Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Дамский детективный роман
Показать все книги автора:
 

«Смерть под Рождество», Тери Холбрук

Пролог

Гейл Грейсон прожила на свете уже двадцать шесть лет, но до сих пор ни разу не видела, как хоронят мужчину. Жизнь мужчин всегда была как-то вне ее сознания. Бабушка с тетками, сидя бывало за круглым кухонным столом перед кувшином холодного чая со льдом, упоминали мужчин, как обычно привыкли говорить о кошках или о Боге, с презрительным пренебрежением и претензиями одновременно. Мужчин смерть вроде бы и вовсе не касалась. Большинство из них сгинули куда-то еще задолго до рождения Гейл, а те, кто продолжал существовать рядом, со временем становились какими-то нереальными, иллюзорными, и получалось, что ни женщины, ни даже сама смерть не могли заявить на них свои права.

Странно, но неожиданно она подумала об этом именно сейчас, когда сидела в своем широком кресле на двоих цвета махровой розы и хмурилась на свои опухшие лодыжки, что выпирали из кроссовок. Похороны, как Гейл их понимала, были делом чисто женским, чем-то вроде менструации, и их обязательно должен сопровождать хриплый не то плач, не то смех женщин-южанок с обвисшими животами. Еще ребенком, в Атланте, Гейл иногда задумывалась над тем, как умирают мужчины, и в ее представлении они умирали, как пауки, что водились в сарае на задах двора: скручивали кривые конечности, плотно сжимая ввалившуюся грудь. Женщины же, напротив, умирали величаво, восходя на небо в потоках радостного света, и их появление там возвещал хор звонких сопрано.

Она вытянула ноги прямо перед собой. Акушерка правильно говорила, зря ей не верила, что лодыжки сильно опухнут за пять месяцев. Гейл посмотрела на лодыжки женщины, которая находилась с ней в комнате и пыталась водрузить ей на колени чашку чая. Чашка задрожала на блюдце и угрожающе накренилась — только после этого женщина решилась ее убрать. У нее лодыжки были в полном порядке, очень симпатичные, можно сказать, изящные.

Правда состояла в том, что Гейл похороны нравились, и нравились всегда. Конечно, вслух она в этом никогда бы не призналась, как, впрочем, и никто из их семьи, хотя она была уверена, что все они чувствуют то же самое. По южным понятиям их клан был не очень многочисленным, поэтому встречи, когда собиралась вся семья, были не так уж и редки. Но похороны — это особый случай, вершина таких встреч. Смерть позволяла им пережить всем вместе возвышенное просветление и удовлетворение, какого не мог дать ни один пикник в предгорьях Джорджии.

В груди слегка закололо, чуть-чуть. Как будто там маленькая заноза. Она скосила глаза на свои лодыжки, и заноза исчезла.

— Значит, будут похороны, — неожиданно выпалила Гейл.

Откуда-то сзади протянулась рука и плотно сжала ее плечо. Дыхание было больше похоже на кашель, и оно обжигало ухо.

— Да, конечно, дорогая, похороны будут, но тебе ни о чем сейчас не следует беспокоиться.

«Если не сейчас, то когда? Если не я, то кто?» В общем, глупость какая-то лезла в голову. И Гейл отмахнулась от чужого дыхания у своего уха, как от назойливой мухи.

Сколько уже времени находятся здесь эти люди, она сказать не могла. Женщина, видимо, это она позвонила сегодня утром и сказала, что у них несколько вопросов — так, пустая формальность — и они приедут к двум. Но полицейские приехали позже. Гейл сидела в полумраке своего кабинета, когда в дверь дома постучались мужчина и женщина. Извинившись, они сказали, что обстоятельства переменились и теперь это будет уже не пустая формальность.

Вскоре после этого в дом просочилось довольно много мужчин. Они были, как духи, темные, с неразличимыми лицами, широкоплечие и двигались на удивление грациозно. Эти духи моментально растворились по всему дому, оставив ее сидеть здесь, в этом кресле на двоих. Мужчина сел на скамеечке для ног прямо напротив нее, а женщина заняла стул справа и спросила, не следует ли позвонить кому-нибудь. Гейл ответила, что не надо, что с ней все в порядке и никто ей не нужен. Но женщина все равно отправилась к телефону, и через несколько минут прибыл Оррин. И вот он стоит за спиной, от его дыхания Гейл становится нехорошо, а он еще изрекает такие глупости.

Она посмотрела на руки мужчины, сидящего на скамейке. У него были длинные пальцы с крупными ногтями. Пытаясь заглянуть ей в глаза, он подался всем телом вперед, и его ладони свободно раскачивались между коленями. Но лодыжки Гейл вдруг раздулись до размеров воздушного шара. Если бы сейчас эти люди подняли ее с этого кресла и понесли, она бы не удивилась. Это был бы полет вниз головой, и платье свесилось бы ей на плечи. Она плавно выплыла бы за дверь и дальше вдоль по улице мимо церкви, магазинов, полей, лесов, и так до моря. Гейл представила, как ее раздувшееся тело пролетает над церковью, и заноза вновь вонзилась ей в грудь.

После полудня Том отправился в церковь. Он подождал там, пока полицейские заполнят скамьи для верующих, а затем вставил себе в рот пистолет. Мужчина рассказал ей об этом тихо и спокойно, держа за руку, когда вел к креслу. Гейл сказала ему, что не желает сидеть, но он-то знал лучше, что делать, ибо проделывал такое, наверное, уже десятки раз, то есть приходил в дом к беременным женщинам с новостью, которую они не были в состоянии осознать, и спокойно выслушивал их возражения, что они не желают сидеть.

— Миссис Грейсон, ваш муж говорил вам, куда он сегодня намеревается пойти?

Мужчина не говорил даже, а почти шептал, как будто и сам был одним из духов, что стлались вдоль стен. Он показал ей свое удостоверение и ордер на обыск, положив оба документа на свободное место в кресле. Она подняла их и провела пальцем по мягкой кожаной обложке удостоверения.

— Он собирался в Винчестер, в библиотеку.

Наверху с грохотом и звоном упало на пол что-то металлическое. Эффект был такой же, как если бы в церкви — во время богослужения! — вдруг уронили тарелку для пожертвований.

— Они сейчас в моей спальне, — сказала Гейл, имея в виду духов.

Мужчина взял сложенный пополам лист бумаги и, развернув его, положил перед ней.

— Прочитать вам, что здесь написано? — ласково спросил он.

Она не захотела. Ей вообще ни во что не хотелось вникать.

— Миссис Грейсон, упоминал ли ваш муж имя Мариста Бакнера?

Глаза Гейл на мгновение вспыхнули.

— Он был убит на прошлой неделе. Я прочитала об этом в газете.

— Вы были знакомы с ним?

— Нет.

— Упоминал ли муж при вас это имя?

— Нет.

— Говорил ли ваш муж что-нибудь о королевском адвокате[?]?

— Нет.

Руки ее сейчас дрожали. А младенец решил поплавать в ее животе и издал при этом булькающий звук. В книгах говорилось, что очень скоро она почувствует толчки ребенка, но на первых порах это будет похоже скорее на расстройство желудка. И вот сейчас Грейс не была уверена: ребенок это или что-то с желудком. На прошлой неделе она целый час проплакала, представив, что у дитя, которое кувыркается внутри нее, нет ни ручек, ни ножек, а только ужасное туловище с головой.

— Констебль Рамсден, — произнес мужчина, — я думаю, нам следует предпринять еще одну попытку с чаем.

Женщина тихо поднялась на свои стройные ноги с изящными лодыжками и пошла на кухню. Гейл почувствовала, как пальцы Оррина сжали ее плечо.

— А разве нельзя с этим подождать? — спросил он. — Господи, неужели вы действительно думаете, она что-нибудь обо всем этом знает?

Мужчина перевел взгляд с лица Гейл на говорившего.

— Мне не известно, что она знает. Уверен, мистер Айвори, что это не известно и вам. Но, видимо, вы правы, с большинством вопросов вполне можно подождать. Я заканчиваю.

Пальцы Оррина исчезли с плеча Гейл, но сейчас же вернулись. Оррин не выносил упреков. Том, помнится, говорил, что Айвори упрям и самолюбив.

Констебль Рамсден передала мужчине чай и вернулась на свое место. Мужчина мягко взял ладони Гейл и обвил ими теплую чашку, а свои ладони оставил сверху, потому что ее до сих пор все еще дрожали. Затем он сопроводил чашку до ее рта. Чай был горячий, крепкий и сладкий. Дома такого бабушка с тетками никогда не заваривали. Она сделала несколько быстрых, судорожных глотков. Ребенок внутри протестующе затрепетал.

Вниз по лестнице медленно и осторожно, спиной к квартету, расположившемуся в гостиной, начали спускаться двое духов. Они несли ящики.

— Не повезло. — Дух не соизволил даже понизить голос. — Надо же, приперли парня к стенке, изобличили в убийстве, а затем выпустили из вида и дали возможность себя убить. Можно было бы сработать и лучше.

Оррин повернулся к ним, да так резко, что задел рукой платье Гейл около шеи. У нее перехватило дыхание.

— Извольте заткнуться! — прохрипел он. — Здесь не место для обсуждения ваших чертовых производственных проблем!

Руки мужчины слегка сжали ладони Гейл. Голос его, до сих пор спокойный, стал внезапно напряженным.

— Ваш друг прав, миссис Грейсон. Все это может подождать до завтра.

Он взял у Гейл чашку, но правую ладонь не убрал.

— Эти пауки в церкви, — произнесла она, посмотрев на детектива. — Мы давили их не задумываясь.

Глава первая

Городок Фезербридж возник совсем не так, как обычно возникают такого рода поселения. Это не была эволюция по Дарвину, то есть его обитатели не отвоевывали у матери-природы лучшие места под солнцем, в беспорядке разбрасывая вдоль известняковых хэмпширских холмов свои жилища. Скорее, все было наоборот.

Фезербридж оказался плодом фантазии лорда Джеймса Бенника. Именно он в 1762 году вначале создал его в своем воображении подобно тому, как кулинары лепят разного рода изделия из теста, а затем пришлепнул в нужное место, то есть прямо на восток от Винчестера. Им двигала извечная страсть к гармонии, которая и сподвигла лорда воплотить в жизнь свой идеал английской деревни, где бы красивые добропорядочные люди жили в не менее красивых домах и вершили только добропорядочные дела.

На Главной улице, занимающей в длину строго четверть мили, размещалось все необходимое для благоустроенной умеренной жизни: одна кузница, одна пекарня, один трактир с маленькой гостиницей, одна церковь. В течение ста лет лорду Беннику и его потомкам удавалось держать маленькую общину в пространственных рамках этой прямоугольной решетки. Однако с середины XIX века центральное поселение стало расползаться в разные стороны: дети отделялись от родителей и строили собственные дома, чужаки, случайно забредшие в эти места и очарованные их тишиной и благопристойностью, начинали возводить себе жилье на периферии Фезербриджа. С высоты птичьего полета деревня стала похожа на пряжку-заколку, которую второпях сбросили с нечесаных, спутанных волос, а на когда-то четкой планировке поселения появились причудливые, озорно закручивающиеся усики, нарушившие общую эстетику замысла лорда Бенника.

Семья Лизы Стилвелл жила в одном из новых районов Фезербриджа. Небольшая группа скромных домов — каждый на две квартиры, с отдельным входом, разумеется, — расположилась в самом дальнем конце того, что когда-то было парком, примыкавшим к особняку лорда Бенника. Место это почему-то называлось Вересковым пляжем.

Но раньше поколения Стилвеллов жили как раз чуть ли не на Главной улице. Их дом — один из старейших в Фезербридже, — построенный из песчаника, обмазанного глиной, располагался рядом с семейной пекарней, выходящей фасадом на Главную улицу. Вскоре после того, как отец Лизы вступил во владение имуществом, их старый добрый домишко начал вдруг трещать по всем швам. Да и неудивительно! Чего стоила одна крыша — сырая, вдоль и поперек испещренная птичьим пометом. О стенах и вообще лучше умолчать. Пришлось принимать экстренные меры, укреплять стены кирпичом, чтобы спасти жилье от окончательного разрушения.

Лиза выросла в этом старом доме. Именно здесь она провела со своими родителями и братом четырнадцать долгих и далеко не лучших лет, вплоть до того дня, когда мать, вернувшись из пекарни, обнаружила на своей постели часть потолка вместе с останками нескольких птиц и крыс. Пришлось Стилвеллам вызывать агента по недвижимости, и в течение двух месяцев дом был продан. Нашлась пара лондонских бухгалтеров с цветущими лицами, которые испытывали сильное желание проводить выходные в тишине и покое. Они и купили этот дом.

 

Велосипед Лизы забуксовал на гальке у входа в их старый дом, и она затормозила. Не слезая с него, девушка начала медленно, палец за пальцем, снимать черные шерстяные перчатки, а сама в это время внимательно изучала свое бывшее жилище. До Рождества чуть больше двух недель, а эти лондонцы, похоже, ничего так и не сделали. Ни венка на двери, ни гирлянды. Да и елки в окне гостиной что-то не видно. Восемь лет уже владеют они этим домом и, видимо, решительно игнорируют такую традицию, как убранство к Рождеству.

«Очень жаль, — подумала Лиза, запахиваясь в свой черный плащ. — Будь я хозяйкой этого дома, он бы у меня сейчас сиял. Чего бы там только не было: подушки с вышивкой гарусом по канве, стэффордские статуэтки, камчатые портьеры и драпировка! Да многие журналы посылали бы ко мне целые бригады фоторепортеров, а местные приятельницы только бы и судачили наперебой о том, до чего же хорошая хозяйка эта наша юная Лиза Стилвелл».

Она двинулась по направлению к Главной улице, минуя еще три дома. Ну, здесь все было в порядке: венки, переплетенные красными ленточками, из окон поблескивали цветные огоньки — в общем, все, как положено. Она улыбнулась. Это не так уж важно, что Фезербридж теперь хаотически разросся. Для нее городок был воплощением Англии, ее Англии. Эти черепичные крыши, каменные фасады домов, примулы, вся романтика этих мест. Лиза на время растаяла в морозном тумане, вынырнув из него Эммой Вудхаус — героиней романа Джейн Остин[?]. В конце концов это ведь Англия Джейн Остин, и Лиза без ложной скромности подумала, что очень похожа на элегантных женщин среднего класса из романов Джейн Остин.

Въехав на аллею вдоль Главной улицы Лиза сошла с велосипеда. Отсюда можно было видеть всю улицу до конца. Имена на дверях магазинов говорили о многом. Большей частью их владельцы, как и ее родители, были потомками тех немногих, избранных лордом Бенником. Мать однажды сказала, что для того, чтобы узнать историю Фезербриджа, книг никаких не нужно. Достаточно вывесок на магазинах. Пожалуй, это одна из немногих толковых вещей, какие мать успела ей сообщить.

Черные с золотом буквы «Стилвелл» на вывеске запотели от утреннего тумана, а ниже чуть меньшим шрифтом значилось «осн. в 1768 г.». В окно Лиза увидела отца и широкую спину Эдиты Форрестер. Местная дама склонилась к прилавку, где был выложен хлеб утренней выпечки. Эдгар Стилвелл встретился с дочерью взглядом и помахал рукой. Он был в переднике и, вытерев о него руки, показал пальцем назад. Лиза понимающе кивнула. Как только закончится выпечка, то есть около полудня, ей нужно будет везти своего девятнадцатилетнего брата Брайана в Винчестер покупать ботинки.

Лиза посмотрела на часы: начало девятого. Но до поездки еще столько дел!

Она медленно повела велосипед. Воздух, свет (а он был, как жидкое стекло), тусклые неясные силуэты зданий, их скошенные крыши делали улицу похожей на декорацию, выполненную пастелью. Внезапно Лиза почувствовала необыкновенную любовь к этому городку и остановилась как вкопанная. Такое случалось далеко не часто, но порой бывали моменты, когда она вдруг осознавала, что любит эти места до отчаяния.

В такие мгновения ей хотелось поднять камни, опоясывающие фундаменты магазинов, и оказаться погребенной там, в глубине. Ничего поэтического в таком желании не было. Это трудно, вернее, невозможно как-то рационально объяснить, но Лиза разрывалась между острой необходимостью спасать себя бегством из Фезербриджа и не менее острой жаждой радости от медленного умирания в его родной земле. И Лиза все не могла понять, кто к кому больше привязан — она к Фезербриджу или любимый городок к ней.

Крепко сжав руль, девушка побежала вперед. Старинные двери и окна проплывали мимо нее и растворялись позади. Она прибавила скорость, рисуя в своем воображении, что эти здания лопаются один за другим, словно воздушные шарики, как только она пробегает мимо них. Лиза иногда спотыкалась на редких выбоинах мостовой, тем не менее решила пройти весь путь в том же темпе, надеясь, что по прибытии на место глаза ее будут сиять, а щеки алеть от румянца.

 

Кристиан Тимбрук был одет во все серое: шерстяная шапочка, брюки, пальто, ботинки. Он взгромоздился на могильный камень и надеялся, что издали его примут за каменного серафима, этакого румяного, с черными волосами, изрядно сдобренными перхотью. А мертвые пусть там себе недовольно ворчат, так уж им положено.

Через кладбище, толкая рядом велосипед, прошествовала фигура в черном. Достигнув церкви, она завертела головой направо и налево. Тимбрук затаил дыхание. И не то чтобы ему не хотелось разговаривать с Лизой Стилвелл. Конечно, от встречи с ней он в восторге не был, но как этого избежать, если все равно скоро придется войти в церковь и присоединиться к членам попечительского церковного комитета, а она в их числе. Трудность состояла в том, что ему не хотелось говорить с Лизой наедине. Поэтому, пока она катила свой велосипед вдоль южной стены церкви, Тимбрук сидел очень тихо.

Наконец Лиза исчезла за высокой сводчатой дверью, и он перевел дыхание. Было начало двенадцатого, а Тимбрук еще здесь и попусту тратит время. Утренний свет, такой хрупкий в декабре, скоро снова начнет тускнеть. Одно дело, если в это время отрываешься от работы ради кружки эля или женщины, и совершенно другое, если целое утро приходится выслушивать нудные речи всех этих добродетельных прихожан, причем у каждого в одном месте по пропеллеру. Это же просто невозможно! Он пытался убедить Джереми Карта отложить встречу, но куда там! Преподобный Карт разразился высокопарной тирадой о том, что, дескать, до Рождества всего две недели, и именно это время — полдень в пятницу — самое удобное для сбора всех преданных делам церкви.

О нет, такого комплимента Тимбрук не заслуживал! Довольно того, что он родился и вырос в благочестивой семье, достаточно он настрадался. Нет, он не хотел, чтобы его принимали за одного из этих добропорядочных…

Через все кладбище с криком пролетела птица и сделала круг над Тимбруком. Кристиан передернул плечами и встал. Сколько можно сидеть на холоде! Да и все уже, видимо, собрались. Единственное, кого не хватает, так это самого преподобного падре.

Тимбрук открыл дверь южного нефа, и в нос ударил запах свежей краски — церковь к святкам усиленно подновляли и подмазывали. Голоса — громкие, высокие, женские, эхо их беспорядочно металось от одной стены к другой, и, когда он открыл дверь, эти голоса вылетели наружу и разнеслись по кладбищу. «Ага, — подумал Тимбрук, — клуб болтунов в полном сборе. Интересно, а если бы Мария Магдалина и ее окружение занимались вот такой же болтовней перед Спасителем, стал бы Сын Божий принимать у них елей или прогнал бы прочь?»