Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Триллер
Показать все книги автора:
 

«Эксгумация», Тоби Литт

Посвящается родителям

Нет, на насилие полагаться нельзя.

Группа Low, из песни «VIOLENCE»

1

— Алло, Конрад? Это Лили. Привет. Да. Хорошо, что я вспомнила номер. Как дела? Правда? Это обнадеживает. Слушай, я тут должна была поужинать кое с кем, но меня обломали. А столик в ресторане уже заказан. «Ле Корбюзье», в Сохо. Знаешь, где это? Угу. Да, но кухня там просто отличная, и нам в любом случае давно пора увидеться, сам знаешь. Нужно кое-что обсудить. Ты же сам просил. Так вот, почему бы нам не встретиться сегодня, в общественном месте — по крайней мере, попробуем получить от этого удовольствие. Ну, положение у нас не из лучших, ты ведь понимаешь. Обещаю не разрыдаться, если ты не заплачешь первым. Конрад, я пошутила! Боже! Значит, в восемь? А может, зайдем сначала в бар, выпьем? Да ты что?! Послушай, это снова была шутка. М-м-м. Ты прав. Хорошо. Угу. Да, есть немного. Я принесу. Бог мой! М-м-м. Ну все, пока.

 

Звонок Лили застает меня в аппаратной канала «Дискавери». Рядом со мной сидит здешний видеотехник Крис — мне иногда кажется, что так зовут всех видеотехников Англии, — и хитро улыбается, всем своим видом показывая, что мой разговор с Лили его совершенно не интересует.

Мы монтируем шестой из семи устрашающих анонсов для ежегодной «Акульей недели». На мониторе перед нами застыла Большая белая акула, кадром раньше отхватившая от правого бедра аквалангиста кусок размером с арбуз.

Материал о нападении акулы на человека в окончательный вариант, конечно, не войдет, потому что ролик будут крутить в самое лучшее время, но нам с Крисом нравится смаковать этот кровавый эпизод — кадр за кадром, вперед-назад, в сверхмедленном режиме.

Когда раздается звонок, мы как раз решаем, то ли ограничиться бесплатным кофе из автомата в коридоре, то ли спуститься в закусочную за обедом на вынос, а стоп-кадр с распахнутой пастью Большой белой акулы служит нам своеобразным «скринсэйвером».

Разговаривая с Лили, я даже не пытаюсь притвориться, что у меня были другие планы на вечер.

2

По дороге в ресторан я изо всех сил стараюсь гнать мысли, что мне предстоит первая встреча с Лили после того, как она меня бросила.

Поворачивая на Фрит-стрит, я все еще в относительном порядке.

Я думаю: вот сейчас я сяду с ней за один столик. Мне придется выбирать блюда из меню. Как будто это меня волнует. Как будто меня волнует еда или рестораны.

Меня волнует только она. И наши отношения.

Лили уже на месте — стоит у стойки бара на первом этаже и флиртует с барменом. Выглядит она, как всегда, потрясающе. На ней платье, которое я раньше не видел — наверное, новое. Я знаю все ее платья, даже те, которые она ни разу не доставала из шкафа.

Похоже, у нее к тому же новые духи.

— Привет, Костюмчик, — говорит мне Лили.

Это ее старая шутка, которая в нынешней ситуации вдвойне обидна: у меня только один костюм, и, когда мы встречались в центре, чтобы отправиться на какую-нибудь из тех стильных вечеринок, куда Лили постоянно приглашали и где меня едва выносили, она обычно здоровалась с костюмом, а не со мной — по ее словам, я служил лишь для того, чтобы оживлять собой одежду (и даже это мне не слишком хорошо удавалось — у других могло бы получиться гораздо лучше).

Когда до меня доходит смысл ее приветствия, мне становится плохо: Лили потеряла право так шутить. Чтобы снова получить это право, она должна сначала вернуть меня в свою жизнь. Что, конечно, пока не исключено. Может быть, именно поэтому она и хотела меня видеть.

— Привет, Платьице.

— Что, нравится? Новое — от «призрака».

К нам подходит метрдотель. Он обращается к Лили:

— Боюсь, вам придется подождать минуту-другую, пока столик будет готов.

— Хорошо, — с улыбкой отвечает она.

3

Лили — актриса. На сегодняшний день свою самую известную роль она сыграла в серии рекламных роликов.

В каждом ролике героиня Лили (Вита) переодевается то шаловливой горничной, то бойкой школьницей, то спортсменкой-нимфоманкой, то затянутой в кожу «госпожой» с хлыстом и раз за разом пытается убедить своего коренастого симпампушу мужа (Геркулеса) попробовать на завтрак обогащенные витаминами овсяные хлопья. В какой бы стереотипный образ соблазнительной женщины она ни перевоплощалась, финал рекламы никогда не меняется: как только Вита выдает свой коронный вздох разочарования и с грохотом захлопывает за собой дверь кухни, Геркулес с хитрым видом демонстрирует зрителям огромную тарелку витаминизированных хлопьев, которую он все это время прикрывал своим обязательным атрибутом — газетой. Затем он с подкупающей развязностью поворачивается к камере, обаятельно подмигивает и начинает жадно наворачивать хлопья.

Звучат фанфары.

Действие всех этих роликов с участием Лили происходит в странном параллельном мире телерекламы, где доминируют основные цвета и неоэкспрессионистская перспектива, где жесты карикатурны, а страданий не существует.

И для большинства людей Вита-Лили навечно застрянет в этом мире. Она счастлива в браке, хотя муж цинично обманывает ее; она без конца пытается его соблазнить, а он ее все время отвергает; ее розовый оптимизм регулярно сменяется яростью. Для большинства людей Лили пребывает в вечном аду.

Примерно за год до нашего знакомства Лили в черном парике и страшно неудобном корсаже шесть месяцев изображала Белоснежку в Евродиснейленде. Даже сейчас она может в любую секунду заговорить жеманным тоненьким голоском своей героини. Лили — прирожденная актриса, и прежде всего благодаря своему великолепному умению подражать голосам. В этом «мультосвенциме» правила компании требовали от нее постоянно улыбаться, так что к концу смены у нее буквально сводило спазмом мышцы лица, а от оставшихся после такой работы морщинок она не избавилась до сих пор. Я знал один верный способ привести ее в бешенство — достаточно было начать насвистывать песенку гномов из мультфильма о Белоснежке.

После Диснейленда у Лили был перерыв в несколько месяцев, а затем она получила роль в телевизионном детективе. Роль была довольно простая: Лили раздевалась, принимала душ, после чего ее убивали самым жестоким образом. Однако для нее это был огромный прорыв.

Эпизод в душе записан у меня на видео, и к моменту нашей встречи в ресторане я все еще храню кассету. С тех пор как Лили меня бросила, эта пленка у меня уже порядком износилась. В ближайшее время я собираюсь захватить ее на работу и сделать копию.

Гонорары за роль Виты позволяют Лили считать стоимость ужина в «Ле Корбюзье» вполне приемлемой.

Пока мы ждем столик, Лили рассказывает мне свои хорошие новости. Ей только что предложили главную роль в театре «Роял корт», причем спектакль обещает быть скандальным. Еще бы, ведь пьеса называется «Секс и смерть» — пьеса о женщинах и некрофилии. Скоро она перестанет сниматься в рекламе.

Я нисколько не удивлюсь, если Лили очень скоро станет настоящей звездой.

Потому что у нее есть это.

4

— Ну а ты как? — спрашивает меня Лили.

Моя жизнь существенно отличается от ее. Вначале было подозрение, затем признание факта, а теперь уже уверенность, к которой я медленно и болезненно привыкаю, уверенность в том, что у меня этого нет.

Я работаю на телевидении режиссером монтажа — готовлю ролики с анонсами передач для спутниковых каналов, где время от времени требуются мои услуги.

С самого детства я хотел снимать кино. Еще в школе я постоянно придумывал дешевые спецэффекты, которые можно было бы использовать в низкобюджетных фильмах. (Чтобы раковина выглядела так, будто в нее кого-то стошнило, достаточно плеснуть туда пакетного супа с лапшой. Если в кадре нужно что-то похожее на сперму, можно воспользоваться шампунем.) Надо ли говорить, что пока я даже не приблизился к той стадии, на которой мне потребовалась бы «дешевая» рвота в раковине или «низкобюджетная» сперма. (Жаль, что я так и не придумал достоверный заменитель крови — кетчуп совсем на нее не похож.)

Моя голубая мечта — снять серьезный полнометражный фильм по собственному сценарию, получить два Оскара (за лучший оригинальный сценарий и лучшую режиссуру), прославиться на весь мир, разбогатеть и добиться того, чтобы меня любили.

Вместо этого я теряю время в компании бездарных и несговорчивых сценаристов, и чем дальше, тем они попадаются все бездарнее и сварливее.

Мы просиживаем штаны в барах и пабах, с энтузиазмом завзятых киноманов обсуждая Тарковского и Тарантино, Хьюстона и Хичкока. Не хуже дорожного катка наезжаем на продюсеров, которые похлопывают нас по плечу, хвалят, но денег не дают. Тандемом «сценарист — режиссер» мы принимали участие уже в доброй сотне организованных Би-би-си конкурсов короткометражек, но ни разу не продвинулись дальше первого тура.

Мне тридцать, и я понимаю, что успеха, который выпал на долю Лили, мне не видать.

И все потому, что у меня нет этого.

Лили знает об этом.

Возможно, здесь кроется одна из причин, почему она меня бросила.

Но нам все-таки нужно поговорить об этом (или просто об этом).

— Может, что-нибудь скажешь? — реагирует Лили на мое затянувшееся молчание.

— Ваш столик готов, — сообщает метрдотель.

5

Конец августа, пятница, теплый, ласкающий кожу вечер. Мы с Лили сидим напротив друг друга на втором этаже «Ле Корбюзье», французского ресторана в стиле модерн, расположенного примерно посередине Фрит-стрит.

Дизайнер ресторана получил несколько наград на международных конкурсах за создание этого новаторского и в то же время функционального интерьера.

Верхний зал больше напоминает операционную. Холодные, матовые, как бы подернутые инеем алюминиевые столешницы. На стенах — в равной пропорции зеркала и нержавеющая сталь. Полы из неполированного светлого крепкого дерева. Лампы дневного света, наполовину скрытые зеркалами. Белая фарфоровая посуда. Приборы из нержавеющей стали. Белоснежные хлопчатобумажные салфетки. Подставки для салфеток в виде колец из нержавеющей стали. На официантах — белоснежные хлопчатобумажные куртки с пуговицами из нержавеющей стали. Хлеб подается на белоснежной хлопчатобумажной салфетке в алюминиевой корзиночке с ободком все из той же нержавейки.

Официант с выбритой головой и густой козлиной бородкой принимает у нас заказ: мне — грибы и жареную камбалу, Лили — спаржу и телячий эскалоп.

Мы уже договорились, что возьмем «Шардонне-1992», и уже попробовали его — вино оказалось ароматным и приятным.

Этот модный ресторан (да и вообще любой ресторан) — затея куда дороже, чем я могу себе позволить.

Но я не могу себе позволить и того, чтобы Лили об этом догадалась.

— Хорошо, — говорю я, возвращая официанту меню.

Хотя на самом деле все очень плохо.

6

Прошло ровно сорок пять дней с тех пор, как мы с Лили расстались — по ее инициативе и совсем не по-дружески. До этого мы два года встречались и один год успели прожить вместе. Квартира на последнем этаже в районе Ноттинг-Хилл принадлежала ей (квартира досталась ей от родителей), поэтому мне пришлось съезжать и подыскивать себе новое жилье. В результате я нашел квартирку на первом этаже в Мортлэйк — вшивую, но дешевую.

Когда Лили сказала, что больше меня не любит, в моей голове вдруг начали звучать разные попсовые песенки, причем самые дурацкие, те, которые я, казалось бы, давно должен был забыть: «Без тебя я разучился улыбаться», «Ты улетаешь от меня», «Один-одинешенек», «Ты богатая счастливая девушка — я бедный несчастный парень». Я присел на край дивана, который отныне принадлежал только ей, и заплакал. А Лили сказала мне, чтобы я не дурил. Не прошло и двух недель, как я съехал. Помню, как выходил из ее квартиры, думалось, в последний раз, и в кармане у меня больше не было ключей от входной двери.

Но вот я снова с Лили: меня отделяет от нее лишь матовый алюминий стола в «Ле Корбюзье».

Я знаю каждый дюйм ее тела, и все же оно, такое близкое, остается для меня недоступным.

Я помню Лили в мельчайших подробностях: как поскрипывали ее ногти о подушку под моей головой; как она чуть слышно клацала зубами, когда засыпала, всегда раньше меня; помню яичный запах ее зевков по утрам.

Никогда больше я не проведу кончиками пальцев по ее твердому плоскому животу. Никогда больше мой язык не обежит вокруг ее сладковато-соленого клитора.

Это возмутительно, — думаю я. — И почти неприлично.

Я помню все ее привычки: как она хватала мою нагретую за ночь подушку, когда я вставал на работу, и прижимала ее к животу, о чем я, в отличие от подушки, мог только мечтать; как она сосала мой член и глотала сперму, но тут же обязательно убегала в ванную, чтобы почистить зубы.

Сейчас, когда я сижу так близко от нее, мне кажется, что я имею почти полное право на обладание ее телом.

Рассматривая Лили через стол, (а нас, по сути, разделяет стена выпавшего на ее долю успеха и ее глубокое безразличие ко мне), я думаю: Больше всего на свете я хочу, чтобы ты от меня забеременела: я хочу оставить в твоей жизни настолько неизгладимый след, чтобы люди сразу замечали эту отметину, когда заговаривали бы или задумывались бы о тебе. А еще больше я хочу, чтобы ты сама захотела забеременеть от меня.

Я ее по-прежнему люблю.

Люблю, несмотря на все то, что произошло между нами и что она мне в свое время наговорила.

Лили что-то говорит мне и сейчас, прерывая мои размышления.

— Ублюдок, — доходит до меня ее голос.

 

Пуля №1

Первая пуля (а всего их будет шесть, распределенных поровну между Лили и мной, хотя мои три пули окажутся не столь смертоносными) входит в ее тело примерно на два дюйма ниже левой груди. Медленно, а если не медленно, то постепенно, а если не постепенно, то как минимум мгновение за мгновением, без малейших задержек и не пропуская ни миллиметра, пуля начинает свое неотвратимое проникновение в грудную клетку Лили. Маленькая коричневая родинка в форме математического знака бесконечности, резко выделявшаяся на фоне голубовато-белой и в остальном безупречной кожи на два дюйма ниже левой груди, в отчете о вскрытии упомянута не будет — значит, соприкосновение с пулей буквально испарило ее в один миг: пшик, и все. Прежде чем совершить это первое мини-убийство, пуля пролетела десять футов сквозь охлажденный и очищенный кондиционером воздух, прошила невесомую серую вискозу платья от «призрака» и разорвала гладкий черный шелк топа на бретельках. И вот, почти идеальная кожа Лили начинает медленно растягиваться, сопротивляясь давлению металлической головки пули, вминается в хрупкую грудную клетку, на мгновение натягивается от плеча до бедра, но пуля легко преодолевает это притворное, безнадежное сопротивление. Пуля вращается вокруг своей оси против часовой стрелки благодаря винтовым канавкам, или нарезам в стволе причастного к убийству пистолета. Это вращательное движение обеспечивает максимальную устойчивость пули в полете и, следовательно, увеличивает точность стрельбы. Однако первый слой плоти пуля преодолевает благодаря своей кинетической энергии, а не в силу сверлящего вращения вокруг своей оси.

Входные отверстия огнестрельных ран очень сексуальны. И хотя я так и не увижу ран Лили своими глазами, у меня будет возможность изучить фотографии из учебника по судмедэкспертизе: красный поясок осаднения вокруг входного отверстия, возникающий в результате трения пули о кожу, напоминает женский рот в ярко-розовой помаде, покрытой сверху слоем блеска для губ.

В этот бесконечно долгий момент проникновения в тело Лили пуля не только вращается вокруг своей оси, но и немного «рыскает» из стороны в сторону — как плывущая в толще воды рыба, если наблюдать за ней сверху.

Несмотря на то, что за последние двадцать пять лет конструкция огнестрельного оружия была значительно усовершенствована (особенно это касается качества стволов и нарезов), при перемещении по воздуху физический объект неизбежно теряет устойчивость. Однако это «рыскание» начинает существенно влиять на траекторию пули, только когда она прекращает свой полет по воздуху и входит в более плотный материал, такой как человеческое тело.

Тело Лили.

Пройдя сквозь кожу, тонкий слой жира (прости меня, Лили), сосуды, нервы и мембраны грудной клетки, пуля врезается в место пересечения грудных мышц: наружной косой, наружной межреберной, внутренней межреберной, самой внутренней межреберной.

Когда пуля проходит сквозь плотную, но эластичную ткань мышц, вокруг и позади нее временно создается полость, диаметр которой больше диаметра пули. В течение пяти-десяти миллисекунд после прохождения пули эта полость пульсирует, то сжимаясь, то разжимаясь, и тем самым разъединяет, разрывает, распарывает окружающие ткани, которые сама пуля даже не затронула. Для описания этого явления существует специальный термин — кавитация.

Затем пуля дробит пятое и шестое ребра Лили, ударяясь о них с такой силой, что осколки разлетаются во все стороны и также поражают окружающие ткани.

Эти вторичные факторы поражения типичны для огнестрельных ранений и зачастую, как в случае с Лили, наносят не меньше повреждений, чем сама пуля.

Один особенно острый осколок ребра описывает в грудной клетке широкую параболу, разрывая ткани вплоть до верхушки сердца. Другой осколок, более плоский и не такой острый, устремляется в направлении печени. Третий — почти идеально округлой формы — останавливается в нескольких миллиметрах от селезенки.

Получается, что тонкую ткань плевры Лили разрывает не механическое давление пули, а мелкие осколки ребер, разлетевшиеся во все стороны.

К этому моменту пуля уже потеряла некоторую, пусть и небольшую, часть своей кинетической энергии, Пятое и шестое ребра, послужив временной преградой на ее пути, немного изменили ее траекторию — усилили ее рыбообразное «рыскание», ее колебания.

Один из законов баллистики гласит: пуля, попадающая в человеческое тело, причиняет наибольшие повреждения не в месте соприкосновения с ним и не в какой-то произвольной средней точке, а именно там и тогда, где и когда она теряет максимум своей кинетической энергии. Другими словами, чем больше пуля начинает рыскать, вилять, кувыркаться, тем больше вреда она причиняет.

Затем пуля № 1 врезается в нижнюю долю левого легкого Лили — здесь ткань менее плотная, а чем меньше плотность, тем меньше повреждений.

Пуля выходит из левого легкого между шестым и седьмым ребрами, повреждая межреберные нерв, вену и артерию. Шестое ребро меньше задето, но вот седьмое обращается в мельчайшие осколки, которые устремляются вслед за пулей.

Уже после того, как пуля проходит какое-то расстояние, эти осколки начинают засасываться внутрь раны за счет сокращения и перегруппировки мышечной ткани.

Когда пуля встречается с мышцами спины, она уже движется боком. Резкий удар о ребра на выходе из грудной клетки окончательно превратил ее полет в кувыркание. Кроме того, от соприкосновения с костной тканью головка пули немного деформировалась, что увеличило повреждения внутренней косой, выпрямляющей позвоночник и широчайшей спинной мышцы.

Затем пуля снова проходит через жир, дерму, эпидерму, слой мертвой кожи, волосы.

Так как в момент выстрела Лили опирается спиной о металлическую спинку стула, выходное отверстие первой пули оказывается несколько нетрадиционным.

Выходные отверстия при пулевых ранениях обычно напоминают по форме звезду, щель, круг или полумесяц.

Но Лили опирается спиной о металлическую спинку стула, и поэтому выходная рана характеризуется тем, что принято называть «осаднением».