Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Любовные детективы
Показать все книги автора:
 

«Барьеры», Уинстон Грэхем

Глава I

Когда мой брат покончил жизнь самоубийством, я находился в Калифорнии и поэтому не мог ни присутствовать во время расследования, ни принять участие в похоронах. Мне удалось выбраться только через две недели. Я прилетел в Англию самолетом, а из аэропорта отправился прямиком туда, где жил — близ Доркинга — и откуда пришла телеграмма. Однако дом оказался на замке, а соседка сказала, что Грейс остановилась у моего старшего брата Арнольда в Уолверхэмптоне. Я переночевал в Лондоне и на следующий день машиной отправился туда.

Можно было представить себе, каким ударом его смерть явилась для Грейс, поэтому я решил сначала увидеться с Арнольдом. Его единственное письмо — путаное и бессвязное — свидетельствовало о том, что он совершенно сбит с толку, и мало что добавило к тому, что говорилось в телеграмме. Немного удалось почерпнуть и из американских газет: чтобы не опережать следствие, они избегали определенно высказываться о причинах гибели брата. Все, что можно было понять, это что на обратном пути с Дальнего Востока домой, в Англию, Гревил на несколько дней остановился в Голландии и вдруг бросился в воды канала на окраине Амстердама. Для меня в этом было столько же смысла, как если бы мне сказали, что он повесился на шнурке от ботинка у себя на кухне.

Я подъехал к административному зданию и, обогнув его, подкатил к служебному входу, отметив при этом новый корпус на Грин-стрит, все с той же вывеской: «Механический завод. Хамфри Тернер и сыновья». Меня кольнуло острое сожаление, что я таки не узнал как следует Хамфри Тернера, моего отца.

В головной конторе сидели две или три девушки; ни одна не печатала на машинке, поэтому мне был слышен басовитый голос Арнольда, доносившийся из-за двери с матовыми стеклами. Секретарша доложила о моем приезде, и меньше чем через минуту меня пригласили в кабинет.

Арнольд всегда отличался склонностью к полноте, однако до сих пор смотрелся крепышом. Теперь же он казался обрюзгшим. Сам я тяжело перенес известие о смерти Гревила, но не имел ни малейшего понятия о чувствах Арнольда. Возможно, он и сам о них не подозревал. А может быть, подумал я, когда он начал свой рассказ, его в первую очередь угнетает ощущение позора, который эта смерть навлекла на всю семью.

— Это ужасно, — хриплым голосом произнес Арнольд. — Молодой, перспективный ученый, у которого впереди была длинная череда новых открытий. Несмотря на метания, его послужной список… Невозможно себе представить, какие мысли и чувства могли толкнуть его на роковой шаг.

— Я знаю только то, что сообщала американская пресса.

— Здесь, в Англии, никто не сомневается в том, что это — самоубийство. Принимая во внимание информацию, полученную от голландской полиции…

— Ты летал в Голландию?

— Да — вместе с Грейс. — Мы… доставили его домой. Девятого состоялись похороны.

— Как она?

— Сейчас уже лучше.

— А Пегги?

— Посещает школу. Это было ужасное время для всех нас, — он с досадой покосился на меня. Я был младшим из братьев, и во всех тяжелых ситуациях основное бремя несли другие члены семьи. — Твоя помощь пришлась бы кстати. Хотя, разумеется, и сейчас еще хватает забот.

— Вопросов тоже, — я поднялся с кресла. Невозможно было спокойно сидеть и нейтральным тоном разглагольствовать о случившемся.

— Скорее всего, на большинство из них мы никогда не получим ответа.

— Он не был болен?

— Незадолго до отъезда с Явы его потрепала малярия, но в легкой форме. Он садился в самолет здоровым человеком.

Я словно размышлял вслух:

— Но это же совершенно лишено смысла. Кто угодно, только не Гревил. Я получил последнее письмо от него два месяца назад, в нем не было ровным счетом ничего особенного.

— «Кто угодно, только не Гревил»,— повторил Арнольд, вставая и затем садясь на краешек стола. — Когда я впервые услышал эту новость, то подумал то же самое — и точно такими же словами. «Кто угодно, только не Гревил». Странно, да?

— Тем, кто его знал, ничего другого и не могло прийти в голову.

После непродолжительной паузы Арнольд сказал, тщательно подбирая слова:

— Конечно, нельзя не учитывать тот факт, что такие блестящие, талантливые молодые люди, как Гревил, как правило, испытывают на себе гораздо большие нагрузки, чем мы, простые смертные. Так было с отцом…

Не очень-то утешительное объяснение. Я сразу же отбросил его. Необходимо, подумал я, чтобы все мы его отбросили.

— Гревил был уравновешенным человеком. Самым здравомыслящим из нас троих.

Арнольд высморкался, поднял голову и взглянул на меня поверх платка. Знакомый, немигающий взгляд.

— К сожалению, Филип, факты входят в противоречие с этой теорией. По-видимому, его состояние было не столь благополучным, как мы думали. Долгое время болел его ассистент. Ты же знаешь, Гревил и так не щадил себя на работе. Должно быть, сказалось переутомление…

Я недоверчиво воззрился на него.

— Почему вы исключаете несчастный случай? Он мог поскользнуться в темноте…

— Понимаешь… имеются свидетели. Одна женщина видела, как он бросился с парапета. В ходе следствия она немного изменила свои первоначальные показания: мол, возможно, он и вправду оступился… но и слепой заметил бы, что она сама этому не верит. И потом, то злосчастное письмо, которое нашли у него в кармане пиджака. Оно-то и дало возможность поставить точку над «i».

— Его предсмертное письмо?

— Нет. Записка от женщины, в которой она ставила его в известность, что между ними все кончено.

Арнольд спрятал платок обратно в карман. Не знаю, что отразилось в эту минуту у меня на лице, но я не поверил.

— Грейс знает?

— Пришлось сказать. Это не попало в газеты. Голландские власти были исключительно корректны. Предоставили в наше распоряжение всю имеющуюся у них информацию. Гревил пользовался их особым расположением: не только за вклад в археологическую науку, но и в знак признательности за услуги, оказанные им во время войны членам королевской семьи. Как раз в тот вечер он должен был ужинать с графом Луи Иоахимом.

— Этого я тем более не могу переварить.

— Филип, нам все-таки не уйти от фактов.

— Но он, несомненно, был счастлив в браке с Грейс. Кто эта женщина? Она дала показания?

— Ее не удалось разыскать. В конце письма стояло одно лишь имя. Она писала на фирменной бумаге отеля, где остановился Гревил.

Я обдумал услышанное. Обычно люди отличаются большей терпимостью по отношению к собственным прегрешениям, нежели к чужим. Но дело было не в терпимости, а в том, что это не укладывалось в голове. Арнольд вздохнул.

— Раз уж ты здесь, едем ко мне обедать. Ты, конечно, знаешь, Грейс сейчас живет с нами. Можно отправиться на твоей машине — так будет быстрее. Все равно я сейчас уже не смогу работать.

Мы вышли на улицу и сели в мой автомобиль.

— Как твои дела? — поинтересовался Арнольд.

— Нормально.

— Работа по-прежнему устраивает?

— Вполне.

— Ты большей частью живешь в Калифорнии?

— В последний год — да. Я бы приехал сразу, как получил телеграмму, но в делах как раз возникли затруднения, и я не мог их бросить.

— Ты надолго в Англию?

— Примерно на неделю. Кажется, дела на заводе идут неплохо?

— Более или менее. Главные проблемы — с сырьем и доставкой. Правда, сейчас контрактов стало меньше. Что и говорить, скоропостижная смерть одного из членов семьи… заставляет задуматься о судьбе семейного бизнеса.

— Ты еще молод и энергичен.

— Да, но… Хотя Гревил и не принимал активного участия в делах фирмы… эта смерть не может не отразиться на ходе дел. Хорошо бы люди умели просчитывать на несколько ходов вперед.

Обед прошел в тягостной атмосфере. Грейс, как обычно, была мне рада, но нетрудно было заметить, что мой приезд воскресил тяжелые воспоминания в их первозданной остроте. Мы старались не касаться этой темы. Потом Арнольд вернулся на завод, а Мери под каким-то предлогом оставила нас с Грейс одних. Мы немного потолковали о Калифорнии; затем я не выдержал и, оборвав начатую было фразу, сказал:

— Грейс, мне бесконечно жаль, что меня не было рядом с вами, когда это случилось. Ты знаешь, как я любил Гревила. Просто невозможно представить…

На ее лице застыло то бесстрастное выражение, какое бывает у людей, когда то, что составляло смысл их жизни, внезапно является в новом, неприглядном свете.

— Филип, мне понятны твои чувства. Арнольд хотел тебя как-то подготовить, но я решила, что ты сам предпочел бы…

У нас развязались языки. Ей постепенно становилось легче. Она слишком долго таила все в себе.

Насколько мне было известно, Гревил покинул Англию шестого ноября и все это время пробыл на Яве. По договоренности с голландским и индонезийским правительствами он должен был заниматься раскопками в Сангиране, где когда-то начатые работы были остановлены во время войны, и в Триниле, где были обнаружены останки первобытного человека. В конце прошлого месяца он прилетел в Голландию — значительная часть найденных им экспонатов предназначалась для Рийкс-музея. Он пробыл в Амстердаме два дня и погиб. Незадолго до этого Грейс получила от него телеграмму из Джакарты, так что он мог в любую минуту появиться дома. И вдруг Арнольду позвонили из британской полиции и уведомили о несчастном случае.

По окончании ее рассказа я воздержался от комментариев, только взял со стола фотографию Гревила в серебряной рамке и долго смотрел на нее. На фотографии был изображен высокий аскет. Главные черты, которые я знал и ценил в нем, ускользнули от фотографа.

— Арнольд сказал тебе о письме? — спросила Грейс.

— Каком письме?

— От женщины.

— Да, что-то говорил… Я не очень-то воспринял.

— Правда?

— Видишь ли… Это не укладывается у меня в голове. Мне трудно объяснить, но какие-то вещи вяжутся с тем или иным человеком, а какие-то — нет. Так вот, эта история совершенно не вяжется с Гревилом, каким я его знаю.

— Пожалуй.

— Так что, если он и покончил с собой, то не из-за женщины.

— Что значит «если он покончил с собой»?

— Ты в этом уверена?

Грейс встала и взяла у меня из рук фотографию.

— Что еще можно предположить?

— Тебя заставляет склоняться к этой версии случившееся двадцать три года назад?

Она залилась краской.

— Нет. С какой стати?

— Ну, наследственная мания. Так же, как наследственные способности…

— Не обязательно.

— Не обязательно. Мне тоже хочется в это верить.

— Ты и должен верить. То же самое я сказала Арнольду.

— Скажи, ты когда-либо думала о Гревиле как о человеке, способном добровольно лишить себя жизни?

— Нет.

— Эта женщина — ты что-нибудь о ней знаешь?

— Нет. В отеле не заметили, чтобы он с кем-то встречался. У полиции не было никаких зацепок. Она остановилась в другом отеле.

— Каким именем она подписалась?

— Леони. Л-Е-О-Н-И. Я даже не знаю, голландское ли оно.

— Арнольд дал понять, будто Грезил на Яве не очень-то хорошо себя чувствовал.

— То была легкая форма малярии. Ему всего-навсего пришлось пару дней проваляться в палатке. Нет, Филип, здоровье его не беспокоило.

— Ты не заметила в последних письмах признаков депрессии?

— Нет. Можешь прочесть их, если хочешь.

Я размышлял вслух.

— Но если он провел в Амстердаме всего два дня, когда он успел завязать более или менее серьезные отношения с какой-то женщиной?

— Судя по письму, они и раньше знали друг друга. Он пару раз уже бывал в Амстердаме — готовился к путешествию, встречался с друзьями. Не знаю, как давно они познакомились.

— Летели в одном самолете?

— Нет. Список пассажиров тщательно проверили. Особенно женщин. Он летел вместе с приятелем, неким Бекингемом, с которым познакомился в Индонезии. Никаких женщин.

— А что говорит Бекингем?

— Его не нашли. Он выехал из Голландии еще до начала расследования.

Я подошел к окну и выглянул в сад. Одно-два дерева уже начали зеленеть; недавний ливень посеребрил ранние тюльпаны.

— Мне кажется, — нарушила молчание Грейс, — ты считаешь, что я проявляю нелояльность по отношению к Гревилу тем, что верю в существование другой женщины.

— Нет. Возможно, у тебя есть основания верить этому — кроме известных мне.

Грейс смутилась.

— Мне не следовало этого говорить. Видишь ли, у меня нет таких оснований — на этот раз. Ничего, кроме этого непостижимого письма.

Прошло несколько секунд, прежде чем яд подействовал.

— Ты хочешь сказать, что уже бывали случаи?..

— Один случай.

— Извини.

— Это было много лет назад, и я ни с кем не поделилась. Меньше всего мне хочется, чтобы ты изменил свое мнение о Гревиле.

— Разве все случившееся не заставляет нас изменить наше представление о нем — не обязательно в худшую сторону? Если любишь человека, трудно судить его. Во всяком случае, я не собираюсь. Но скажи — это было серьезно?

— Для меня? В то время — да.

— А для Гревила?

— Какое-то время… Думаю, это длилось очень недолго. Потом между нами все восстановилось. Мы были счастливы, как прежде.

— Понятно.

— Надеюсь, что это так. Но, понимаешь, Филип, после того, как однажды это уже случилось — пусть даже восемь лет назад, — легче поверить в существование новой связи. У меня не было ни тени подозрения. И уж, во всяком случае, это не облегчает мне восприятия версии самоубийства. Да пусть бы у него было полдюжины женщин!.. Но ведь это случилось, не правда ли? Голый факт. Сколько бы мы ни отказывались верить, это ничего не меняет. Ровным счетом ничего. Как ни крути, ничего другого нам не остается.

Ночью я долго сидел в своей комнате и курил сигарету за сигаретой, вновь и вновь обдумывая происшедшее. Всю дорогу из Калифорнии я тешил себя иллюзией, что стоит мне прибыть сюда, познакомиться с фактами и поговорить с Арнольдом и Грейс, как боль и напряжение, связанные со смертью брата, а также с характером этой смерти, незамедлительно отступят. Ничего подобного.

Может, это еще произойдет — просто сейчас слишком рано? В эту ночь я чувствовал только злость и растерянность — и не только из-за самих фактов, но и от того, как они были преподнесены.

Чувствительнейшая часть моего «я» говорила, что ни Арнольд, ни Грейс не виноваты в том, что приняли происшедшее как должное — в то время как сам я никак не мог с этим смириться. Мне не пришлось опознавать труп. Я не присутствовал там лично и не слышал собственными ушами рассказ свидетельницы о том, как Гревил прыгнул в воду. Я не читал письмо той, другой женщины. Две недели поисков и неприглядных подробностей привели к тому, что они усвоили этот, раздражающий меня, взгляд на вещи. Скорее всего, на их месте я думал бы то же самое.

Но сейчас я не мог последовать их примеру. Между Гревилом и мной всегда существовала особая связь. Будучи на десять лет старше, он сделал для меня больше, чем какой-нибудь отец для своего сына, — в дружеской, ненавязчивой манере.

Арнольд был еще на четыре года старше; с ним у меня всегда было мало общего. Он рано окунулся в семейный бизнес, как бы приняв эстафету от отца, когда его не стало.

И потом, Гревил был по-настоящему талантлив. По силе и остроте ума он стоял на голову выше как медленно соображающего, зато более усидчивого и более настырного старшего брата, так и импульсивного, не слишком надежного — младшего. Выдающийся ум ученого, девять лет назад нашедший применение в археологических изысканиях, сочетался у Гревила с редким умением верно определить перспективу, выявить настоящие, а не мнимые ценности. Редкое качество у молодого человека в середине двадцатого века! Скажем, религия вышла из моды, но Гревил не боялся прослыть несовременным. Он жил собственной жизнью, верил в то, во что верил сам, без малейших поползновений навязать свои взгляды другим; даже злейший враг не мог бы упрекнуть его в ханжестве.

И вот он погиб — вскоре после того, как отметил свое сорокалетие. Глупейшим образом утонул в грязном канале; и его продолговатая голова на слегка покатых плечах, и лицо с немного впалыми щеками, живыми, умными глазами и резко очерченными, часто складывающимися в ироническую усмешку губами, — все это уже начало распадаться на биологические составляющие, которые могут представлять интерес для химика, но вряд ли устроят людей, знавших покойного.

«Я не могу смириться с тем, что любящие сердца зарывают в землю», — сказал американский поэт. Тем не менее всем нам придется через это пройти. Но вот с чем я никак не мог смириться, это с бессмысленной гибелью прекрасной жизни, прожитой до половины.

Что можно было предпринять? Превратить жизнь в сплошную вендетту, вечное расследование? Не давать покоя полиции? Но разве от этого что-нибудь изменится? Все, на что я мог надеяться, это посмертно защитить честь брата и вернуть себе хотя бы малую долю душевного покоя.

Я перечитал газеты, час назад переданные мне Арнольдом. От них оказалось мало проку. «Британский археолог утонул в Голландии»; «Свидетельница утверждает: британский ученый покончил с собой». А один иллюстрированный еженедельник вспомнил раннюю карьеру брата: «Загадочная смерть британского ученого-атомщика в Амстердаме». Наиболее подробный отчет поместила «Гардиан»: «Видный британский ученый Гревил Тернер утонул в Амстердаме… Ведется следствие… По свидетельству медиков, труп пробыл в воде три часа… никаких признаков насильственной смерти… Незадолго до полуночи женщина из дома окнами на канал видела, как какой-то человек спрыгнул с парапета. Утверждают, будто доктор Тернер вез с собой интересные находки, ныне изучаемые в Рийкс-музее… Получил образование в Винчестере и Нью-колледже… Выдающийся физик уже в двадцать с лишним лет… позднее занялся археологией и этнологией… Вышедшая в прошлом году монография о долихоцефальном черепе…»

Я отложил кипу газет и перешел к письмам, которые Грейс предоставила в мое распоряжение. Это были самые обычные письма: о погоде, условиях жизни в чужой стране, ходе работ; они изобиловали обычными в переписке мужа и жены бытовыми подробностями. Ничего, что предвещало бы грядущую катастрофу. Одно только бросалось в глаза: некто Бекингем — кем бы он ни был — в последние два месяца занимал в жизни Гревила большое место.

Это имя постоянно мелькало на страницах. Гревил отзывался о Бекингеме как о «незаурядной личности, одиноком белом человеке, на встречу с которым никак нельзя было рассчитывать в Сурабае. Еще не знаю, что он здесь делает; похоже, в последние годы удача не на его стороне, но какой это интересный собеседник! Хорошо бы встречаться с ним почаще!»

Судя по следующему письму, события получили быстрое развитие. Заболел индонезиец Пангкал, ассистент Гревила, и Бекингем занял его место. «Бекингем — способный археолог-любитель, который побывал на местах важнейших раскопок в Европе». Более того, по предложению Бекингема они вознамерились перенести лагерь миль на тридцать в сторону, ближе к месту, называемому Уртини, где намечались раскопки речного русла. Все позднейшие письма имели обратный адрес Уртини, за исключением последнего, в котором Гревил писал: «Не знаю, что бы я делал во время продолжительной болезни Пангкала без Бекингема. Кажется, я уже писал, что это на редкость башковитый субъект. Возможно, его нельзя отнести к так называемым положительным людям: он отрицает многое из того, что мне дорого. И все-таки я готов с кем угодно держать пари — цитируя Хопкинса, — что у него доброе сердце. Так или иначе, что бы вы ни думали о его человеческой сути (даже если отвлечься от случая в Джандови), его помощь и общество поистине бесценны».

Я порылся в более ранних письмах в поисках упоминаний о Джандови, но так ничего и не обнаружил.

В самом последнем письме говорилось: «Какое облегчение — на день-другой очутиться высоко в горах — после этого знойного гадюшника. Дж. Б. тоже со мной. Чем дальше, тем больше он мне нравится. Я не устаю поражаться чувству духовного родства — после столь непродолжительного знакомства. У нас так много общего! Я уговорил его поехать со мной в Англию, чтобы он несколько недель погостил у нас, пока не встанет на ноги и хорошенько поосмотрится, найдет занятие по душе. Надеюсь, ты не будешь против? Он не причинит лишних хлопот. Уверен — ты привяжешься к нему так же быстро, как все, кто его знает».

Наконец я оставил это занятие, лег и задумался. Сможет ли Бекингем, когда его найдут, пролить свет на причину трагедии? Странно, что он не только не навестил Грейс, но даже не сделал попытки написать. Все ли сделано, чтобы найти его, или полиция обеих стран уже положила дело доктора Гревила Тернера, ФРС[?], которого временное помрачение рассудка привело к столь бесславному концу, на полку? Это предстояло выяснить.

Позднее, когда мне удалось-таки уснуть, я видел сон, будто стою под древом жизни, которое цветет и зеленеет, но, присмотревшись повнимательнее, замечаешь, что оно прогнило насквозь. А за ним катятся воды канала; к шлюзу прибило труп мужчины. Сначала я принял его за моего брата; потом мне показалось, будто это отец. А иногда мне чудилось, что это ни тот и ни другой — или и тот, и другой вместе. А вода, омывающая труп, была грязно-желтого цвета — цвета гнили и разложения.

Глава II

Мои личные отношения с официальными властями не давали повода для радушного приема. Зато имя Гревила Тернера по-прежнему кое-что да значило, поэтому после двух бесплодных попыток что-либо узнать у сотрудников полиции я очутился в кабинете полковника Пауэлла в наименее известной широкой публике части Уайтхолла. Полковник оказался рослым человеком за шестьдесят, с лицом пепельно-серого оттенка, из чего можно было сделать вывод, что единство Империи стоило ему немалых крови и пота.

У него была манера отрывисто говорить и жесткое выражение лица, что нередко свидетельствует о застенчивости.