Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Эротика
Показать все книги автора:
 

«Аквариум», Томми Байер

После аварии я стал другим человеком. Дружеские связи разбились о недостаток слов. Просто болтать я разучился и либо вовсе не отвечал на вопросы, либо чересчур близко к сердцу принимал пустяковые замечания. Тогда все на несколько секунд умолкали и, лишь преодолев неловкость, возвращались к плетению словесных кружев, предназначенных исключительно для выражения взаимной симпатии. Я не мог не только понять их, но даже просто слушать. Как бессмысленную музыку в магазинах, туалетах и саунах.

Я чудом вывернулся из-под косы смерти, но ценность жизни для меня не увеличилась, мне было все равно. Брешь, оставшаяся на том месте, где прежде был я, затянулась бы без особых проблем. Скупые слезы нескольких человек; мебель, переставленная домовладельцем; выброшенная на помойку одежда; пластинки и диски, сданные в секонд-хэнд; попавшие к букинисту книги и письма — их, конечно, не выбросишь, но можно упаковать в коробку, которую никто больше никогда не откроет. Постепенно мое имя перестало бы возбуждать любопытство. Меня больше не было, но мир ничего не потерял.

Ощущение одиночества мне нравилось. Если меня и тянуло к людям, то только к незнакомым. Я наблюдал за ними, будто из прикрытия: в кино, ресторанах, кафе. Время остановилось, потому что я больше ничего не ждал. И еще — страшная усталость. Вот, значит, что такое свобода. По крайней мере одна из ее разновидностей — моя.

 

Взявшись за карандаш еще в больнице, я обдумал, как перестроить квартиру. В полном согласии с собственными эстетическими предпочтениями, которые прежде, игнорировались, решился наконец воплотить в жизнь все, что считал красивым. Белая плитка, бледно-розовый пол, массивная сантехника в ванной, кухня из натуральной березы, встроенные шкафы с утопленными в стену дверцами из вишни и латунными ручками. Никаких компромиссов в деталях. Каждому предмету мебели, каждой лампе, розетке, дверной ручке я уделял столько времени, сколько было необходимо, чтобы подобрать именно то, что идеально вписывается в общую картину. Многие вещи делались на заказ, причем от некоторых пришлось впоследствии отказаться, когда выяснилось, что их размер, структура или рисунок диссонируют с окружающей обстановкой.

Я приобрел несколько белых полотен хорватского художника, как нельзя лучше соответствовавших мягкой чистоте целого, и понял, что мне удалось создать оазис покоя и метафизической углубленности. Интерьер, высвобождающий дух и успокаивающий биение пульса.

Покой был столь величествен, что у меня ни разу не возникло желания потревожить его музыкой. Я снял со стены колонки, раз и навсегда отдав предпочтение наушникам, если уж захочется что-нибудь послушать. Теперь такое случалось редко. Ведь на протяжении почти двадцати лет музыка лилась через меня непрерывным потоком. Требовалась пауза.

 

Привыкнуть к тишине оказалось непросто. Разрабатывая пальцы, я часами стоял у окна и наблюдал за жизнью соседей. Завидовал, что у них есть дела, которые нужно сделать: свозить кошку к ветеринару, ровно в час дня накрыть стол к обеду, забрать из ремонтной мастерской телевизор до начала матчей Лиги чемпионов, — они все время спешили, и это привязывало их к жизни. Меня не привязывало к жизни ничто.

Постепенно я привык. И просто ждал. Какого-то знака — знака, что пришло время снова в полную силу вырабатывать адреналин и отправляться на поиски смысла. Пока смысл был только в том, чтобы растягивать поврежденные связки, укреплять ослабевшие мышцы, существовать.

Тренажер состоял из четырех клавиш, ручки и натянутой между ними пружины, напряжение которой можно было постепенно усиливать. По своей механике он напоминал сумки, которые в прежние времена висели на груди кондуктора. Нажатием клавиши высвобождалась монетка, падавшая в подставленную ладонь словно выигрыш. В детстве мне это очень нравилось. Я протягивал кондуктору монету в две марки, а взамен получал целых четыре монетки: одну марку и три медные. И чувствовал себя богаче, чем прежде.

У себя на шестом этаже я подолгу стоял у окна, глядя вниз, на перекресток, или в окна соседей и размышляя о самых неожиданных вещах — невозможно ведь совсем ни о чем не думать. Я по крайней мере не умею. Разве только если слушаю музыку. Но и тогда перед глазами постоянно встают образы музыкантов, инструментов, залов, а это тоже мысли.

К примеру, я раздумывал, как могла себя повести одна из женщин, виденных мной на многочисленных порносайтах в Сети, если бы кто-нибудь ее узнал. Послушайте, девушка, ведь это вы засовывали себе чудовищный огурец, ну просто отпад, и вам не было больно? Интересно, доставил бы ей удовольствие мой вопрос? Что бы она сделала? Улыбнулась? Быстро-быстро заморгала от удивления? Или все они настолько тупы, что даже не рассматривают такой возможности? Или наоборот, достаточно умны и рассуждают примерно так: почему из нескольких тысяч женщин, которые обнажаются перед миллионами мужчин, узнать должны именно меня?

О мужчинах я почему-то не думал.

Иногда я размышлял об «аквариуме», называя так мысленно квартиру напротив, пустовавшую уже почти два месяца. В первое же воскресенье после того, как съехали прежние жильцы, пара голубых, там долго крутилась платиновая блондинка лет пятидесяти с хвостиком. Из тех, у кого дома пудель и парчовые портьеры. Она диктовала своему прилизанному помощнику, неотступно следовавшему за ней, длинный список того, что необходимо переделать. Если туда въедет она, подумал я, об этих окнах можно забыть. Но потом понял: она — хозяйка квартиры. По какой-то презрительной торопливости ее движений я догадался, что блондинка не собирается тут жить, просто хочет сделать небольшой ремонт и поскорее снова сдать квартиру.

Через несколько дней там и в самом деле появились двое рабочих и принялись наводить глянец. Сняли ковролин, настелили паркет, установили новую белую кухонную мебель, стены в ванной выложили красивой светло-зеленой плиткой. Столь тонкого вкуса я от этой дамы никак не ожидал и мысленно попросил у нее прощения за пуделя и парчовые портьеры.

«Аквариум» представлял собой длинную стеклянную галерею. Стена, доступная моему взгляду, почти целиком состояла из окон высотой от пола до потолка. Спальня, гостиная и кухня огромными окнами были обращены ко мне. Через широкие раздвижные двери каждое из этих помещений соединялось с холлом: когда двери были открыты, просматривались ванная, туалет и прихожая. Такая планировка мне очень нравилась. По сути, «аквариум» был маленьким коттеджем, возведенным высоко над городом, на крыше.

Я с нетерпением ждал, кто же там поселится. Время от времени в «аквариум» приходили люди в сопровождении старой хозяйки, но цена ли была слишком высока или их не устраивало что-то другое, только вот уже несколько недель ничего нового не происходило.

Я переусердствовал с тренировками. Однажды вечером пальцы вдруг потеряли чувствительность, и я едва удержался, чтобы с силой не хватить ими по стене — так меня разозлило, что они не чувствуют боли, а двигаются словно механические детали на хорошо смазанных подшипниках. Кажется, тогда у меня кровь застыла в жилах от страха. А ведь я мог вообще остаться в инвалидном кресле.

Если бы молодой врач (позднее, когда я познакомился с ним, показавшийся мне чересчур заносчивым) не решился прооперировать меня в ту же ночь, я бы так и остался парализованным ниже четвертого позвонка. И половина моего тела — причем, вероятно, лучшая — состояла бы из таких вот бледных мертвых членов.

Ортопед предупреждал: тренироваться по часу в день и прекращать, едва почувствую боль. Но я нетерпелив: когда хочу чего-то достичь, ждать не могу. Я принялся за собственные пальцы не зная удержу и переборщил с нагрузкой. Теперь вместо них было нечто аморфное.

Подавив страх, я отправился в кино. Весь фильм сдерживался изо всех сил, стараясь не шевелить пальцами чаще чем раз в десять минут, и когда снова вышел на улицу и зажмурил глаза от яркого апрельского солнца, они, по моим ощущениям, больше походили уже не на свербящие колбаски, а на обыкновенные ватные тампоны.

Ортопед сказал, что если бы я играл на фортепиано, то нагрузка распределялась бы более равномерно. Рано или поздно, пояснил он, пальцы станут почти такими, как прежде. Нужно только терпение. А вот его-то у меня и не было. Вообще-то я упорный, могу годами идти к одной цели, но с терпением — беда. Если уж разжигаю огонь, он должен загореться сразу.

*  *  *

В «аквариуме» что-то изменилось. Некоторое время я стоял у окна, думая об увиденном фильме и разглядывая тени, ставшие теперь, когда солнце за Целендорфом[?] клонилось к закату, заметно длиннее, пока вдруг не заметил, что раздвижные двери «аквариума» открыты. А в кухне появился яркий полиэтиленовый пакет. Что-то меняется, решил я, размышляя о том, кого бы я хотел увидеть в этой квартире.

Главное, чтобы это был человек со вкусом, который не загромоздит изящные помещения чудовищной старой мебелью или псевдопродвинутым дерьмом из хрома, кожи, стекла и лака. Хорошо бы архитектор, способный почувствовать, чего требуют эти комнаты, и купить новую мебель. И конечно же, с молодой симпатичной женой, которая будет весь день готовиться к возвращению усталого супруга, принимая солнечные ванны, натирая тело всевозможными кремами и занимаясь аэробикой.

Последняя мысль невольно вызвала усмешку, но я все-таки успел заметить, как ускользающая полоска солнца поблекла на паркете. Равномерный полумрак смягчил резкую границу между светом и тенью. Я продолжал раздумывать о будущих жильцах. Меня, пожалуй, вполне устроила бы парочка влюбленных лесбиянок. А почему бы уж тогда не порностудия? Моя половая жизнь давно проходила без партнеров. После Шейри. О ней я старался не думать.

Я взял в руки книгу, но мне никак не удавалось прочесть и двух фраз, а вот диск с записью «Anime salve»,[?] который я тем временем вставил в плейер, своей взвешенной страстностью задевала определенные струны моей души, и в конце концов я отдался звукам, воскрешая в памяти Шейри; она явилась из небытия, чтобы снова улететь прочь. Мне не пришлось даже закрывать глаза, так отчетливо, повинуясь музыке, ее образ наслаивался на безрадостную действительность.

Ее густые темные волосы до подбородка, большой рот с маленькой щербинкой между передними зубами, заметной, когда она улыбалась, серые глаза, легко превращавшиеся в щелочки, — Шейри любила эту гримаску: будто, прищурившись, она смотрит на солнце, — ее странная привычка тихонько посапывать, когда она глубоко задумывалась или пребывала в растерянности, широкие бедра, длинные ноги, узкие плечи и крошечные груди, ее длиннющие пальцы, которые легко взяли бы дециму на фортепиано. Но она не играла на фортепиано. Только пела. Шейри была одной из «певчих птичек».

Карел называл их певчими птичками, а когда никто не слышал, то и певчими сучками. Он обожал говорить подобные вещи, потому что я терпеть этого не мог, провоцировал меня, потому что считал ханжой. Но эту женщину мы с ним оценили одинаково. Есть такие глупые курицы, которые в присутствии продюсера постоянно освежают помаду на губах, обещают все, что угодно, и старательно выполняют обещания, едва лишь представится шанс несколько раз проорать «у-ух» в следующей записи. Они только и мечтают что сделать карьеру солистки на удовлетворенном похрюкивании одного из сильных мира сего, одетого в кожаные штаны. Сколько раз кто-нибудь из нас, ничего не подозревая, открывал дверь в аппаратную, или в туалет, или в прихожую и упирался взглядом в прыщавую задницу продюсера, которого как раз обслуживала такая вот «певчая птичка». Сам я никогда не пользовался их услугами, хотя как звукоинженер и совладелец студии занимал достойное место в списке возможных «карьерных буксиров». Ни разу не обманул я Сибиллу — просто потому, что не хотел ставить под угрозу наши отношения. Хотя вообще-то мы с ней тогда уже настолько отдалились, что периодически читали друг у друга в глазах искреннее удивление: «А кто это? И что этот человек делает в моей ванной?»

 

— Я, кажется, не невидимка! — В полной тишине студии, необходимой, чтобы сконцентрироваться на двух особенно сложных звуковых модуляциях, раздался вдруг голос Шейри.

— Что? — переспросил я, не поворачивая головы в ее сторону, хотя прекрасно знал: она сидит на краешке кушетки и листает один из музыкальных журналов, разбросанных у нас повсюду. «Подтирки трахальщика аппаратуры» — в лексиконе Карела. Разумеется, он имел в виду меня. Это я был трахальщиком аппаратуры, всегда готовым отловить лишний децибел.

Я был уверен, что это она, и даже догадывался, что именно она делает, ведь я, оставаясь невидимым, наблюдал за Шейри неотрывно. На протяжении всех последних шести дней и ночей, которые она провела здесь.

— Может быть, я существо низшее, с которым полноценным людям вроде тебя общаться зазорно?

Она решила заставить меня заговорить. Часы на пульте показывали, что скоро три, гитарист и продюсер давно убрались на дискотеку, а я продолжал работать — микшировал звук, подбирая параметры для хора. Голос Шейри на четырех каналах не отпускал меня. Никогда еще я до такой степени не подпадал под чары человеческого голоса.

Шейри растворилась в темноте, эта «певчая птичка» из низших. Я не позволил себе поддаться очарованию — просто она решила на мне попрактиковаться. Презрение к «хористочкам» сдерживало меня, и сдавать позиции не хотелось. Я молчал.

— Может, от меня плохо пахнет? — Она говорила расслабленно и спокойно, вызов, звучавший в ее словах, совершенно не соответствовал интонации.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — бросил я, еще настойчивее терзая дисплей, пока до меня не дошло, что такое поведение, вообще говоря, смешно. Тогда я поднял голову и посмотрел ей в глаза.

— Ты знаешь сам, — сказала она.

— А может, все-таки дашь мне спокойно поработать?

— Нет, не выйдет.

Я снова склонился над пультом и погрузился в изучение матрицы группы подпевки, которую только что получил, разложив звук по четырем каналам. Но вместо разветвлений на дисплее видел только ее серые глаза, устремленные на меня. Она продолжала:

— Ты здорово работаешь с моим голосом, правда. Никому из звукоинженеров не удавалось до такой степени его почувствовать. Погоди, насколько я понимаю, ты отдельно занимаешься хором, прежде чем приступить к микшированию? Необычный подход. А вот меня замечать упорно отказываешься. Почему?

— Лично к тебе это не имеет никакого отношения, — возразил я, не поднимая глаз, — ты поешь действительно здорово, я просто… — не зная, что сказать, я схватился за нос, это всегда помогает мне думать, — в восторге.

Она молчала.

— От тебя не пахнет.

Ни слова в ответ.

— Мне просто хотелось, чтобы ты меня не видела.

Понятия не имею, с чего это я так разговорился.

Откуда-то вдруг взялась последняя фраза, я произнес ее, и она разрослась, потеснив тишину.

Шейри встала, приблизилась к двери, выключила свет в аппаратной и вышла из комнаты. Наверное, обиделась и уехала в отель, подумал я, но потом увидел короткую вспышку света в комнате для гостей — дверь открылась и закрылась вновь. Откинувшись на спинку стула, я ждал.

В студии зажегся свет. Узкий конус света от лампы на потолке выхватил из темноты микрофон и пюпитр, как в театре, погрузив остальное пространство, очерченное четкими границами, в еще более непроглядную тьму. Галогеновые лампы всегда нравились мне, и я обвесил ими всю студию. Иногда у меня получается создать нужное настроение при помощи одного только света — если я чувствую, что дело того стоит.

Утащив во тьму пюпитр и микрофон, Шейри посмотрела прямо на меня — конечно, она не могла меня видеть, я сидел почти в полном мраке: горела только контрольная лампочка, да светился дисплей — и начала раздеваться. Ни с того ни с сего. Будто собиралась принять душ. В этом световом конусе.

Расстегнула свой темно-серый топ и стянула его с плеч. Мне показалось, в ее глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но я не уверен. Потом стянула брюки вместе с трусиками и не хуже любой стриптизерши выбросила за пределы светового конуса, словно там стояла камеристка: просто вытянула на мгновение руку и разжала пальцы. Я скорее угадывал ее движения, чем видел их, но был настолько зачарован ее жестом, что не мог отвести глаз от снятой одежды, и по-настоящему увидел обнаженное тело, только когда она вернула руку в круг света. Шейри стояла и смотрела в пустоту. А я должен был смотреть на нее.

Не знаю, сколько времени длилось это странное представление. Не спуская с нее глаз, я наконец заставил себя наклониться вперед, нажать кнопку громкоговорителя и спросить:

— Зачем ты это делаешь?

— Сама не знаю, — донесся до меня ее голос: включенными остались только два дальних микрофона. Она продолжала стоять. Я снова откинулся на спинку стула.

Кожа у нее была белая, а груди именно такие, как я представлял: крошечные, трогательные, совсем детские холмики. Волосы на лобке напоминали не треугольник и не овал — нечто среднее; бедра были заметно шире, чем плечи. Очень красивый недостаток.

— Достаточно, — сказала она и, сделав шаг, оказалась за пределами конуса, растворилась во тьме.

 

Через две-три минуты, когда вернулась в аппаратную, она была полностью одета, но свет включать не стала. Устроилась на том же месте, в углу на продюсерской кушетке, и закурила. Обычно я не разрешаю здесь курить: дорогому электронному оборудованию дым ничуть не более полезен, чем мне самому, — но ничего не сказал, напротив, наклонился, зацепил одну из пепельниц, на всякий случай валявшихся под моим пультом, и подтолкнул по полу к ней. Она поймала ее ногой и тут же попыталась стряхнуть пепел, хотя после первой затяжки стряхивать еще было нечего.

— То, что нужно? — спросила она.

До меня не сразу дошло:

— Ты о чем?

— Ты сказал: было бы лучше, если бы я не могла тебя видеть. Ты это имел в виду? Ты видишь меня, а я тебя не вижу, ведь верно?

Я не нашелся что ответить. Схватился за нос и некоторое время слушал, как она вдыхает и выдыхает дым.

— Понятия не имею, — произнес я. — Но спасибо за красивое зрелище.

— Боже, как официально. — Она затушила в пепельнице сигарету.

 

Диск закончился, а я так ничего и не слышал. Я вынул его, положил обратно в коробку и задумался, не поставить ли другой, но потом решил выключить плейер и снял наушники. В конце концов, ничего удивительного, что Фабрицио де Андре не смог отвлечь меня от мыслей о Шейри. Они бы составили прекрасный дуэт. Ее чистый, какой-то даже старинный голос с металлически-белым звучанием прекрасно наложился бы на его чувственный баритон.

Внизу, на улице, горели фонари, людей почти не было. Только изредка проезжал какой-нибудь автомобиль. Я взял в руки тренажер, но тут же отложил его. Недавняя потеря чувствительности слишком сильно напугала меня.

Работа на компьютере, наверное, почти так же полезна, как и игра на фортепиано, пришло мне в голову. Нужно печатать какой-нибудь текст. Только какой? Я стоял у окна, растягивая пальцы, и вдруг подумал, что это мог быть не просто дневник, а своего рода план действий.

Я сел за компьютер и запустил Word. Написал вверху страницы: «Что делать?», сохранил файл и открыл новый. Его озаглавил «С чем покончить?» и тоже сохранил. Хоть какое-то начало.

 

С четверть часа просидев перед страницей, вверху которой стояло «Что делать?», я добавил одно-единственное предложение: «Шевелить пальцами», сохранил этот файл и открыл другой — «С чем покончить?». Здесь мне удалось достичь большего — возникли два новых предложения:

«Не употреблять больше слова «кобель»».

«Не быть таким высокомерным с окружающими (исключение — мужчины в шляпах моложе шестидесяти)».

Теперь у меня появилась идея, как продолжить первый документ, и я снова открыл этот файл, добавив:

«Читать».

Некоторое время я просто сидел, тупо глядя на экран, пока мне не стало ясно, что все это — полная ерунда. Писать — да, это может доставлять удовольствие, но давать себе подобные задания — глупость. Если я надеюсь таким образом развлечься, придется придумать что-нибудь получше.

 

Итальянка убрала со стола. Жаль, я пропустил самое интересное. Обычно я старался уловить момент, когда семья с четвертого этажа садится за стол: порой они являли собой удивительное и очень забавное зрелище. Мне нравилось наблюдать, как они запихивают в рот еду и при этом все четверо болтают. Я часто замечал, что мать, дочь, отец и зять говорят одновременно — разумеется, ни слова не слыша из того, что говорят остальные. Наверное, там царит полная какофония, совершеннейший бред. Если, конечно, исходить из того, что язык — это средство, позволяющее объясняться с другими людьми. Лично я исхожу именно из этого.