — это просто человек без одежды, вне каких-либо половых проявлений, как Адам и Ева до своего грехопадения.

Вероятно, пресыщенному Людовику в определенный период времени хотелось сжимать в объятиях женщину именно такого типа, что придавало особую пикантность этой стороне его бытия.

Время, однако, не стоит на месте, и то, что еще вчера казалось непревзойденным шедевром, сегодня воспринимается как хлам, которому место если не на мусорке, то уж точно на блошином рынке.

И вот на полотне картины бытия возникает новая женская фигура, та, что я сейчас наблюдал на расстоянии нескольких шагов, с классически красивым капризным лицом, которое, на мой взгляд, несколько портил хищный рот, напоминающий окровавленную пасть пантеры, но при этом с высокой пышной грудью, увенчанной дерзко торчащими вишневыми сосками, со слегка — в рамках самых жестких требований эстетики — выпуклым животом, тонкой талией в сочетании с крутыми бедрами и длинными, в меру полноватыми ногами — воплощение художественных тенденций Ренессанса.

Образ женщины — созревшего, распустившегося цветка, способного дарить всю возможную гамму чувственных ощущений и вызвать тот самый эмоциональный отклик, который ханжи всех времен называют не иначе как кознями врага всего сущего.

Прямая противоположность топ-моделям нашего хот-договского времени, болезненно астеничным, угловатым, со злыми — скорее всего от хронического недоедания — личиками и ногами, напоминающими скорее костыли, чем одну из наиболее привлекательных деталей женского тела, о котором великий Уильям Блейк как-то сказал: «Нагота женщины — дело рук Божьих».

Но вот она повернулась ко мне спиной, поставив ногу на мраморную ступень у подножия ванны, и я не мог не вспомнить строк из Поля Верлена, которые в русском переводе выглядят примерно так:

  • О попа женская, в сто крат чудеснее любой —
  • И попки мальчика, и задницы мужской,
  • Из всех задов — и тут ни дать ни взять, —
  • Мы будем лишь ее ценить и почитать!

Красавица опустилась в благоуханную воду и раскинулась там, издав стон наслаждения.

Сочтя этот эпизод завершенным, я уже было направился к выходу, когда маркиза неожиданно протянула руку к сброшенному на мраморные ступени халату и вынула из его кармана длинный белый предмет, должно быть, выточенный из слоновой кости, в точности имитирующий мужской половой орган.

В первое мгновение я по простоте душевной удивился тому, что женщина перед любовным свиданием с молодым мужчиной собирается предаться забавам, подобающим скорее одиноким вдовам или некрасивым монахиням, но уже в следующее мгновение устыдился такой наивности, приняв во внимание, что для маркизы де Монтеспан предстоящее свидание — вовсе не источник наслаждений, а работа, сложная, ответственная, в которой, подобно саперу, нельзя ошибиться, нельзя проявить малейшую слабость, ведь на карту поставлен статус второго (а если повезет, то практически первого) лица в государстве.

Посему она должна сегодня предъявить Людовику такой высокий класс сексуальной техники, который неведом никому из ее возможных конкуренток. А если так, то нужно будет с блеском имитировать бурные оргазмы, но ни в коем случае не испытывать их в действительности, потому что повышенная чувственность — источник закабаления женщины, но отнюдь не предпосылка ее победы. Потому-то и потребовался фаллоимитатор в качестве средства предварительной разрядки.

Услужливая память извлекла из какого-то захламленного своего закоулка нечто застольно-эпатирующее:

…Вечером, перед закрытием, покупатель входит в колбасную лавку. Спрашивает сырокопченой колбасы.

— К сожалению, мсье, — разводит руками хозяин, — все уже раскупили. Приходите завтра утром.

— Но как же… А это что? — спрашивает покупатель, указывая на увесистую палку сырокопченой в руках дочери хозяина.

— Ах, это… — пожимает плечами колбасник. — Это — мой зять…

Маркиза погрузила белый жезл в воду и откинулась на пологий край мраморной раковины, вздрагивая и выгибаясь в ответ на движения рук, скрытых обильной пеной. Через некоторое время ее тело забилось в конвульсии, а с чувственных губ сорвался резкий вскрик.

Да, наслаждение может быть целью, а может быть и средством, которое оправдывается целью, не имеющей никакого отношения к этому самому наслаждению…

Я вышел из дворца и направился к воротам, неподалеку от которых продолжал страдать в одиночестве маркиз де Монтеспан. Но когда я приблизился к нему на расстояние примерно в тридцать шагов, меня обогнали двое субъектов, затянутых во все черное, при шпагах и пистолетах, насколько я успел заметить.

Они подошли к маркизу. Один из них что-то произнес, после чего де Монтеспан вдруг как-то сник, будто наткнувшийся на гвоздь волейбольный мяч, и покорно последовал за незнакомцами к стоящей поодаль черной карете.

Уже занеся ногу на ступеньку, он подал знак своему кучеру следовать за ним и скрылся в глубине кареты, которая сразу же помчалась в направлении Парижа.

Так выполнялось распоряжение Людовика XIV препроводить безутешного маркиза в Бастилию, где тот провел достаточно долгое время в философских раздумьях, после чего отправился в свое имение, где проживал до самых последних своих дней.

Достаточно наглядный и при этом далеко не самый жестокий пример проявления абсолютизма.

Этот термин, впрочем, едва ли можно признать точным и исчерпывающим.

В ту эпоху верховная власть во многих странах была либо самодержавно-деспотичной на манер Московии или Османской империи, либо аморфно-коллективной, как в Речи Посполитой, и только лишь небольшое число государств, таких как Франция, Испания или Австрия, тяготели к подлинному абсолютизму, когда в законодательном порядке усиливается процесс централизации и ослабляется влияние представительских органов власти, как и родовой аристократии. Нечто меньшее, чем беспредел восточных владык, но и нечто большее, чем то, что принято называть просвещенной монархией.

Например, при Людовике XIII, отце нынешнего монарха, самой высшей гражданской доблестью считалась преданность королевской особе, безоговорочная, безусловная и беспредельная, что в определенной мере подтверждается следующим историческим анекдотом.

Людовик XIII обращается к придворной красавице графине д’Эспарбэ:

— Вы что же, мадам, спали со всеми моими подданными?

— О что вы, сир!

— Но вы же отдавались герцогу де Шуазелю?

— Он так могуществен…

— А графу де Рошфору?

— Он так остроумен…

— А де Монвилю?

— У него такие красивые ноги…

— М-да… Допустим… Но, черт возьми, ведь герцог д’Омон не обладает ни одним из этих достоинств, и тем не менее…

— О сир! Он так предан вам!

Формулой абсолютизма, формулой эпохи Людовика XIV, можно считать когда-то произнесенную им (или приписываемую ему) фразу, ставшую крылатой: «Государство — это я».

Он буквально излучал непоколебимую уверенность в собственной непогрешимости и универсальности, позволяющей быть авторитетным экспертом по всем без исключения вопросам государственного бытия. При этом он, не обладая сколько-нибудь глубокими познаниями в какой-либо определенной сфере, блестяще владел искусством преподнесения себя в роли олицетворенной истины.

В своем письме к маркизу де Вилару (от 8 сентября 1688 года) Людовик XIV заметил: «Приумножать собственное величие — наиболее достойная и наиболее приятная деятельность суверена».

И он приумножал это величие, не жалея ни времени, ни усилий. Его роскошный дворец в Версале излучал такое нестерпимо яркое великолепие, что оно способно было озарить всю Францию и вселить в каждого француза непоколебимую уверенность в благополучии и необоримой силе государства, которое замыкалось всего лишь на одном человеке, названном «король-солнце», Roi Soleil.

Он и сам по себе был довольно впечатляющей рекламой величия Франции: высокий, красивый, величественный, к тому же прекрасный наездник, смелый охотник, талантливый артист, баловень женщин и воинствующий оптимист.

Он любил устраивать пышные празднества, воспроизводящие дух античных вакханалий, с их массовыми совокуплениями и возлияниями в честь Венеры и Бахуса.

Высшее католическое духовенство, как это всегда бывает в тех случаях, когда не затрагиваются его коренные интересы, смотрело сквозь пальцы на эти языческие оргии, в которых тайно принимал участие сам Арле де Шанвалон, архиепископ Парижский, которому немало перепадало от королевских щедрот и дорогих вин, и недорогого женского тела, да еще и, как правило, увенчанного графской или герцогской короной.

Де Шанвалон, человек патологически жестокий, развращенный и коварный, имел огромное влияние на короля, которого неудержимо тянуло к пороку в любых его проявлениях. Только этим влиянием и можно объяснить такой немыслимый по своему державному вероломству поступок, как отмену Людовиком XIV в октябре 1685 года принятого его отцом на вечные времена Нантского эдикта, гарантирующего Франции веротерпимость и категорически исключающего рецидив Варфоломеевской ночи, когда была устроена массовая резня гугенотов.

Если фраза «Государство — это я» и впрямь означала нечто большее, чем эффектное сотрясение воздуха, то налицо была величайшая государственная подлость, которую не могут оправдать никакие фарисейские соображения типа «единство нации» или «благо большинства народа» — стандартный камуфляж самого плебейского вероломства тех, кто так гордится незапятнанностью своей аристократической чести.

Иллюстрация к книге

Людовик XIV

 

«Короля-солнце» без преувеличений можно сравнить с роскошной придворной дамой в очень дорогом платье, надетом на весьма несвежее белье.

После отмены Нантского эдикта с благословления короля и католической Церкви начались так называемые драгонады — военно-полицейские акции, направленные на окончательную ликвидацию протестантизма во Франции. Вследствие этих варварских акций миллионы продуктивных и добропорядочных французских подданных вынуждены были либо покинуть родину, либо стать жертвами кровавых репрессий, как это описано в романе Анн и Сержа Голон «Анжелика в мятеже».

Помимо преследования гугенотов драгонады были средством борьбы с феодальной децентрализацией, характерной для эпохи позднего средневековья, а следовательно, средством всемерного укрепления абсолютизма. Налицо был явный парадокс: с одной стороны, абсолютизм подавлял определенные проявления старого феодального порядка, а с другой — стал последним оплотом феодализма в борьбе с нарождающимся буржуазным общественным строем.

Ситуация была кризисной и, как всегда бывает в подобных случаях, способствовала формированию пессимистического мироощущения, которое выражалось в фатализме, отрицании разумности всего сущего, принижении роли человека как субъекта бытия и нравственном нигилизме.

Наблюдалось тотальное падение нравов. Проявления этого падения были совершенно откровенными и вызывающе дерзкими. В Версальском парке, например, отнюдь не выглядели непристойной экзотикой сексуальные сцены с участием изящных кавалеров в напудренных париках и прекрасных дам с задранными до пояса пышных юбках с буфами. И это среди бела дня и на фоне прелестного ландшафта, что в немалой степени способствовало эстетизации таких фрагментов грандиозного спектакля, именуемого правлением «короля-солнце».

Следует заметить, что звонок к началу действа подобного рода прозвенел еще в начале века абсолютизма, гораздо раньше коронования Людовика XIV, так что его следует считать не столько автором, сколько вдохновенным продолжателем идеи королевского всемогущества и, как следствие, королевской вседозволенности.

Царствование его отца, Людовика XIII, было, по сути, игрой в государственное правление совершенно безответственного и капризного баловня всех окружающих, прозвавших его Справедливым просто так, чтобы сделать ему приятное. Жалко, что ли?..

Это был классический маменькин сынок, которому в детстве было дозволено все, что бы ему ни пожелалось. В возрасте двенадцати лет он беспрепятственно входил в спальню к своей гувернантке и ощупывал ее с ног до головы. По свидетельству придворного лекаря, этот милый мальчуган требовал, чтобы все родственники обоих полов любовались его эрекцией и на все лады превозносили мощь полового члена, который, как отмечал сей достойный эскулап, «поднимался и опускался подобно замковому мосту».

Его женили в четырнадцатилетнем возрасте. На брачное ложе его укладывала мать, которой он через час продемонстрировал красный от девственной крови член и отчитался о процессе дефлорации новобрачной во всех подробностях.

Новобрачная была его ровесницей. Дочь испанского короля Филиппа III Габсбурга, сыгравшая свою роль в историческом действе под именем Анны Австрийской. По свидетельствам современников, это была необычайно красивая женщина, воспетая всеми поэтами своей эпохи. И тем не менее ее коронованный супруг предпочитал обворожительной жене ее многочисленных фрейлин, мелкопоместных дворянок из дальних провинций и даже случайных пейзанок во время загородных прогулок или охотничьих празднеств.

Анна Австрийская не оставалась в долгу, вопреки расхожей версии, почерпнутой в основном из романа Александра Дюма «Три мушкетера», где она поддерживает сугубо платонические отношения с блистательным английским герцогом Бекингемом.

Согласно другим источникам, Анна Австрийская вела оживленную переписку с красавцем герцогом, а когда он приехал во Францию, встретилась с ним в городе Амьене, где, как отмечает хронист, «любезник повалил королеву и расцарапал ей ляжки своими расшитыми штанами…»

Иллюстрация к книге

Анна Австрийская

 

При всем этом — что полностью совпадает с версией Дюма — Анна гневно отвергла любовные притязания всесильного герцога Армана Жана дю Плесси де Ришелье, знаменитого кардинала и воина, фактически правившего Францией вместо ее никчёмного супруга.

Ревновал ли он Анну Австрийскую? Действительно ли намеревался опорочить ее в глазах Людовика XIII? Наверное, да, но его действия были мотивированы не столько ревностью или обидой отвергнутого самца, сколько досадой на эту бездумную чету, которая свои удовольствия ставила выше интересов страны, готовой попросту расслоиться, развалиться без мощного цементирующего начала.