Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Классическая проза
Показать все книги автора:
 

«Храм», Стивен Спендер

  •                                           улыбнулись.
  • О немцах едва ли он думал; не до грехов
  • Их с Австрией было ему. Не проснулись
  • Страхи пред Страхом. Он думал о чистке
  •                                                  стволов,
  • О камнях драгоценных на рукояти кинжала,
  • Выправке, отпуске, чести мундира, долгах до утра.
  • Он вспомнил советы, что новобранцам
  •                                       начальство давало,
  • И вскоре был призван под бой барабанный и
  •                                      крики «ура».
  • Стихи Уилмот читал так, точно в них не было ни капли эмоций, не было даже смысла. Слова обнажались, подумалось Полу, словно камни после отлива, голые в иссушающем солнечном свете, на медного цвета песке. Если и обнаруживалась в голосе Уилмота какая-то выразительность, то связана она была с отстраненным клиническим интересом к перечню воинских атрибутов — Рукояти Кинжала, Долгов До Утра, Чести Мундира.

    Внезапно Уилмот сказал:

    — Покажи мне свои стихи.

    Пол, который носил свои стихи с собой, как носит документы в чужой стране путешественник, вынул из кармана двенадцать стандартного формата листов с отвратной машинописью. Уилмот, выказав жестом легкое смятение, взял их и пробурчал: «Какова энергия!» Он принялся с невероятной скоростью листать страницы, изредка хмыкая, как казалось, в знак одобрения, а чаще — неодобрения. Однажды он грубовато хохотнул и воскликнул:

    — Но так НЕЛЬЗЯ!

    Через пять минут он прочел все двенадцать листов. Пол листок за листком поднял их с ковра, куда их ронял Саймон.

    — Ну и каково твое мнение?

    — Тебе надо бросить эти Шеллиевские Штучки.

    — Значит, стихи тебе не понравились?

    — Мы нуждаемся в тебе ради Поэзии.

    Пол почувствовал себя одним из Немногих Избранных.

    — А теперь тебе пора идти. Мне надо работать, — резко сказал Уилмот, оттопырив нижнюю губу.

    Пол пригласил Уилмота нанести ответный визит — зайти к нему в его университетское жилище. Уилмот, близоруко насупившись, заглянул в свой календарь и сказал, что сможет выкроить время ровно через неделю. Он проводил Пола до выхода и плотно закрыл за ним дверь.

    Неделю спустя они ели бутерброды и пили пиво у Пола. Саймон съел девять из дюжины имевшихся бутербродов, после чего с наигранным возмущением сказал:

    — Что, неужели больше нет бутербродов? С ростбифом мне понравились.

    Пол сбегал на кухню колледжа, где сумел раздобыть только два маленьких пирожка со свининой. Вернувшись к себе, Пол обнаружил, что Уилмот сидит за письменным столом и читает его Дневник. Ничуть не смущенный появлением Пола, он обернулся и просто спросил:

    — Кто такой Марстон?

    Пол ясно понял, что возмущаться манерами Уилмота бесполезно. Тому, кто не мог примириться с ними без возражений, оставалось лишь навсегда исчезнуть из его жизни.

    Пол сказал:

    — Марстон — мой друг.

    — Это само собой. А еще?

    Пол рассказал о походе.

    Саймон взглянул на пол, хмыкнул и процитировал фрагмент из того места Дневника, где Пол описывает Марстона, сидящего на берегу реки:

    — «Не поделили мы с ним карту счастья». — Строку он продекламировал так, точно эти слова произносились на луне. Полу даже почудилось, что их сочинил не он, а Уилмот. — Это поэзия, — потом: — Возможно, тебе следует постоянно вести дневник, — задумчиво сказал он и, помолчав, продолжил: — Что же такого необыкновенного в этом молодом человеке?

    — Ничего.

    Рассмеявшись, Уилмот воскликнул:

    — Не смеши меня, Скоунер! Как же в нем может не быть ничего необыкновенного? Почему же ты тогда с самого начала предпочел его остальным? Почему ты выбрал его? Он что, Потрясный Красавчик?

    — Все студенты-спортсмены прикидываются добропорядочными и заурядными людьми. А на самом деле все они крикливые выскочки и пошляки. Марстон же, хотя он этого и не сознает, ничуть на них не похож. Он добрый и скромный, он влюблен в сельскую Англию. Он везде и всюду как бы образует вокруг себя островок, на котором остается один. Это сама невинность.

    — Ах, так ты считаешь, что он верх совершенства? — Уилмот украдкой взглянул на ковер.

    — Кажется, да.

    — Никто не совершенен, — сказал Уилмот, резко подняв голову и посмотрев Полу в глаза. — Ты просто хочешь сказать, что он Нелюдим.

    — Он авиатор — пилот.

    — Авиатор? — навострил уши Уилмот. — Ну что ж, возможно, это Симптоматично. Авиаторы хотят быть Ангелами.

    В душе Пол торжествовал. Он наделил Марстона симптомами и превратил его в неврастеника. Саймон спросил:

    — Кстати, а ты Дева?

    — Кто?

    — Девственник?

    Пол залился краской.

    — Кажется, да.

    — Но ты же должен знать, девственник ты или нет.

    — Тогда девственник. А ты?

    — Едва ли можно побывать в Берлине (куда в силу некоего странного умопомрачения — наверняка они окончательно спятили — родители отправили меня, когда мне было семнадцать) и остаться девственником. Единственное Подходящее Место для Секса — это Германия. Англия — страна Никчемная.

    Пол не нашелся, что на это сказать. Он спросил:

    — Может, сходим в книжную лавку Блэкуэлла? Я хочу купить «Святой лес». — Саймон говорил ему, что единственная из изданных после войны книг критических статей, к которой Не Противно Притронуться, — это «Святой лес» Т. С. Элиота.

    Выйдя через час от Блэкуэлла, они столкнулись на Брод-стрит с Марстоном. Пол представил Марстона Саймону, который воззрился на парня с нескрываемым любопытством.

    — Пол о тебе рассказывал, — сказал он.

    — Ах! — с изумленным видом воскликнул Марстон.

    — Увидимся на будущей неделе, Пол, — сказал Уилмот и удалился.

    Зайдя в очередной раз к Саймону, Пол спросил, какого тот мнения о Марстоне. Скосив глаза на кончик собственного носа, Уилмот сказал:

    — Авиатор в Шлеме.

    — Он тебе понравился?

    — Похоже, он Очень Славный, — вымолвил с презрительной холодностью Уилмот. — Теперь понятно, почему ты к нему тянешься.

    — Почему же?

    — Потому что ты понимаешь, что он бывает счастлив только в десяти тысячах футов над землей. Вы с ним очень похожи, — загадочно добавил он.

    — Чем же? Я всегда считал, что мы совершенно разные.

    — Вы оба Тянетесь к Небесам. Потому вы и такие высокие. Вам хочется удрать подальше от собственных Яиц. Он тебе нравится, потому что он к тебе равнодушен. Равнодушие Всегда тебя Привлекает. Оно Неотразимо. Ты страшишься физического контакта и поэтому влюбляешься в людей, с которыми чувствуешь себя в безопасности.

    — То есть, по-твоему, Марстону я не нравлюсь?

    — Думаю, он мог бы полюбить тебя за то, что ты считаешь его Интересным. В конце концов, мало кто из нас так считает.

    — Ну и что же мне делать?

    — Ты должен открыть ему свои чувства, этого не избежать. — С видом ученого, рассматривающего некий образец, Уилмот искоса взглянул на ковер.

     

    С таким чувством, что это в последний раз, Пол пригласил Марстона прогуляться по Оксфорд-парку. Недоверчиво взглянув на него, Марстон помедлил, а потом беззаботным и решительным тоном сказал:

    — Ладно, старичок, согласен.

    Они дошли до маленькой речушки Черуэлл и уселись на скамейку.

    — Зачем ты позвал меня на прогулку? Хочешь что-то спросить? — сказал Марстон, повернувшись и посмотрев Полу прямо в глаза. С тех пор, как они вернулись, Марстон ни разу не упоминал об их совместном походе.

    — По-моему, нам не стоит больше встречаться.

    — Почему? — Марстон казался расстроенным, но терпеливо ждал, как будто судьба их дальнейших отношений зависела только от Пола.

    — Наш поход кончился полным провалом, ведь так?

    — Похоже на то, — Марстон посмотрел вдаль. Потом он обворожительно улыбнулся и беззаботным своим голосом произнес:

    — Да, кажется, так оно и есть.

    — Пять дней кряду я тебе страшно надоедал.

    — Да, похоже на то, старичок. Но…

    — Что?

    — Может, ты мне так сильно и не надоел бы, если бы не делал таких отчаянных попыток меня развлечь.

    — То есть?

    — Ты наскоро вызубрил все, что считаешь моими любимыми предметами разговора и все пять дней пережевывал одно и то же. Ведь так оно и было, старичок, верно? — спросил он, повернув голову и взглянув Полу в глаза.

    — А о чем же еще мне было говорить?

    — Ты мог бы поговорить о вещах, которые интересуют не меня, а тебя.

    — О поэзии? Она бы тебе до смерти наскучила.

    — Да, — рассмеялся Марстон. Внезапно он перехватил взгляд Пола и вновь рассмеялся, после чего приложил ладонь ко рту и сдержал наигранную зевоту. — А может, мы нашли бы тему, которая интересует нас обоих.

    И тут Полу открылась истина. Что между нами общего, подумал он, кроме того, что он мне нравится? Я должен был говорить о нем. Должен был задавать ему такие же клинические вопросы, какие задавал мне Уилмот — а ты Дева? Он очень ясно понял, что это могло бы сработать. Но при мысли об этом у него защемило сердце. Он понял, что единственной основой для искренних отношений должен быть их интерес друг к другу. Основой. И бездной. Не было у них общих интересов, кроме как к самим себе. Марстон, который и вправду был невинен, правдив, смел, красив и ничуть не вульгарен — то есть таков, каким Пол на свой рекламный манер описывал его Уилмоту, — этот Марстон ему бы наскучил. А он, разумеется, уже наскучил Марстону. Он сказал:

    — По-моему, мы должны договориться больше не видеться.

    — Как хочешь. — Марстон отвернулся и посмотрел на ярко-зеленую поляну — фон для резвившихся на ней спортсменов. Потом он сказал:

    — Но это будет весьма непросто, ведь мы учимся в одном небольшом колледже.

    — Ну что ж, видеться будем, а разговаривать — нет.

    — Ладно, старичок, раз уж тебе так хочется.

    — Он помедлил, как бы ожидая от Пола еще каких-то слов.

    — В таком случае прощай, — сказал Марстон и, встав со скамейки, зашагал в сторону спортсменов. Но потом он обернулся и сказал:

    — Кстати, не твой ли друг Уилмот посоветовал тебе больше со мной не встречаться?

    — Нет, ничего подобного он не советовал — даже наоборот.

    — Ладно, ладно, я просто спросил. Извини.

    — Потом он добавил: — Если уж совсем откровенно, то сейчас наш разговор впервые мне не наскучил. Сегодня ты мне вовсе не надоел.

    Вернувшись в колледж, Пол надел мантию и направился к ректору просить разрешения не ходить вместе со всеми в столовую. Ректору Клоусу было всего двадцать пять. У него был вид человека, преданного колледжу «душой и сердцем», ибо в отличие от всех прочих членов совета с их суховатыми, высокомерными манерами он был молод и водил приятельские отношения со студентами. Ректор Клоус носил серый фланелевый костюм, который казался даже более потрепанным, нежели широкие «оксфордские штаны» большинства студентов последнего курса. Пол попросту не мог не считать его шпионом, засланным стариками на вражескую молодежную территорию. Однако, в силу некоего извращения, именно это и заставляло Пола ему доверять и во многом признаваться.

    Едва он постучался, как дверь тотчас же отворил ректор, который, выглянув наружу, добродушно промолвил:

    — Входите, дружище! Чем могу помочь?

    Густо покраснев, Пол в нескольких сбивчивых фразах объяснил, что просит у ректора разрешения не ходить до конца семестра в столовую. Ректор Клоус рассмеялся и поинтересовался причиной столь необычной просьбы.

    — Дело в том, что я не хочу видеться с Марстоном.

    — Довольно странно, — сказал ректор. — Я мало что знаю об этом деле, но меня всегда удивляло, что вы водите дружбу с Марстоном. Я часто задавал себе вопрос, что у вас с ним может быть общего.

    — Я влюблен в него, и мы с ним условились не встречаться до конца семестра, после которого настанет лето, когда мы и без того встречаться не будем, — сказал Пол. Ректор Клоус покраснел до корней волос, помолчал, а потом сказал:

    — М-да, попали мы с вами в передрягу. Мне придется передать вашу просьбу коллегам, но поскольку семестр скоро закончится, полагаю, никто не станет возражать против того, чтобы вы не ходили в столовую. Причину им знать не обязательно. — Затем, во внезапном порыве откровенности: — Строго между нами, старина, вы твердо уверены, что приняли правильное решение? Не лучше ли попросту дотерпеть до конца?

    — Совершенно уверен, — сказал Пол и, сунув руку в карман куртки, достал оттуда стихотворение, в коем признавался в своих чувствах к Марстону. Ректор Клоус взял его и внимательно прочел:

    •        И вновь бессонная ночь
    • Темной встает стеной
    •        Меж его невинностью и моею виной.
    • Не в силах он тьму превозмочь,
    •        Хоть и светом, клянусь, рожден,
    • Смежит она глаза,
    •        И он погружается в сон.
    • Он рожден естеством, божество средь людей,
    •        И с солнцем соседствует близко.
    • Он грому подобен
    •        Во гневе,
    • Но тих его нрав английский.

    Дважды прочтя стихотворение, ректор Клоус сказал:

    — Можно мне взять его, старина? У вас ведь есть еще копия? — И он сунул листок в карман.

     

    Теперь, когда Пол перестал ходить в столовую, он варил себе яйцо или сосиски на газовом рожке, установленном в его комнате колледжем, или уходил из дома — чаще всего с Уилмотом. Они совершали длительные прогулки по окрестностям Оксфорда, взяв с собой столь любимые Уилмотом бутерброды, которые на лоне природы съедали. Полу начало казаться, что Уилмот репетирует сцены из спектакля, в коем, на писательских подмостках, ему отведена главная роль. Об остальных участниках постановки Уилмот был весьма невысокого мнения. Хотя все это было сплошной нелепостью, монологи, которые он писал для своего персонажа — его стихи, — отличались торжественностью стиля, удивительной бесстрастностью, едва ли не отстраненностью, совершенно серьезной. Продекламировав одно из своих стихотворений — все свои стихи он знал наизусть, — он сказал: «Они ждут, что явится Некто». Он и был этим «Некто». Но еще выше себя он ставил бывшего школьного друга Уильяма Брэдшоу, Романиста Завтрашнего Дня.

    — Все, что я пишу, я посылаю Брэдшоу. Его мнению я доверяю абсолютно. Если он одобряет стихотворение, я его храню, если оно ему не нравится, я тотчас же его выбрасываю. Брэдшоу Не Способен на Ошибку. Это Романист Будущего.

    — А чем он сейчас занимается?

    — Обучается медицине в больнице при лондонском Юниверсити-Колледже. Брэдшоу считает, что сегодня Романист обязан знать не только психологию, но и физиологию персонажей. Он питает Клинический интерес к Поведенческим Реакциям.

    Саймон считал, что писать письма — значит потакать собственным желаниям, поскольку писатель пишет письма не своему корреспонденту, а самому себе. В соответствии с этим он сократил свою переписку до абсолютного минимума. За неделю до конца семестра он с курьером колледжа отправил Полу коротенькую записку. Написанная микроскопическим почерком, записка занимала в центре письма место размером с почтовую марку. Она гласила:

    «Дорогой П., на этой неделе вынужден отменить все встречи с оксфордскими друзьями.

    У меня Брэдшоу. Саймон».

    Часом позже за ней последовала вторая записка:

    «Дражайший П., прошу прийти завтра в три. Брэдшоу хочет с тобой познакомиться. С любовью, Саймон».

    Пол явился без пяти три. Возмущенный Уилмот открыл дверь и, казалось, даже не взглянув на него, сказал:

    — Ты рано пришел. Мы еще работаем. Брэдшоу, сидевший за столом, на котором были разложены машинописные тексты, поднял голову и, оживившись, улыбнулся. Это был невысокий стройный человек с очень большой головой и сверкающими глазами, взгляд которых, казалось, говорил: Не обращайте внимания на Саймона. Уилмот передал Брэдшоу листок машинописного текста. Брэдшоу прочел его, на что потребовалось не менее трех минут тикающей тишины.

    — Ну, и каково твое мнение? — слегка раздраженно спросил Уилмот.

    — Саймон, как я могу сосредоточиться, если ты сидишь тут и палишь в меня из револьверов?

    Саймон зарделся.

    Брэдшоу оторвался от текста и произнес голосом, невероятно похожим на голос Уилмота:

    • После любви мы узрели
    • Крылья темные в небе.
    • «Канюки», — услыхал я твой голос.

    Брэдшоу поднял руки со стола, взглянул на потолок и расхохотался.

    — Но так НЕЛЬЗЯ, Саймон, — голосом самого Саймона сказал он. — Я этого просто не вижу! Вот они в долине, вдвоем, лежат в траве, а потом один из них смотрит на небо и говорит: «Канюки». «Что ты сказал?» — спрашивает второй. «КАНЮКИ!» «За кого же эти чертовы канюки НАС принимают?»

    Саймон рассмеялся — слегка смущенно, подумал Пол.

    — Значит, это не пойдет, — сказал он, взяв карандаш и зачеркнув три строчки.

    — Может, на этом закончим, Саймон? — сказал Уильям Брэдшоу, взглянув на стоявшего в противоположном конце комнаты Пола. — Не знаю, успел ли ты заметить, Саймон, но, похоже, у тебя гость. Быть может, ты будешь столь любезен, что познакомишь нас.

    — Мистер Скоунер — мистер Брэдшоу, — мрачно вымолвил Уилмот.

    Уилмот вышел из комнаты. Посмотрев на Пола, Брэдшоу сказал:

    — Очень рад познакомиться. Я просил Саймона устроить нам встречу. Он показывал мне кое-что из ваших трудов. Должен сказать, мне редко попадались столь интересные произведения молодых авторов. — Он говорил так, точно сам был бесконечно старым и мудрым. — Рассказ, который вы написали о своем друге Марстоне, просто незабываем. Такой грустный и одновременно безумно смешной, особенно эпизод с собакой.

     

    Несколько дней спустя, перед самым завтраком, Пол стоял в домике привратника Юниверсити-Колледжа и думал о том, не пройдет ли там по дороге в столовую Марстон. Пол просто любил ежедневно смотреть на него, как любил ежедневно смотреть на один рисунок Леонардо в музее Ашмола. Пока Пол бездельничал там, делая вид, что читает университетские объявления, со двора вошел ректор Клоус, который, остановившись, сказал:

    — Пол Скоунер! Вас-то, паренек, мне и надо! Мне просто повезло, что я на вас натолкнулся! Хочу познакомить вас с моим молодым немецким другом, доктором Эрнстом Штокманом. Разрешите представить! Пол — Эрнст, Эрнст — Пол!

    На докторе Штокмане, который выглядел немного старше большинства студентов последнего курса и немного моложе ректора Клоуса, был блейзер Кембриджского Даунинг-Колледжа.

    Ректор Клоус исчез, оставив Пола наедине с доктором Штокманом, который принялся тихим, но внятным голосом рассуждать о церкви колледжа, видневшейся на другой стороне четырехугольного двора. Доктор Штокман сказал, что ее архитектурный стиль напоминает ему религиозные сонеты Джона Донна, а также некоторых немецких поэтов-мистиков, чьи стихи близки по духу произведениям Донна. Он сказал Полу, что учился в Кембридже, но с куда большей охотой поступил бы в Оксфорд, точнее в Юниверсити-Колледж, дабы получить возможность любоваться его архитектурным стилем, который, хотя и не будучи необычным, отличается спокойной уверенностью — некоей передаваемой из поколения в поколение невинностью, — кажущейся ему явлением чисто английским. Произнеся слово «английским», он многозначительно улыбнулся и добавил:

    — Он напоминает мне ваше стихотворение об одном из ваших друзей — о Марстоне. Надеюсь, вы не в обиде за то, что мой друг Хью Клоус мне его показал.

    Пол был польщен. Он и не предполагал, что ректор Клоус покажет его стихотворение незнакомому человеку. Он принялся с жаром доказывать, что тоже хотел бы, чтобы доктор Штокман учился в Юниверсити, ибо тогда у него появился бы друг, с коим можно поговорить о поэзии.

    — Которую мои однокашники в этом колледже — университетские спортсмены — ни в грош не ставят.

    Доктор Штокман сдержанно улыбнулся и пригласил Пола позавтракать с ним и несколькими его друзьями в гостинице «Митра», на другой стороне Хай-стрит.

    — Думаю, вы найдете там, скажем, одного-двоих близких вам по духу.

    За столом сидели несколько ухоженных, элегантно одетых молодых людей из тех, которых, как уверял себя Пол, он терпеть не мог, но которыми втайне восторгался. Он чувствовал, что не способен принимать участие в их разговоре. Его доход в Оксфорде составлял всего лишь триста пятьдесят фунтов год, в то время как доходы его соседей по столу колебались между пятьюстами и несколькими тысячами фунтов. Ныне же он вел себя еще более бестактно, чем обычно. Он рассказал историю, сути которой никто не смог уловить, и привел какую-то французскую цитату, осознав при этом, что одни слова позабыл, а другие не в силах произнести. Молодые люди, коих Пол никогда раньше не видел, погрузились в презрительное молчание, вернее сказать, в несколько презрительных молчаний. Однако от позора Пола спас Эрнст Штокман, который, хотя и будучи немцем, подхватил Полову топорную английскую фразу и обработал ее так, что та без единой зазубринки по краям точнехонько вписалась в общий разговор. Доктор Штокман сидел за столом рядом с Полом. Ближе к концу завтрака, когда все уже были навеселе, он повернулся к Полу и сказал, что ректор Клоус предрекает ему блестящее будущее, хотя, быть может, и не вполне соответствующее строгим университетским критериям.

    Пол сказал ему, что на большие каникулы намеревается поехать в Германию, поскольку для письменной работы по философии на выпускных экзаменах необходимо знание немецкого. Явно не придав значения ни одному неуместному замечанию Пола — более того, похоже, сочтя Пола восхитительно простодушным, — Штокман в ответ пригласил его погостить у него и его родителей в их гамбургском доме. Пол тотчас же согласился, испытав чувство благодарности не столько за приглашение, сколько за несомненную веру Штокмана в его талант.

    До конца каникул оставалось еще несколько недель. За это время Пол успел поразмыслить о том, что в предложении, сделанном доктором Штокманом за завтраком, всего через час после того, как они познакомились, и подтвержденном им несколько дней спустя в весьма дружеском письме из Гамбурга, было нечто странное. Полу стало интересно, что рассказал о нем доктору Штокману ректор Клоус.