Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Фэнтези
Показать все книги автора:
 

«Вечность», Тим Леббон

На Дана’Мане холод жалит нещадно, лед сковывает мысли, стужа парализует мечты о свободе. Остаются только молитвы и чувство долга. На Дана’Мане уже давно готовятся к войне, вот только начала ее не видно. На Дана’Мане — острове проклятых, приюте глетчеров, снежных демонов и ледяного народа — жизнь трудна, но смерть еще труднее. Магам нужен каждый мужчина, каждая женщина, и смерть здесь — непростительный грех.

Издали остров кажется огромной ледяной и снежной пустыней с несколькими потухшими вулканами, выступающими из земли, словно пальцы похороненных исполинов. Он простирается на восток и запад до горизонта и дальше; чтобы пересечь его в самом широком месте с севера на юг, нужно двадцать дней. Когда извергается единственный живой вулкан на острове, здесь бывают наводнения, и огромные волны меняют рельеф на многие поколения вперед.

Если подплыть ближе, можно разглядеть поселения, разбросанные по низменностям у подножий гор. Их гряда изгибается вдоль берега моря, темнеющего вдали. Некоторые из сел давно покинуты, другие еще пытаются выжить. Над бесчисленными кострами клубится дым; между глыбами льда, плавающими у берега, мелькают лодки. Иногда из-под вечного покрова облаков медленно снижается сокол, подлетает к хозяину, чтобы снова взмыть к привычным для себя высотам. Здесь есть даже несколько ферм — там нечеловеческими усилиями убраны лед и снег, а на земле виднеются клочки зелени.

Еще ближе — и взгляду наблюдателя предстает селение, вцепившееся в длинный скальный язык. Он выдается в море на полмили. Благодаря своей форме он стал естественным волноломом; под его защитой укрылась гавань. Именно здесь, на Новой Земле, более века назад высадились маги и остатки их армии, выдворенные из Норилы далеко на юг, изгнанные в ссылку. Это место им подошло, и новая армия кроутов назвала его своим домом. Здесь швартовались корабли и лодки всех размеров — в большинстве своем крохотные рыболовецкие баркасы, а также несколько сухогрузов для перевозки материалов и людей по Дана’Ману и два больших судна, до краев набитые оружием. Гавань — место суетливое. Она разит вываленной на причал рыбой, часто несъедобной, отданной на поживу гнили, и оглушает лязгом металла от мерцающих на каждом углу кузниц. Один из военных кораблей пришвартован у волнореза, и каждый день огромная телега громыхает взад-вперед, загружая судно все новыми партиями оружия.

У мола — там, где Новая Земля ширится, пуская корни в сам Дана’Ман, — видны дома из дерева и льда, возведенные в строгом, монотонном порядке. Над отдельными зданиями реют знамена, иные покинуты. Некоторые содержатся в чистоте, другие — нет. Вокруг все больше отпечатков тяжелых времен, все меньше следов заботливого ухода. Сотни мужчин и женщин покидают это скопище бараков и возвращаются обратно, иногда группами или парами, но чаще поодиночке. Они одеты в меха и шкуры, уберегающие от холода. У всех есть оружие: оно висит на поясе или заброшено за спину. Но в воздухе не чувствуется привкуса схватки. Дана’Ман — их остров, и только их. Та битва, ради которой они живут, придет позже.

В ряду бараков стоит шатер, сделанный из китовых костей и высушенных лошадиных шкур. В нем сидит человек по имени Нокс. Он — настоящий великан, как и большинство кроутов, с которыми этот воин делит лагерь. Его одежда сверкает от оружия: ножей, звездочек, булав, пращей и метательных копий. У него длинные волосы, перевязанные шнурком — скорее не для украшения, а чтобы пряди не падали на глаза. Его кожа темна, как звериная шкура, обветренная от четырех десятилетий жития на Дана’Мане, а глаза — голубые, цвета древнего ледника. Он один в шатре, остальные ушли на поиски еды. Если кто-то сейчас войдет внутрь, он сразу поймет, что с Ноксом что-то не так… Великан медленно, сознательно режет себе руку, позволяя крови свободно литься. Затем поднимает нож к лицу, соскребает со щек грубую щетину и вновь проводит лезвием по свежим ранам. Он тяжело, часто дышит, покачиваясь на кушетке, и медленно трясет головой, как будто пытается уменьшить, разбавить боль.

Щетина попадает во вспоротую плоть, застревает там, не давая ранам закрыться, а крови остановиться. Когда порезы Нокса заметят, его пошлют на госпитальную баржу, пришвартованную у конца мола.

А оттуда побег с Дана’Мана — от магов — так близок.

 

— Как ты сумел это сделать? — спросила Сервилль. Она уставилась на руку Нокса с откровенным интересом. Ей всегда нравилась кровь.

«Вот оно, — подумал Нокс. — Вот ложь, которая изменит мою жизнь навсегда».

— Детеныш лисьего льва, — ответил он. — Я пошел на пляж поискать крабов, а эта тварь пряталась за глыбой льда.

— Детеныш сделал это? — Сервилль наклонилась ближе, сняла перчатку и протянула руку к порезу.

Нокс отпрянул, поморщившись. Он согнул руку, и края раны разошлись. Кровь заструилась потоком. Сервилль облизнула губы.

— Ты меня не получишь! — сказал великан.

Он сидел на кушетке, заливая меха кровью, и ждал слов, которые освободят его. Навряд ли они придут от Сервилль: она здесь гораздо дольше его, пришла из западных племен и кажется слишком жестокой. Но скоро должны вернуться другие. Надо подготовиться.

— Ты убил его? — спросила Сервилль.

— Нет, он уплыл. Нырнул, как только ударил меня.

Сервилль воззрилась на Нокса:

— Тебя побил детеныш?

Нокс пожал плечами:

— Я там не драки искал, а крабов. Хотелось поесть чего-нибудь не похожего на это дерьмо, что подают за столом.

— Мы едим для того, чтобы жить, а не для удовольствия, — буркнула женщина, вновь посмотрев на его окровавленную руку.

— Вы, западные жители, такие примитивные, — ответил он, и Сервилль, откинув голову, захохотала. Нокс взглянул на ее оружейный пояс в ту секунду, когда она отвернулась. Так, на всякий случай. Они служили в одном отряде, но вот в друзьях у него эта женщина никогда не ходила.

В шатер вошли Джакс и Мортон, рыгая и смеясь; за ними влетело облако холодного воздуха и снега.

— Нокс подрался с детенышем лисьего льва и проиграл, — заявила Сервилль.

Мортон сел на свою кровать, будто и не заметив ее слов. Женщина подошла к нему. Иногда эти двое любили порезвиться, и Нокс искрение надеялся, что они не начнут прямо сейчас.

— Выглядит неприятно, — хмыкнул Джакс, стоя над пострадавшим и осматривая раны. — Шрам будет огромный. Больше, чем у меня! — Он показал узел зарубцевавшейся плоти на своей руке.

— Замечательно, — ответил Нокс. — И да, это действительно больно.

— Тебе нужно на госпитальную баржу. Лисьи львы разносят заразу. Без обид, Нокс, но мне вовсе не хочется подцепить от тебя какую-нибудь гадость.

«Вот они! — пронеслось в голове у великана. — Слова, которые освободят меня».

— Ты так думаешь? — спросил он. — Но ведь все не так плохо. Кровотечение почти остановилось и…

— Как давно это случилось?

— После того как вы отправились поесть.

— Оно уже давно должно было прекратиться, — пробормотал Джакс. — У кроутов кровь не идет долго, ты же знаешь. Что-то не дает ей свернуться, а ране закрыться. Еще раз повторю: я не хочу подхватить от тебя заразу. — Он отступил назад, давая Ноксу встать.

Сервилль и Мортон заинтересовались происходящим, почувствовав угрозу в голосе воина.

— Теплая постель и внимание медиков! — воскликнул Мортон. — Не притворяйся, что не хочешь туда идти!

Нокс решил не рисковать и промолчал. «Я себя выдам, — подумал он, — если и дальше буду отпираться. Они поймут, что я не хочу больше видеть их. Никогда. Сервилль и Мортон не слишком расстроятся, но Джакс мне вроде как друг».

Великан закинул пояс с оружием на плечо, раненую руку спрятал под курткой, не продевая в рукав, и вышел на воздух.

Нокс глубоко вздохнул. Где-то в этом котле миазмов притаилась свобода.

 

Воины-кроуты захватили в плен Нокса, когда он был еще ребенком. Великан ничего не знал о своем прошлом, хотя иногда видел сны, которых не узнавал и не понимал. В них являлись добрые лица людей, зеленые поля, деревня, существующая для жизни, а не ради войны. Он не знал, что случилось с этими людьми, с этими местами, и притворялся равнодушным. Нокс был таким же кроутом, как все. Словно он родился здесь и жил, как любой воин, чтобы служить магам. Его воспитание и тренировка были тому залогом.

Новая Земля — единственное поселение на Дана’Мане, носящее имя. Она была тем местом, где высадились маги, после того как их выгнали с принадлежавшей им по нраву Норилы. Так говорили — а значит, это было истиной. Маги приплыли сюда, чтобы зализать раны, нанесенные им высокомерными норильскими армиями, и вместе с уцелевшими войсками кроутов сделали это место своим домом. Гавань приглянулась изгнанникам длинным, изгибающимся молом. Он заслонил берег от штормов, бушевавших все то время, пока маги плыли, и позволил им без происшествий высадиться на остров снега и льда. И сейчас, когда маги редко выходили из своего убежища около вулкана, расположенного в милях от воды, Новая Земля все еще оставалась особенным местом.

Нокс провел здесь всю свою жизнь. Он уходил только для того, чтобы тренироваться в военном искусстве на горных склонах или участвовать в набегах на острова, расположенные к востоку и западу от Дана’Мана. Нокс ел здесь, упражнялся в ожидании обещанной войны, пил, спал, совокуплялся, заводил друзей и терял их. Он возвращался сюда залечивать редкие раны, полученные во время набегов, отдыхал в дни, отведенные для развлечений, охотился с приятелями на морских змей, сражался на ристалищах. Он называл это место домом. Но все же… у него были те сны. Зеленые, а не белые поля. Жизнь ради жизни и мира, а не войны. И Нокс все чаще и чаще стал задумываться, куда же эти видения могут его привести.

Он вышел из бараков и направился вниз, к пологому спуску, ведущему к Новой Земле. Отсюда открывался вид на гавань, изгибающуюся в море, словно выпростанная рука самого Дана’Мана. По всей длине мола были пришвартованы лодки, но первыми в глаза бросились два военных корабля. В пять раз больше любого другого судна, с огромными мачтами и свернутыми парусами, они были готовы выйти в море спустя мгновение после приказа. Снег и лед вылепили причудливые скульптуры на их снастях. С этого расстояния Нокс едва различал фигуры людей, снующих по гавани, но суета портовой жизни заставила его на секунду с тоской вспомнить об относительном спокойствии бараков.

Но рука пульсировала болью. Щетина в ранах не давала им закрыться. Нокс вынул руку из-за пазухи и удивился: кровь все еще бежала из порезов. Сколько же ее вытекло!.. Какая мрачная ирония — умереть от кровопотери теперь, когда он наконец-то собрался с духом и решил бежать. Бежать — после стольких лет в плену, всех этих смутных мыслей о свободе… Никто не увидит, как он упадет в снег, и жизнь его вместе с мыслями о зеленых полях просочится в вековые льды. Окоченевшее тело найдут на склоне холма, разморозят и скормят тренированным соколам, которые иногда спускаются из-под облаков. Его убил детеныш лисьего льва, будут говорить все вокруг и, возможно даже, смеяться. А через несколько недель или даже дней от Нокса не останется и воспоминания.

Нокс потряс головой, закусил губу, болью побуждая себя к действию, и побежал вниз — к гавани. Он уже видел госпитальную баржу в конце мола, за оружейными мастерскими. А за ней раскинулись открытое море и свобода.

 

К тому времени, как Ноксу исполнилось семнадцать, он уже понимал значение веры. Он верил в магов: зловещего неуловимого С’Ивэ, прекрасную и ужасающую Эйнджел, — верил истово и страстно. Он знал, что появился на этой земле только для того, чтобы служить им. И ни для чего более. Краткие всполохи воспоминаний детства казались Ноксу осколками снов, замороженных снегами и льдом Дана’Мана. Их значение потерялось, а чувства, которые они будили, давно сжег мороз. Маги — его хозяева, и все, чем он был, все, чем он будет, происходит только от них. Он — солдат, и однажды они призовут его на службу, чтобы отомстить людям далеко на юге, которые когда-то осмелились изгнать магов. Они повелевали его разумом и большую часть времени — его сердцем.

Большую часть времени. Ибо даже чистая вера переменчива. И однажды вечером, лежа в жарком клубке объятий с женщиной-кроутом, пресыщенный, делясь теплом тела, укрываясь от морозного воздуха снаружи, он вдруг произнес краткую недозволенную фразу; «Может, когда-нибудь мы выберемся отсюда». Женщина пробормотала что-то и изогнулась, ища руками местечко потеплее, и через несколько минут Нокс забыл о мысли, вызвавшей к жизни эти слова.

Но над ними, в тенях, раскинувшихся между потолком и стеной шатра, что-то ожило мимолетным отблеском. Ничто, даже не чернота, — тень, призрак еще не рожденной души. Оно тоже служило магам, хотя не имело разума, чтобы сомневаться, и сердца, чтобы обсуждать. Существо вынырнуло из реальности и вернулось к своим хозяевам. Слова для тени ничего не значили, но маги услышали их и сохранили до будущих времен.

 

Баюкая кровоточащую руку, Нокс вошел на окраину гавани. Обледеневшая дорога была посыпана вулканической пылью, чтобы не поскальзываться. Жители сбрасывали снег с крыш, сбивали сосульки с окон. В дверных проемах тяжелыми пологами висели шкуры. Весь лес для построек в Дана’Ман привозили из других мест, и вместе с материалами прибывали рабы, сооружавшие здания. Они дюжинами кишели на улицах. Нокс не обращал на них внимания, как на коз или чаек. Они были недостойны даже его презрения. Люди — да; но, кроме этого, между ними и их хозяевами не осталось ничего общего. Маги использовали какие-то тайные субстанции, подавлявшие мысли и чувства рабов. Нокс, иногда встречая их взгляды, не видел в них и следа разума. Инстинкт держал их подальше от кроутов, а чтобы воины и невольники общались друг с другом — о том никто никогда не слышал.

Нокс отошел в сторону, пропуская несколько вьючных животных — бывших рабов, еще больше измененных химикалиями магов. Понадобилось много времени и межпородного скрещивания, и уже через два или три поколения маги выводили больших сильных зверей из слабых рабов человеческого размера. Эти существа потеряли пол, облик и последние остатки достоинства и гордости, часто дремлющие глубоко внутри душ невольников. Их кожа часто растягивалась и трескалась от ускоренного роста, и там, где проходили эти вьючные животные, на дорогах виднелись следы крови.

Нокс посмотрел, как эти четверо храпели под изматывающей ношей, волоча сани с едой от гавани к баракам на холме. Перевозкой руководил кроут: развалившись на ящиках, он курил и равнодушным взглядом высматривал что-то поверх голов животных. Когда сани проезжали мимо, погонщик глянул вниз, заметил кровоточащую руку Нокса и отвернулся. «Не мое дело», — говорил он всем своим видом, и великану оставалось только согласиться.

Нокс пошел дальше. Чем ближе была гавань, тем суматошнее становилось вокруг. Единственным смыслом существования кроутов был поход на войну — прославленное Великое Возвращение, о котором всегда говорили маги, появляясь из своего убежища. Возвращение в Норилу, месть людям, превратившим их в изгнанников еще до того, как магия покинула человечество. Всего этого поколения кроутов ждали уже долго. Почти век прошел с тех пор, как маги высадились на Дана’Мане, — так говорили, а значит, такова была истина. Но война не стала ближе, и когда будет отдан последний приказ готовиться и выступать — никто не знал. Некоторые говорили — никогда. Они шептали в темных тавернах и домах, что волшебники лишились своей магии. У них остались загадочные вещества и беспредельная ярость, но без волшебства они бессильны против земель, изгнавших их. Другие болтали, что маги постарели. Но большинство говоривших подобные вещи редко могли произнести их вновь. Наказание было тихим, но быстрым.

У Нокса внезапно закружилась голова, и он привалился плечом к стене, собираясь с силами. Он посмотрел под куртку и увидел, как свежая кровь блестит в слабых лучах солнца. «Может, я себя уже убил? — подумал великан и мрачно улыбнулся. — В конце концов, это тоже выход».

 

В двадцать лет Нокс попал в свой первый рейд. Отряд, где кроме Нокса было еще тридцать кроутов, взял береговой баркас и отправился на восток. Воины три дня увертывались от айсбергов, водоворотов и гигантских ледяных китов, пока не достигли дальней оконечности Дана’Мана. Здесь они устроили привал на ночь, прежде чем отправиться дальше в море. Маленькое судно не было предназначено для волнений и штормов открытого океана, и Ноксу не раз казалось, что вот-вот они перевернутся. Он очень хорошо понимал, что упасть в эту воду — верная смерть или от невыносимого холода, или от тварей, живущих под покровом волн. Иногда воины замечали их — белые видения, парящие в сумеречном свете, — и, хотя кроуты не боялись смерти, страх перед этими тварями они чувствовали. «Страх помогает жить», — сказала как-то Эйнджел на собрании. Именно он спас Нокса и его товарищей в тот день. Их уже почти засосало в водную толщу, когда они взялись за весла. Гребли день и ночь, пока к следующему утру не достигли цели.

Затем, после многих дней без сна, замерзшие, голодные и слабые, воины пошли в бой.

Племя, с которым они сражались, не отличалось воинственностью. Возможно, когда-то, много лет назад, оно было сильнее и организованнее, но век непрерывных нападений кроутов сделал свое дело. Противник опустился, стал примитивным и жалким. Некоторые люди убежали, но многие остались, так как, кроме острова, не знали больше ничего. И хотя племя смирилось с постоянным грабежом, отдельные люди решили сражаться. Они использовали камни и заостренные кости китов, зажигательные бомбы из плавательных пузырей и кулаки. Для начала кроуты поиграли с ними, дав почувствовать, что победа возможна. Целый день продолжались беготня, прятки и драки, пока воинам магов это не надоело. Да и усталость брала свое. Они ворвались в укрепления островитян, вырезали всех сопротивлявшихся и забрали все, что можно было украсть.

Кроуты вернулись на Дана’Ман с трюмом, набитым едой, специями и саженцами для ферм на склонах вулкана. На корабле везли пленников, среди которых было несколько женщин: ими по очереди пользовались все члены команды.

— Должно быть что-то большее, чем это, — прошептал Нокс сам себе той ночью. Не вина и не стыд — пустота, казалось, наполняла его, пока он лежал на палубе и смотрел на небо, переполненное звездами, замершее в предвкушении снега. Воин не понимал этого чувства, а потому отнес его на счет усталости после боя. Но жажда иного не отступала — и, вероятно, тогда он особенно ярко увидел отблеск возможностей своей несбывшейся жизни.

— Должно быть…

Засыпая, Нокс видел зеленые поля.

А кроут, лежавший рядом, запомнил его слова, почувствовал их мятежность и решил доложить начальству.

На Дана’Мане все необычное рано или поздно становилось известно магам.

 

— Нокс, ты, хрен снежного козла! Куда это ты так спешишь? Я пропускаю знатную драку?

— Нет, сэр, — ответил Нокс.

Вот повезло-то!.. Женщина, стоявшая перед ним, была по меньшей мере на две головы выше его, шире, тяжелее, старше и вся покрыта шрамами от бесчисленных стычек и битв. Кроуты гордились своими шрамами, демонстрируя их при каждом возможном случае, поэтому, несмотря на холод, лейтенант носила только полоски шкур вокруг груди и бедер. Ее обнаженный живот покрывала сеть синевато-багровых и ярко-алых бугристых рубцов, а на широких плечах недоставало кусков мяса, словно выжженных раскаленным железом. Как же ему не повезло! Лейтенант Ленора была кем-то вроде легенды среди солдат Новой Земли.

— Ты чего это наделал, порезался при бритье? — Она кивнула на кровавое пятно, проступившее на куртке Нокса. Лысая голова Леноры сверкала на солнце.

— Лисий лев, сэр, — отрапортовал Нокс, слегка изменив свою историю. Он должен впечатлить лейтенанта прямо сейчас, чтобы пройти мимо, продолжить свой путь. Если она решит, что он так пострадал в схватке с каким-то детенышем, то скорее всего прирежет его сама.

— И это твоя единственная рана? Я поражена, Нокс. Бьюсь об заклад, ты прихватил голову твари в качестве трофея, да?

— Совершенно верно, сэр. Она в бараке. Сервилль вываривает ее прямо сейчас, а я иду на госпитальную баржу, хочу убедиться, что ничего не подцепил от этого поганого создания, а то здесь повсюду дерьмо этих львов.

— Ха! — Лейтенант Ленора хлопнула его по больной руке и засмеялась, подняв лицо к небу. Говорили, у нее слух магов. Некоторые шептались, что она из кроутов, переживших бегство из Норилы, и с тех пор стала бессмертной, абсолютной убийцей. — Так дай мне понюхать твой меч!

— Мой меч?