Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Обретение крыльев», Сью Кидд

Госпожа достала с буфета сиреневую ленточку и, обвив ее вокруг моей шеи, завязала бантик, а Тетка стерла салфеткой грязь с моих щек. Госпожа также обмотала лентой мою талию, я задергалась, а она строго прикрикнула:

– Перестань вертеться, Хетти! Стой спокойно.

Госпожа слишком туго затянула ленточку на шее, отчего стало больно глотать. Я поискала глазами Тетку, но та занималась угощением. Хотелось попросить ее: «Избавь меня от этого, помоги. Позволь побыть одной». Никогда я не лезла в карман за дерзким словечком, но на этот раз в горле клокотал лишь мышиный писк.

Я переминалась с ноги на ногу, вспоминая матушкины слова: «Тебе следует хорошо проявить себя к Рождеству, потому что в это время они продают лишних детей или отсылают на поля». Не слышала, чтобы господин Гримке продал хотя бы одного раба, но знала многих, кого он отослал на плантацию в сельскую глушь. Оттуда-то и прибыла моя матушка со мной в животе, оставив там отца.

И я перестала крутиться, стараясь делать то, о чем просил Бог. Быть покорной, спокойной и тихой.

Госпожа внимательно оглядела меня, взяла за руку и отвела в гостиную, где сидели расфуфыренные леди, держа в руках фарфоровые чашки и кружевные салфетки. Одна дама играла на крошечном пианино – клавесине, но, когда госпожа хлопнула в ладоши, остановилась.

Все уставились на меня. Госпожа молвила:

– Это наша маленькая Хетти. Сара, дорогая, вот тебе подарок – твоя собственная горничная.

Я в смущении скрестила руки на животе, но госпожа шлепнула меня по рукам и покружила на месте. Окружившие нас леди загалдели, как попугаи: «С днем рождения! С днем рождения!» Старшая сестра мисс Сары, мисс Мэри, сидела надувшись, потому, наверное, что не она была в центре внимания. Дурным нравом она, пожалуй, могла бы поспорить с госпожой. Все мы видели, как она обращается со своей горничной Люси – каждый день шпыняет. Мы часто повторяли, что если бы мисс Мэри обронила со второго этажа носовой платок, то заставила бы Люси прыгать за ним. Меня, по крайней мере, это миновало.

Мисс Сара встала. На ней было темно-синее платье, ярко-рыжие волосы шелковистыми прямыми прядями обрамляли лицо, по которому рассыпаны веснушки. Она глубоко вздохнула и зашевелила губами. Казалось, она пытается извлечь слова из горла, словно воду из колодца.

Когда же наконец вытащила ведро воды, мы едва расслышали ее.

– …Извини, мама… Я не могу это принять.

Госпожа попросила повторить. На этот раз мисс Сара заорала, как торговец креветками. Холодные голубые глаза госпожи потемнели. Она все сильней впивалась ногтями мне в руку. Потом произнесла:

– Садись, милая Сара.

Мисс Сара сказала:

– …Мне не нужна горничная… Я прекрасно обхожусь без нее.

– Довольно! – отрезала госпожа.

Не понимаю, как можно было не внять этому предупреждению. И тем не менее.

– …Нельзя разве оставить ее для Анны?

– Довольно!

Мисс Сара плюхнулась в кресло, будто ее толкнули.

По ноге у меня потекла струйка. Я пыталась вырваться из когтей госпожи, а струйка тем временем расползалась по ковру.

Госпожа вскрикнула, и все замолчали. Слышно было, как шипят в камине угольки.

Я приготовилась получить затрещину или что похуже. И подумала о Розетте, умевшей разыгрывать припадок, когда нужно. Она, бывало, напустит слюней и закатит глаза, иногда это помогало ей избежать наказания. Может, упасть на пол и изобразить припадок?

Но я, сгорая от стыда, продолжала стоять в мокром платье, прилипшем к бедрам.

Подошла Тетка и увела меня. Когда мы проходили мимо главной лестницы, я увидела матушку на площадке. Она прижимала руки к груди.

*  *  *

В ту ночь на ветвях дерева ворковали голуби. Я лежала на кровати, прижималась к матушке и пялилась на раму для лоскутного одеяла, висящую на стропилах. Матушка говорила, что эта рама – наш ангел-хранитель.

– Все будет хорошо, – пообещала она.

Но я никак не могла избавиться от чувства стыда. Ощущала на языке его горьковатый, как у шпината, вкус.

По Чарльстону прокатился гул колоколов, возвещающий комендантский час для рабов. Матушка сказала, что скоро с барабанным боем пройдет стража, но прозвучало это так, словно она говорит о жучках в крупе.

Потом она потерла плоские косточки у меня на спине и рассказала африканскую историю, о которой поведала ее мама. О том, что люди умели летать, парили над деревьями и облаками, будто птицы.

На следующее утро матушка вручила мне лоскутное одеяло по моему росту и сообщила, что мне нельзя больше с ней спать. С этого времени я должна ночевать на полу в коридоре у комнаты мисс Сары.

– Вставай с одеяла, только когда позовет мисс Сара, – сказала мама. – Не броди вокруг. Не зажигай свечей. Не шуми. И беги, когда мисс Сара позвонит в колокольчик. – И еще добавила: – Теперь тебе будет несладко, Подарочек.

Сара

Меня отослали в новую комнату, как в одиночное заключение, и велели написать каждому гостю письмо с извинениями. Мама усадила за письменный стол, дала бумагу, чернильницу и составленное ею письмо, которое мне предстояло копировать.

– …Ты ведь не наказала Хетти, да? – спросила я.

– Считаешь меня безжалостной, Сара? С девочкой вышел конфуз. Что я могла поделать? – Она раздраженно пожала плечами. – Если ковер нельзя почистить, придется его выбросить.

Пока она шла к двери, я выдавливала из себя нужные слова:

– …Мама, пожалуйста, разреши мне… разреши вернуть тебе Хетти.

«Вернуть Хетти». Будто она принадлежала мне. Словно владеть людьми так же естественно, как дышать. При всей моей неприязни к рабству, я тоже дышала отравленным воздухом.

– Твое попечительство законно и обязательно к исполнению. Хетти твоя, Сара, и с этим ничего не поделаешь.

– …Но…

Я услышала шуршание юбок – мать снова подошла ко мне. Она была женщиной, которой подчинялись ветры и приливы, но в этот момент обращалась со мной мягко. С улыбкой взяв меня за подбородок, она произнесла:

– Почему ты противишься? Не понимаю, откуда у тебя столь чуждые идеи. Это наш образ жизни, милая, и тебе надо с ним примириться. – Она поцеловала меня в макушку. – К утру все восемнадцать писем должны быть готовы.

Комната наполнилась оранжевым сиянием, подсветив кипарисовые панели, но вскоре погрузилась в сумрак и тени. Я живо представила себе Хетти – застывшее смущенное лицо, торчащие косички, жалкие сиреневые ленточки. Настоящий заморыш – всего на год моложе меня, но выглядит не больше чем на шесть лет. Тонкие как палки руки и ноги. Выделялись только огромные глаза удивительного золотистого оттенка, сияющие луны над черными щеками.

Мне казалось лицемерным просить прощения за то, в чем я не чувствовала вины. Я сожалела лишь о том, каким жалким получился мой протест. Больше всего хотелось упрямо просидеть здесь всю ночь, сидеть днями и неделями, если потребуется, но в конце концов я сдалась и написала мерзкие письма. Я знала, что меня считают необычной девочкой с бунтарскими идеями, жадным умом и забавной внешностью. Частенько я фыркала, словно лошадь, а подобная строптивость не красит женщин. Меня ожидала участь семейной парии, и я боялась гонений. Страшилась их пуще всего.

Снова и снова я писала:

 

Дорогая мадам!

Благодарю за честь, которую вы оказали, придя на празднование моего дня рождения. Сожалею, что, несмотря на хорошее воспитание, полученное от родителей, я проявила крайнюю непочтительность. Смиренно прошу простить меня за грубость и неуважение.

Ваш раскаявшийся друг,

Сара Гримке.

 

Только я вскарабкалась на нелепую высокую кровать и умостилась там, как за окном послышалась трель птички. Сначала каскад страстных придыханий, потом тихая грустная песенка. Я, со своими чуждыми идеями, почувствовала себя такой одинокой в этом мире.

Соскользнув с «насеста» и дрожа от холода в белой шерстяной сорочке, я подкралась к окну и поверх темных крыш всмотрелась в Ист-Бей с гаванью. Сезон штормов миновал, и в гавани пришвартовалось не менее сотни парусных судов с мерцающими в сумерках марселями и топселями. Прижавшись щекой к холодному стеклу, я разглядела над каретным сараем жилье рабов, где Хетти в последний раз ночевала с матерью. Назавтра ей предстояло приступить к своим обязанностям и спать в коридоре под моей дверью.

И тут на меня нашло озарение. Я зажгла свечу от гаснущих углей в камине и, открыв дверь, вышла в темный неотапливаемый коридор. На полу у дверей спален лежали три темные фигуры. Я впервые попала ночью в мир за детской и поэтому не сразу сообразила, что это рабы, которым велено спать поблизости на случай, если кто-то из Гримке позвонит в колокольчик.

Мама намеревалась заменить устаревший порядок новым, принятым в доме ее приятельницы миссис Рассел. Там господа нажимали кнопки, а в жилище рабов звонили колокольчики, каждый по-своему. Мама была помешана на новшествах, а отец считал их расточительством. Хотя мы и были англиканцами, но в папе чувствовалась гугенотская тяга к бережливости. Он говорил, что ненужные кнопки появятся в доме Гримке только через его труп.

Я прокралась босиком по широким ступеням из красного дерева на первый этаж, где спали еще два раба. Рядом, прислонившись спиной к стене у комнаты моих родителей, сидела настороже Синди. Она с опаской взглянула на меня, но ничего не спросила.

Пройдя по центральному коридору, застланному персидским ковром, я вошла в отцовскую библиотеку. Лунный свет струился из окна на портрет Джорджа Вашингтона в пышной раме. Уже почти год отец сквозь пальцы смотрел на то, как я под носом у господина Вашингтона совершаю набеги на библиотеку. Джон, Томас и Фредерик в полной мере пользовались ее обширными сокровищами – книгами по праву, географии, философии, теологии, истории, ботанике, греческим гуманитарным наукам, а также сборниками поэзии, – в то время как мне и Мэри официально запрещалось прочитать хоть слово. Мэри и дела не было до чтения, но я… мне оно снилось ночами. Я так любила книги, но почему – не смогла объяснить бы даже Томасу. Это он выбирал для меня подходящие томики и натаскивал по латинским склонениям. Он один знал о моем горячем желании получить хорошее образование, помимо того, что могла дать французская гувернантка мадам Руфин, мой заклятый враг.

Это была миниатюрная вспыльчивая женщина, носившая вдовий чепец с болтающимися вдоль щек тесемками. В холодное время она надевала накидку на беличьем меху и крошечные, подбитые мехом ботинки. Мадам Руфин славилась тем, что за малейшую провинность ставила воспитанницу на скамью для нерадивых и орала, пока та не теряла сознания. Я презирала и саму гувернантку, и ее «деликатное воспитание женского ума», состоящее из рукоделия, манер поведения, рисования, чтения, чистописания, фортепьяно, Библии, французского и основ арифметики. Временами казалось, что легче умереть, чем копировать в альбом крошечные цветы. Однажды я написала на полях: «Если мне суждено умереть от сего ужасного упражнения, пусть эти цветы украсят мой гроб». Мадам Руфин не оценила шутки. Меня поставили на скамью для нерадивых и громко ругали за дерзость. Я изо всех сил старалась не упасть в обморок.

Во время занятий меня все сильней обуревали непонятные желания, сердце разрывалось от мук. Хотелось многое узнать, стать личностью. О, быть бы мне сыном! Я обожала отца, потому что он обращался со мной почти как с мальчиком, позволял наведываться в библиотеку.

В ту ночь угли в библиотечном камине успели остыть, но в воздухе по-прежнему пахло сигарами. Я без труда нашла отцовское «Гражданское и общественное право Южной Каролины», сочиненное им самим. Мне и раньше приходилось листать эту книгу, и я быстро отыскала страницы с описанием вольной грамоты.

Взяв бумагу и перо с отцовского стола, я скопировала документ:

 

Сим подтверждаю, что в этот день, 26 ноября 1803 года, в городе Чарльстоне штата Южная Каролина я освобождаю от рабства Хетти Гримке и дарую ей данную вольную грамоту.

Сара Мур Гримке.

 

Что оставалось отцу, как не признать законность свободы Хетти? Ведь я следовала своду законов, придуманных им самим! Я оставила свою писанину на коробке для нардов, лежавшей на столе.

В коридоре услышала звон маминого колокольчика, призывающего Синди, и со всех ног помчалась по лестнице, так что пламя свечи погасло.

В моей комнате стало еще холодней, и птичка утихла. Я залезла под ворох одеял, но из-за возбуждения не могла уснуть, представляла, как меня будут благодарить Хетти и Шарлотта. Воображала гордость отца, обнаружившего документ, и гнев матери. Это законно и обязательно к исполнению, без сомнения! Наконец, усталая и довольная собой, я уснула.

Когда проснулась, на голубоватых дельфтских изразцах камина играли световые блики. Ночные восторги улетучились, мне было легко и спокойно. В тот момент я не смогла бы объяснить, как именно внутри желудя зарождается дуб или почему я вдруг поняла, что во мне подобным таинственным образом что-то пробуждается – женщина, которой я стану, – но казалось, я уже знала, какой она будет.

Я давно чувствовала это, когда штудировала отцовские книги и выстраивала доводы во время дебатов за обеденным столом. Только на прошлой неделе отец руководил дискуссией на предмет экзотических ископаемых животных между мной и Томасом. Томас доказывал: если необычные звери действительно вымерли, это ставит под сомнение Божьи замыслы, нанося урон совершенству Бога. А значит, подобные существа должны жить где-то в отдаленных уголках земли. Я же пыталась объяснить, что даже Господу позволено изменять решения.

– Почему совершенство Бога должно быть основано на неизменности? – спросила я. – Разве гибкость не более совершенна, нежели застой?

Отец хлопнул ладонью по столу:

– Будь Сара мальчиком, она стала бы лучшим юристом в Южной Каролине!

В том момент меня потрясли его слова, но сейчас, проснувшись в новой комнате, я поняла их истинное значение. И свое предназначение. Я стану юристом!

Разумеется, я знала, что женщин-юристов не бывает. Удел женщин – домашние дела и крошечные цветочки на страницах альбома. Чтобы леди стала юристом – скорей наступит конец света! Но ведь из желудя вырастает дуб!

Я говорила себе, что сомнения меня не остановят, только укрепят мою решимость, ибо я должна быть сильной.

Я любила придумывать для себя тайные ритуалы. Взяв впервые книгу из библиотеки отца, я на полоске бумаги записала число и название – 25 февраля 1803-го, «Озерная госпожа» – и засунула ее в черепаховую заколку для волос, которую носила потом с таинственным видом. Сейчас, когда на кровати заиграли солнечные блики, мне пришла на ум новая задумка.

Подойдя к шкафу, я вынула синее платье, сшитое Шарлоттой для той неудачной вечеринки. Воротничок застегивался на большую серебряную пуговицу с выгравированным ирисом. Я отпорола пуговицу ножом для разрезания писем. Зажав ее в руке, принялась молиться: «Прошу Тебя, Господи, пусть посаженное Тобой зерно принесет плоды».

Когда открыла глаза, все оставалось на своих местах. Комнату так же освещали блики света, на полу, как лоскут голубого неба, лежало платье, а в руке была зажата серебряная пуговица, но я чувствовала, что Бог меня услышал.

Серебряная пуговица вобрала в себя все, что произошло минувшей ночью: нежелание владеть другим человеком, облегчение, испытанное при подписании вольной, но превыше всего – узнавание в себе природного зерна, которое отец успел во мне разглядеть. Юрист.

Я засунула пуговицу в небольшую шкатулку и спрятала ее в глубине комода.

Из коридора послышались голоса вперемешку со звоном подносов и кувшинов. Рабы в услужении… Мир просыпался.

Я поспешно оделась, желая узнать, увижу ли за дверью Хетти. Сердце забилось сильней, но Хетти там не было. Зато на полу лежала составленная мной вольная. Разорванная пополам.

Подарочек

Моя жизнь с мисс Сарой началась не с той ноги. Когда я в первое утро подошла к ее комнате, дверь была распахнута, а мисс Сара сидела на полу, уставившись на стену. Я спросила:

– Мисс Сара, хотите, чтобы я вошла?

Она поднесла ко рту маленькие пухлые ладони, раскрыв короткие пальцы как дамский веер. Потухшие глаза говорили яснее слов: «Не хочу тебя здесь видеть». Но она сказала:

– …Да, входи… Я рада, что ты будешь моей горничной.

Потом плюхнулась в кресло и вернулась к прежнему занятию. То есть к ничегонеделанию.

Я, десятилетняя рабыня, не знавшая иной работы, кроме домашней – для Тетки, почти никогда не заходила в господский дом. И никогда – на верхние этажи. Что за хоромы! Кровать, огромная, как экипаж, туалетный столик с зеркалом, письменный стол с книгами, множество стульев с мягкой обивкой. У камина стоял защитный экран с вышитыми розовыми цветами – работа моей матушки. На каминной полке – две белые вазы из настоящего фарфора.

Я осмотрелась по сторонам и замерла, не зная, что делать дальше.

– Тут холодно, – сказала я. Мисс Сара ничего не ответила, и я повторила громче: – У вас холодно.

Она оторвала взгляд от стены:

– …Можешь разжечь камин.

Я видела, как это делается, но наблюдать и распалить самой – не одно и то же. Я не догадалась открыть заслонку, и из топки повалил дым, словно из трубы вырвалась стая летучих мышей.

Мисс Сара бросилась распахивать окна. Наверное, похоже было, что горит дом, потому что со двора послышался крик Томфри:

– Пожар, пожар!

И все принялись за дело.

Я схватила таз с водой, окунула в него лицо, а потом выплеснула воду в камин, отчего задымило в два раза больше. Мисс Сара, мелькала в черном тумане, как привидение, гнала дым в окна. В комнате была дверь, выходящая на веранду, я побежала к ней, хотела прокричать Томфри, что пожара нет. Но не успела я это сделать, как услышала госпожу – она с воплями носилась по дому, приказывая всем выходить, прихватив охапку вещей.

Когда дым почти рассеялся, я вслед за мисс Сарой спустилась во двор. Старый Снежок вместе с Сейбом взнуздали лошадей и отвели экипажи в дальний угол, на случай если с домом рухнут и дворовые постройки. Томфри велел Принцу и Эли таскать из цистерны воду. Показались соседские мужчины с ведрами. Люди боялись пожара пуще дьявола. На колокольне церкви Святого Михаила постоянно держали раба, который наблюдал за крышами – нет ли пожара, я боялась, что он увидит весь этот дым и зазвонит в церковный колокол, вызвав пожарную команду.

Я подбежала к матушке, которая жалась к остальным рабам. У их ног лежали в куче спасенные пожитки. Фарфоровые миски и чайницы, амбарные книги, одежда, портреты, Библии, броши и жемчуга. Даже мраморный бюст. Госпожа одной рукой сжимала трость с золотым набалдашником, а другой – серебряный мундштук для сигар.

Мисс Сара пробивалась сквозь толпу обезумевших людей, чтобы сказать Томфри, что пожара нет и заливать нечего. Пока она запиналась, подыскивая нужные слова, мужчины вновь принялись таскать воду.

Когда наконец все поняли, что произошло, госпожа пришла в ярость:

– Хетти, какая же ты неумеха!

Никто не шевельнулся, даже соседи. Матушка подвинулась и спрятала меня за спиной, но госпожа вытащила вперед и двинула тростью по затылку, я упала на колени.

Матушка завопила, мисс Сара тоже. Но госпожа замахнулась, собираясь ударить снова. Не могу объяснить, что произошло потом. Двор, люди в нем, окружающие нас стены исчезли. Земля ушла из-под ног, и небо вздулось подобно парусу на ветру. Я оказалась в каком-то пространстве, неподвластном времени. В голове прозвучал четкий голос: «Поднимись. Поднимись и взгляни ей в лицо. Брось ей вызов, и пусть попробует ударить тебя. Брось вызов».

Я встала на ноги и повернулась к ней. Глаза мои говорили: «Ударь меня. Я тебя не боюсь».

Госпожа уронила руку и отступила назад.

Двор вернулся. Протянув руку, я нащупала на голове шишку с перепелиное яйцо. Матушка кончиком пальца тоже осторожно прикоснулась к шишке.

До конца этого Богом забытого дня рабыни – женщины и девочки – вытаскивали из верхних комнат на веранду одежду, белье, ковры и шторы. Для проветривания. Все, кроме матушки и Бины, бросали на меня презрительные взгляды. Мисс Сара вызвалась помочь и таскала вещи наравне со всеми. Каждый раз, встречаясь с ней взглядом, я недоумевала: почему она смотрит на меня так, словно видит впервые в жизни?

Сара