Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: О любви
Показать все книги автора:
 

«Семья», Тони Парсонс

Часть I

Мир — это хрустящее печенье

1

— Родители гробят первую половину нашей жизни, — сказала мать своей дочери Кэт, когда той было одиннадцать лет, — а дети — вторую.

При этом мать улыбалась слегка натянуто, как бывает, когда человек делает вид, будто шутит, а на самом деле шутить не собирается.

Кэт была очень рассудительным ребенком и тут же решила проверить: каким образом лично она, Кэт, гробит жизнь своей матери? Но времени на это ей не хватило, потому что мать лихорадочно собирала вещи и торопилась как можно быстрее покинуть дом, причем внизу ее уже ожидало черное такси.

Одна из сестер Кэт плакала. Впрочем, может, плакали обе. Но матери не было до этого никакого дела. Потому что в такси ждал человек, который, вне всякого сомнения, любил ее и который обязан был устроить ее жизнь наилучшим образом, то есть так, чтобы все у нее сложилось наконец хорошо.

Мать подхватила чемоданы и сумки и направилась к двери. Детский плач перешел в рыдания. Да, теперь, оглядываясь назад, Кэт могла с уверенностью сказать: рыдали обе ее сестры — только не она сама. Она сидела словно замороженная, с сухими глазами, исполненными невыразимого ужаса.

Дверь за матерью с шумом захлопнулась, и в воздухе повис легкий аромат духов. Разумеется, Шанель № 5 — мать была вполне предсказуема. И тут Кэт внезапно осознала, что из всех женщин, оставшихся в доме, она самая старшая.

Ей было одиннадцать лет, и вся ответственность отныне ложилась на ее плечи.

Девочка оглядела привычный хаос в гостиной, от которого так стремительно бежала ее мать. Повсюду валялись игрушки, еда, одежда. Трехлетняя малышка Меган — толстощекий маленький будда — сидела посередине комнаты и истошно вопила. При этом она ухитрялась одновременно сосать палец и грызть печенье. Интересно, где нянька? Кто разрешил Меган есть печенье перед обедом?

Томная семилетняя Джессика, которая, как подозревала Кэт, являлась любимицей отца, свернулась калачиком на диване и тоже рыдала. А эта-то с какой стати? Вероятно, с той стати, что это было ее привычным занятием. А может быть, оттого, что крошка Меган утащила у Джессики куклу Барби, одетую стюардессой, и при этом сломала кукольную тележку. А может, оттого, что ее мать вот так просто ушла из дома, бросив своих детей на произвол судьбы.

Кэт подхватила Меган на руки и усадила на диван рядом с Джессикой (в конце концов, не все же той воображать себя центром Вселенной!). Потом посмотрела на них и сказала:

— Пошли лучше в окно смотреть, плаксы.

Все трое прильнули к окну, и оказалось, что как раз вовремя: в этот момент черное такси отчаливало от дома. Кэт даже запомнила мелькнувший в окне машины профиль — весьма ординарный мужчина, с виду совершенно не стоящий всей поднятой вокруг него суматохи, — и мать, бросившая напоследок прощальный взгляд на своих детей.

Очень красивая женщина.

И вот, однако, она ушла.

Вместе с ее уходом как-то сразу кончилось детство Кэт. Причем раз и навсегда.

Их отец старался как мог. Все три сестры каждый год писали ему на рождественских открытках одни и те же слова: «Ты самый лучший папа на свете!». Писали с искренним чувством, от всего сердца.

Усердствовали и многочисленные няни, каждая из которых пыталась быть с детьми как можно добрее — даже добрее, чем от них требовалось согласно условиям контракта. И на протяжении долгих лет после увольнения каждая из них посылала своим бывшим подопечным письма — из Хельсинки, из Манилы, бог знает откуда еще. Однако в конце концов даже самые заботливые няни исчезали в пучине собственной личной жизни, а отец… — ну что ж, лучший отец в мире большую часть времени проводил на работе, а остальное время пытался поддерживать себя в форме. Да, он всегда имел безупречные манеры и подтянутый внешний вид. «Он прямо как голливудская кинозвезда!» — восхищенно шептали подрастающим девочкам какие-то незнакомые женщины, отчего Кэт немедленно начинала чувствовать смятение, впадала в панику и безмерно грустила. К роли отца-одиночки этот человек был явно и абсолютно не готов. Впрочем, все трое — Кэт, Джессика и Меган — никогда не сомневались в том, что отец их очень любит, — по-своему, конечно, в какой-то спокойной, улыбчивой и ненавязчивой манере.

В качестве старшей дочери Кэт научилась затыкать дыры и прорехи в хозяйстве, с которыми не мог справиться целый взвод всевозможных нянь и домработниц. Она готовила еду и нянчила сестер, старалась поддерживать в доме чистоту (что по каким-то неписаным правилам, видимо, считалось среди домработниц делом недостойным). Кэт научилась программировать стиральную машину, перестала вздрагивать от ее аварийного писка, когда что-то у нее в этом смысле не ладилось, а через несколько месяцев уже довольно сносно могла разогреть на плите еду, причем перешла с готовых блюд из супермаркета на приготовление собственных. Но главный урок, который твердо усвоила в детстве Кэт Джуэлл, заключался, пожалуй, в понимании того, до какой степени человек одинок в этом мире.

Между тем три девочки подрастали.

Меган была хорошенькой и кругленькой, так что сестры называли ее Пышкой. Ей единственной среди них приходилось постоянно следить за весом. И в школе она прекрасно успевала (кто бы мог подумать?), погружаясь в учебу со всей страстью своей натуры.

Джессика — с мечтательными глазами серны, чувствительная, постоянно готовая или рассмеяться, или расплакаться, совершенно неожиданно превратилась в главный магнит для мужчин. И всегда — во время прогулок или катаний на велосипеде по пригороду, где жили сестры, Джессика искала свою любовь, мечтая о счастливом домашнем очаге.

Ну и наконец сама Кэт, которая очень быстро вытянулась и стала высокой, в отца. При этом она ухитрилась не утратить маленькую девичью грудь и изящную фигурку танцовщицы, а также невыразимое словами чувство брошенности, которое научилась — будучи старшей сестрой — скрывать за внешней уверенностью и безапелляционной манерой поведения.

Все трое отчаянно цеплялись друг за дружку и за отца (который редко бывал дома), дружно тосковали по матери (даже когда дела шли совсем худо) и также дружно ненавидели ее. А тот факт, что у Кэт так и не получилось нормального детства, казалось, занимал всех троих меньше всего.

Кэт любила и отца, и сестер — даже когда те доводили ее до белого каления, но в конце концов с глубоким облегчением уехала от них в Манчестер и поступила в университет: «Я не хлопала за собой дверью, — любила повторять она своим новым друзьям. — Я оставила ее чуть-чуть приоткрытой». И пока Джессика выходила замуж, а Меган переезжала на жительство к любимому парню, Кэт с головой окунулась в учебу, а потом в работу, и даже не задумывалась о замужестве и о том, что пора вить собственное гнездышко, — до такой степени ее мучило отвращение к домашнему хозяйству.

О хозяйстве Кэт знала все. Семейная жизнь ассоциировалась у нее с уходом матери, с пустым холодильником на кухне, с вечно плачущей Джессикой и с Меган, настойчиво требующей «печенья, пе-че-нья!» Семейная жизнь — это вечно пропадающий на работе отец, это мелькающие лица домработниц, торопливо трахающихся со своими бойфрендами где-нибудь в уголке, и постоянное (какое-то неизбывное) отсутствие в доме печенья.

Значительно раньше сестер Кэт познала всю неприглядную сущность тяжелого женского труда: этой бесконечной борьбы за наполнение желудков, за чистоту лиц, белья и задниц и за укрощение домашнего хаоса.

Пусть Меган с Джессикой вьют собственные гнезда. Кэт желала одного — поскорее вылететь из гнезда и спокойно покружить на свободе. Впрочем, она была достаточно мудрой, чтобы понимать, что ее рассуждения далеко не безупречны и представляют собой не жизненную философию, а скорей последствия душевной травмы. В студенческие годы она злобно нападала на свою мать за все, что было у нее в детстве украдено.

— Ну, какая из тебя мать? Какой вообще из тебя человек?

— Родители гробят…

— Ах, смени пластинку! — неожиданно громко крикнула Кэт, так что Меган с удивлением посмотрела на сестру, а Джессика приготовилась расплакаться. Они сидели в кондитерской на улице Сент-Джон, где люди вокруг говорили в основном на французском языке и пожимали плечами на галльский манер. — Ты была нашей матерью, — продолжала Кэт, — ты обязана была выполнять свой материнский долг. Про любовь я не говорю, но, дорогая мамаша, хотя бы соблюдение элементарных человеческих приличий! Неужели мы требовали слишком многого?

Теперь Кэт уже кричала.

— Не надо волноваться, моя дорогая, — ответила мать, спокойно потягивая длинную сигарету и разглядывая молодого официанта, который в этот момент ставил перед ней тарелку с шоколадным тортом. — Когда-нибудь наступит день, и ты сама возненавидишь своих детей.

«Никогда, — подумала Кэт. — Да чтобы такое случилось? — Никогда!»

 

Когда Джессика убедилась, что ее муж удобно устроился перед телевизором и приготовился смотреть футбольный матч, она забралась в его кабинет и начала рассматривать фотографии Хлои.

Это превратилось в навязчивую идею. Несколько фотографий, которые особо нравились мужу, стояли на столе в серебряных рамках, но большая часть в беспорядке теснилась на книжной полке, а самые последние, только что полученные из печати, лежали тут же, в фирменном конверте с еще не оборванной квитанцией.

Джессика потянулась к конверту, но затем, внезапно испугавшись, прислушалась. Диктор по телевизору бодро произнес: «Так держать!» Значит, все в порядке, и в ближайший час или два ее муж Паоло вряд ли поднимется с дивана. Тогда женщина снова взялась за конверт.

Вот Хлоя в парке на детских качелях, ротик широко раскрыт, в глубине его виднеется молочный зубик. Вот Хлоя с глазами-бусинками, как у серны, после вечернего купания завернутая в детский махровый халатик с капюшоном — вроде тех, которые боксеры носят, когда идут на ринг. Вот Хлоя сидит на мускулистых руках своего отца — младшего брата Паоло Майкла, и вид у нее при этом исключительно самодовольный.

Хлоя. Малышка Хлоя.

Ненавистная малышка Хлоя.

Где-то в глубине души Джессика понимала, что должна быть благодарна. Другие мужчины яростно атаковали интернет-сайты под названиями типа: «Абсолютно новые горячие потаскушки», или «Непослушные голландские девчонки ждут, когда их хорошенько взгреют», или «Тайские малолетки теперь предпочитают пожилых западных мужчин». Между тем, в сердце Паоло конкуренцию Джессике составляла только малышка Хлоя, дочка его брата, который женился на японке по имени Наоко. Да, Джессика понимала, что должна чувствовать себя счастливой. И, тем не менее, любая фотография Хлои действовала на нее так, словно в сердце вонзали острый нож. И стоило Паоло начать восхищаться своей маленькой племянницей, как Джессика чувствовала потребность занять оборонительную позицию, и ей очень хотелось поколотить своего мужа, или закричать, или то и другое вместе. Как может такой умный и сообразительный мужчина быть в то же время таким бесчувственным?

— Майкл говорит, что у Хлои такой возраст, когда она все тащит в рот. Майкл говорит — представляешь, Джесс! — что она весь мир считает хрустящим печеньем!

— Хм, — пробурчала Джессика, вглядываясь в фотографию Хлои. Девочка сидела с выражением полнейшего безразличия на лице, которое было измазано чем-то жирным. — По-моему, все евразийские дети очень хорошенькие. — Мстительная интонация в голосе, пауза ради желаемого эффекта. — Прямо хоть сейчас на детское шоу, не правда ли?

Паоло, никогда не любивший склок, и на этот раз промолчал. Не глядя в глаза жене, он собрал фотографии Хлои и положил в верхний ящик стола, понимая, что Джессика все равно их там найдет. А Джессика прекрасно знала, что муж сам в глубине души чувствует себя уязвленным оттого, что его младший брат стал отцом раньше него. Они оба чувствовали себя уязвленными, однако в разной степени. Для него это не было вопросом жизни и смерти.

Джессика ненавидела себя за такое поведение, но ничего не могла с собой поделать. В некотором смысле она сама обожала Хлою. Но именно Хлоя постоянно напоминала ей о том, что ее собственный ребенок все еще не родился, несмотря на годы попыток. Она стала противна самой себе.

Чтобы завести ребенка, Джессика оставила работу. Для нее, в отличие от сестер, карьера никогда не значила слишком много. Работа была всего лишь способом свести концы с концами и (что еще важнее) способом встретить мужчину, с которым стоило провести жизнь. И вот однажды так случилось, что у нее сломалась машина, а ее будущий муж (тогда, когда Паоло работал таксистом, и они с братом еще не организовали собственный бизнес) притормозил и предложил помощь. Сперва Джессика решила, что это просто какой-то нахал, но он был столь робок, что едва смел взглянуть ей в глаза.

— Разрешите помочь?

— У меня лопнуло колесо.

Он понимающе кивнул головой и достал из багажника сумку с инструментами. И тут в первый раз она увидела на его губах эту улыбку.

— На работе мы говорим в таких случаях «спустила шина».

Они поженились очень скоро. Через три года после свадьбы Джессика ушла с работы.

В последний день на работе (она работала в рекламном агентстве в Сохо) все сослуживцы провожали ее — с воздушными шариками, шампанским и тортом, в центре которого красовалась открытка с аистом. Все поставили на ней свои подписи. В трудовых буднях Джессики это был, вне всякого сомнения, самый лучший день. Многие коллеги до этого ни разу не сказали ей ни слова, а тут все ее окружили, наперебой поздравляли, а кто-то даже посоветовал пить поменьше шампанского.

— Ну, ты понимаешь, в твоем положении…

— О, я пока еще не беременна, — скромно ответила Джессика, но в атмосфере прощального вечера от этих слов что-то словно надломилось.

Она продолжала радостно улыбаться — счастливая и гордая будущая мамаша, — с интересом рассматривая открытку с аистом, но почему-то постаралась покинуть коллег как можно быстрее.

Тогда Джессике как раз исполнилось двадцать девять лет. Единственное, что остановило их с Паоло от зачатия ребенка сразу же после слов пастора «А теперь, жених, поцелуйте свою невесту», — это только что начатый братьями совместный бизнес. Тогда им было не до детей. Но прошло три года, бизнес неожиданно начал приносить прибыль (да и Джессика была близка к тому, чтобы разменять четвертый десяток), и время для ребенка наступило самое подходящее. Только никто почему-то не удосужился спросить об этом самого ребенка.

Три года прошли в бесконечных попытках. Сперва им казалось, что все должно получиться очень легко. Но со временем с этой иллюзией пришлось расстаться. Оказалось, что легко теперь никому ничего не дается. Даже секс. Сколько было переосмыслено за эти три года! Сколько изучено медицинской литературы! Сколько перепробовано хитроумных решений! Но вновь у Джессики начинались месячные (со всеми этими жуткими болями, от которых не спасал ни один обезболивающий препарат в мире), и оба супруга чувствовали себя полными неудачниками.

Эти парализующие месячные! Когда они приходили, Джессика ощущала себя абсолютно одинокой. Разве можно описать мужу эту изматывающую, доводящую до умопомрачения боль? С чем он сможет ее сравнить? Ведь болей на свете бывает великое множество. Кроме месячных, существуют и другие виды боли. Куда ни кинь, везде клин.

Теперь даже фотографии племянницы доводили Джессику до истерики. Однажды женщина зарыдала в супермаркете — на этаже, где продавались детские вещи. Она бросилась в туалет. Ей показалось, что она сходит с ума. Но нет, дело было не в сумасшествии. Вытерев глаза бумажным полотенцем, Джессика внезапно поняла, что именно такое состояние называют «разбитым сердцем».

Нельзя сказать, чтобы в прошлом все в ее жизни шло гладко. Однажды и ей, еще до Паоло, пришлось получить от мужчины весьма чувствительный удар. Однако ни один мужчина в мире не может нанести женщине более сокрушительного удара, чем ее неродившийся ребенок.

Раньше Джессика полагала, что зачатие — простая техническая процедура, ведущая к желанной беременности и полноценному материнству. А теперь, после стольких лет безуспешных попыток, каждую свою овуляцию она сравнивала с требованием банка вернуть просроченный кредит, причем денег на оплату кредита у нее каждый раз не было.

Раньше им с Паоло казалось, что они навеки останутся молодыми и страстными любовниками, но теперь (каждый раз), когда тест на овуляцию показывал, что для зачатия наступило подходящее время, они мрачно терлись друг о друга, словно преступники в шахтах, выполняющие тяжелую социальную повинность.

Сегодня утром Джессика привычно помочилась в маленькую пластиковую трубочку и увидела, что сорокавосьмичасовое окно, подходящее для оплодотворения, открылось. Значит, ближайшие две ночи — это ее ночи, лишь бы Паоло проявил себя наилучшим образом. Она чувствовала себя так, словно стоит на пороге судьбоносных свершений, — или сидит в приемной у зубного врача.

Вечером Паоло с пивом в руке устроился на диване с намерением посмотреть ежегодное лондонское дерби. Когда Джессика вошла в комнату, он окинул ее таким взглядом, что она ощутила сладкий укол в сердце. Пусть их семейная жизнь протекала теперь несколько рутинно, словно они выполняли скучные обязанности, а не собирались дать начало новой жизни, все же Джессика продолжала любить своего Паоло. И вид его красивого, благородного лица заставлял ее сердце радостно сжиматься.

— Я не знаю счета, — предупредил он, потягивая пиво. — Если ты знаешь, мне не говори.

Она и впрямь знала, что скачки прошли с нулевым счетом — типичный результат сумрачного лондонского дерби, но оставила свои знания при себе.

— Я ложусь спать, — объявила она.

— Что я говорил! — воскликнул комментатор в телевизоре.

— Хорошо, — пробормотал Паоло, не отрываясь от экрана.

— Ты бы не очень нажимал сегодня на эту жидкость, — продолжала Джессика, кивая на бутылку с пивом в его руках.

Паоло вспыхнул.

— Ясное дело!

— Потому что… ну, в общем, ты от него устаешь.

Она сказала это с несколько натянутой усмешкой, словно человек, который делает вид, будто шутит, а на самом деле шутить даже не собирается. Именно так, подумала Джессика, наша мать всегда сообщала нам не очень приятные новости. Глупая старая корова.

— Ясное дело, — с готовностью подтвердил Паоло, откладывая в сторону бутылку. — Я поднимусь вслед за тобой.

— Я восхищен духом этих юнцов! — взахлеб продолжал вещать комментатор. — Уж они-то никогда не сдадутся!

Что-то подсказывало Джессике, что расслабляться ей ни в коем случае нельзя. Потому что вдруг ребенок никогда не родится? Что тогда? Она не знала, как она сможет выдержать этот удар, или какая жизнь начнется у них с Паоло, если окажется, что их брак бесплоден. Ведь он тоже хотел иметь детей со всей страстью, на какую способен мужчина (и которая была, разумеется, совсем не той страстью, с какой хотела иметь детей она). Но что будет с их браком, если разочарование навеки поселится в доме, как безнадежно больной жилец?

— Жду тебя в спальне, — сказала Джессика.

— Иду, Джесс, — ответил Паоло, стараясь не глядеть ей в глаза.

Она всегда умела смутить его. И сегодня предстоящий секс показался ему экзаменом, к которому он совершенно не подготовился.

— О господи! — воскликнул комментатор. — С таким интервалом ему никогда не вырваться вперед!

 

Из высокого окошка на рабочий стол падал золотой луч солнца. Меган оторвалась от компьютера и обвела взглядом потолок своего крошечного кабинета. Ей показалось, что она заперта тут, как в тюрьме, причем ключи кто-то выбросил. За окном расстилался другой мир, но что это был за мир, она уже успела забыть. Тем не менее, Меган очень любила этот кабинет — первое нормальное рабочее место на ее первой настоящей работе. Каждое утро, входя сюда, она ощущала радостную дрожь. Мысленно улыбнувшись, Меган встала из-за стола и взобралась на вращающееся кресло. Эту операцию она проделывала с достаточной ловкостью.