Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: О любви
Показать все книги автора:
 

«Ревность», Селия Фремлин

Глава I

Кто бы мог подумать, что сны бывают такими яркими и живыми. Розамунда исступленно толкает, колотит руками, но, как и положено во сне, не встречает сопротивления. Слепая ярость захлестывает ее. Мир, кажется, сошел с ума: бешено свистит ветер, звезды вихрем мчатся по черному небу, падают с тяжким гулом пугающе близкие волны. И в самом центре грозной круговерти — ненавистное лицо Линди, стремительно летящее в темноту. Всегда такое красивое, сейчас оно искажено страхом и отвратительно. Наконец-то! Розамунда из сна ликует…

Она и проснулась, ликуя, с чувством жестокого, безжалостного восторга. «Я победила! Победила!» — вскрикнула она; впрочем, какое там вскрикнула: еле просипела, превозмогая боль в воспаленном горле. Грохот бушующих волн сжался до тупого постукивания в висках; опаленная звездами тьма обернулась изменчивыми отсветами уличного фонаря на стенах спальни. Пока она спала, наступил вечер.

Ах да, у меня грипп, вспомнила Розамунда. Чего удивляться таким странным снам. Этот шум в голове… Хоть бы на минуту прекратился. Она попыталась сесть… вспомнить… Приподнялась, и сознание отметило, что в постели-то она в постели, но не по-настоящему — просто лежит поверх стеганого одеяла, одетая и продрогшая до костей. Должно быть, свалилась в изнеможении, как управилась с утренними делами, — или это было уже днем?

Интересно, есть ли температура? Оцепенело поразмышляв на эту тему, Розамунда сделала над собой усилие и включила лампу на ночном столике. Яркий свет заставил зажмуриться, но сновидения не прогнал. Даже когда она села в кровати, дикий триумф победы продолжал сотрясать тело, пульсировать в мозгу. Ее снова накрыл горячий вал злого торжества, с которым она наблюдала, как Линди уносит навстречу погибели — красивую, обаятельную, безмятежную. Уносит навсегда.

Вот оно — счастье! Полное, совершенное вознаграждение, неоспоримое и мощное, точно ветер из сна, с воем разметавший волосы…

В следующий миг Розамунда опять едва не провалилась в сон, однако заставила себя открыть глаза и вернуться в реальность, очерченную кругом яркого света. Вынула из футляра градусник, сунула в рот.

Какая температура была у нее днем? Ни малейшего понятия — она даже не помнит, мерила ли ее. Наверное, мерила, иначе градусник не лежал бы тут, под рукой.

Что за тоска, внезапно подумала она, валяться в полном одиночестве и каждые четыре часа мерить себе температуру! Розамунда откинулась на подушки — все равно надо подождать положенные две минуты — и на правах болящей стала себя жалеть. Год назад — даже полгода — все было бы иначе. Год назад Джефри места не находил бы от беспокойства, жалел ее, хлопотал. Еще утром заметил бы, что она нездорова, и забегал, затеял бы восхитительную суету: притащил завтрак в постель, в обеденный перерыв примчался проведать — как она, а вечером приготовил бы что-нибудь вкусненькое и лампу возле кровати накрыл своим старым красным шарфом, чтобы не мешал свет. Именно так все и происходило, когда она болела в прошлый раз. Розамунда помнит, как лежала окутанная розовым светом, с приятным ощущением собственной значимости, точно королева на троне.

Она сморгнула медленные, тяжелые слезы. Голова заныла еще сильнее. Ах, до чего же не хватает Джефри! Нет, не нынешнего Джефри — вежливого, исполнительного, прячущего глаза, а того, прежнего, каким она его знала долгие годы, каким он был до тех пор, пока в соседнем доме не поселилась Линди.

Половина десятого, а его все нет… Бесчувственный! В качестве маленького удовольствия Розамунда позволила себе быть неблагоразумной. Поскольку, конечно, неблагоразумно — ждать, что Джефри примчится, бросив все дела, когда он и не знает о ее болезни.

А почему это он не знает? Следовало бы знать! В Розамунде проснулся капризный ребенок. Она и градусник сосала, как ребенок сосет пустышку — не потому что хочет есть, а чтобы успокоиться. Не должен был он так легко дать себя обмануть, когда утром она делала вид, что чувствует себя превосходно: встала как обычно, начала хлопотать на кухне. Мог бы заметить, что она держится из последних сил, лишь бы не выступить в роли жены-симулянтки, которая прикидывается больной, надеясь жалостью вернуть то, чего уже не в состоянии добиться любовью.

И вообще это несправедливо — она на самом деле больна. Ни о какой симуляции и речи нет. Розамунда все еще кипела, хотя уже меньше. Она вытащила изо рта градусник (будто ее температура могла разрешить все проблемы), сунула его под лампу и принялась вертеть так и сяк, чтобы обозначилась волшебная серебряная нить, маленький серебряный вестник из иного мира… Любит — не любит…

38,8. Розамунда даже обрадовалась. Такая высокая температура отчасти оправдывала… что? Да все: поганое настроение; обиду на Джефри, которому давно полагается быть дома, а его все нет и нет; кошмарный сон про бедную Линди. Ничего себе привиделось: столкнуть Линди с утеса — или что это было? Наверное, все-таки утес, там ведь шумели волны и завывал ветер, — а потом не помнить себя от радости. Ни страха, ни угрызений совести, как было бы в реальной жизни, если б вы неожиданно для себя пристукнули соседку, которую не перевариваете.

Она не переваривает Линди? Так оно и есть. Можно даже сказать — ненавидит. А кто не стал бы — на ее месте? Но вот что мучило особенно сильно: неприязнь никогда не мешала ей видеть многочисленные достоинства соперницы. Линди — забавная и веселая, энергичная и своеобразная. Даже добрая. На свой лад. По временам проявляет чудеса понимания и чуткости. Даже не скажешь, что она нарочно старается обидеть Розамунду или сознательно пытается разрушить ее брак. Вовсе нет. То, что происходит, гораздо тоньше и гораздо труднее поддается описанию. Это просто выражение лица Джефри; едва заметное изменение его голоса, когда он собирается произнести имя Линди; новая привычка бросить первый взгляд на ее дом, а не на свой собственный, когда по вечерам он отпирает ворота.

Как бы там ни было, Линди в этом не виновата. Другая никогда не бывает виновата. Вот какие у Розамунды современные взгляды! Виновата всегда жена, если она настолько перестала нравиться собственному мужу, что он вынужден искать утешения у другой женщины. Уж если кого и ненавидеть за создавшееся положение, то логичнее было бы ненавидеть себя, размышляла Розамунда… И вдруг ею вновь овладело сновидение. Ни малейшей логики в нем не было и быть не могло. В диком его грохоте голос разума звучал тонко, слабо, как щебет канарейки в клетке. Вновь накатило давешнее ощущение смертельной схватки… Сжатые в последнем усилии руки… И радость победы. Каким живым и ярким может сделаться простой сон, когда тебя лихорадит!..

Ну вот наконец и Джефри! Она услышала его торопливые шаги на лестнице. Неужели все-таки догадался, что утром ей нездоровилось?

Дверь распахнулась, Розамунда в неясной надежде приподнялась на кровати. Голова сразу пошла кругом. Это ведь и вправду так, ей не мерещится? На добром, усталом лице мужа — беспокойство и тревога, каких она не могла представить себе даже в самых смелых мечтах. Но похоже, на нее он и не смотрит, — во всяком случае, не замечает, что она лежит в постели.

— Послушай! Розамунда! — в сильном волнении воскликнул он. — Ты не знаешь, что с Линди? Она пропала!

Глава II

На самом деле Линди вовсе не была красавицей. В первый раз Розамунда увидела ее возле мебельного фургона — засунув голову внутрь, Линди что-то возбужденно втолковывала возившимся там грузчикам. Коренастая, одета затрапезно. Суматошная женщина, заключила Розамунда. Заметьте себе — «женщина», не «девушка». Именно это слово пришло ей на ум, когда они с Джефри, словно проказливые школьники, исподтишка, но с некоторым смущением подглядывали за прибытием новой соседки. Это уж потом Линди показалась им такой молодой и хорошенькой. Это потом ее дом представился им так красиво и с таким вкусом обставленным. А в день переезда мебель выглядела просто ужасно — жалкая кучка на тротуаре, где яркое июльское солнце безжалостно выставляло напоказ каждое пятнышко, каждую заплату на обивке.

— Школьная училка, — весело предположил Джефри. Они стояли у окна в спальне и дружно, с неприличным любопытством выглядывали из-за краешка шторы. Рука Джефри легко лежала на плече Розамунды. — Школьная училка, набитая передовыми теориями и искренней верой в потенциал молодежи. Из тех, кто до последнего не расстается с иллюзиями — добрыми, стойкими, отменно вскормленными иллюзиями, ладно скроенными и крепко — на века — сшитыми. Интересно, сколько эти иллюзии протянут, обретаясь по соседству с нашим Питером и его дружками?

Они прыснули. В те дни — каких-то шесть месяцев назад — они еще могли вместе смеяться над выходками своего шестнадцатилетнего сына. Им еще не приходило на ум обвинять друг друга, если что-то шло наперекосяк. Вот так они и стояли, словно дети в зоопарке, целиком погрузившись в созерцание громоздкой желто-зеленой кушетки, неуклюже передвигавшейся по тротуару. Грузчикам пришлось завалить ее сначала на один бок, чтобы протащить через небольшие металлические воротца в палисадник, а после на другой — чтобы затолкать через входную дверь, в гулкую неизвестность Соседнего Дома.

— Кошка?

Розамунда ни секунды не сомневалась: Джефри поймет не только ее краткий вопрос, но и все, что под ним подразумевается. По их удачно изобретенной шкале ценностей, кошки — это хорошо. Кошатники гораздо лучше, милее, веселее, чем собачники или обожатели волнистых попугайчиков. Собачники слишком сентиментальны, а попугаечники — что о них сказать? Держать живое существо в клетке — жуть!

Джефри задумчиво поджал губы и, поразмыслив, объявил:

— Никаких кошек!

Розамунда почувствовала, как рука мужа легонько сжала ей плечо — знак одобрения, признательности за полное понимание, которое возводило обмен односложными репликами на высоту, недоступную изощренному красноречию.

— Тем не менее против гитары она возражать не станет, — добавил Джефри, несколько смягчив характеристику новой соседки, только что выданную в нескольких словах. — Ей, может, это и придется не по нраву, но она из гордости не станет скандалить. Что для нас, в общем, одно и то же.

— Даже еще лучше, — заметила Розамунда. — Люди, готовые из гордости терпеть небольшой шум, из гордости же стерпят любой грохот. А с теми, кому в самом деле наплевать, всегда есть риск: вдруг в один прекрасный день шум начнет действовать им на нервы? И тогда держись! Машина?

— Да-а… Пожалуй. Очень может быть.

Машины — это тоже плохо. Почти так же плохо, как не любить кошек. Уйма друзей, разумеется, имела машины, но это был их минус. Джефри и Розамунда часто рассуждали о том, как глупо садиться за руль, когда можно с удовольствием пройтись пешочком или с комфортом проехаться на общественном транспорте, предоставив другим психовать по поводу дорожных пробок и улиц с односторонним движением. А уж как вредно для детей, когда их повсюду возят! Так и ноги могут атрофироваться. Правда, надо признать, что Питер, хотя его дальновидные родители и не заводили машины, в последнее время крайне редко пользовался своими старательно сбереженными конечностями. Почти все прошлые каникулы он провел, валяясь на кровати и почитывая «Джеймса Бонда». Или того хуже — просто валялся, пестуя безрадостные мысли о судьбах мира, чтобы потом мрачно, но с чувством некоторого превосходства поделиться ими с матерью, пока та пытается пересчитать белье из прачечной. Ну почему ее ребенок не похож на тех скрытных подростков, которые никогда ничего родителям не рассказывают? — уныло спрашивала себя Розамунда, решая, является ли жизнь проявлением всеобщей тщеты, и одновременно прикидывая, может ли стирка четырех сорочек стоить 13 фунтов 11 шиллингов и полпенса, и если стоит, то во сколько обошлась каждая?

Впрочем, это, скорее всего, такой возраст. Мысль, что объяснение наверняка в возрасте, поддерживала Розамунду на протяжении всех шестнадцати лет жизни Питера, как некогда вера в Бога поддерживала ее бабушку. Когда имеешь дело с детьми, под рукой всегда должно быть нечто устоявшееся, всеобъемлющее и абсолютно недоказуемое…

Муж пихнул Розамунду в бок и приглушенно фыркнул, привлекая ее внимание к тому, что происходило внизу. На секунду они схватились за руки в пароксизме единодушного неодобрения. У новой соседки не только Не Было Кошки. У нее Была Собака. Мало того. Не просто — собака, а японский хин! Наглый, чистопородный хин, сопя и принюхиваясь, резво семенил по тропинке за хозяйкой.

— Блеск! — прошептал Джефри, в восторге сжимая руку Розамунды.

— Вот будет потеха, когда мы начнем жаловаться на лай! — откликнулась Розамунда, радостно хихикая. — Ш-ш-ш! — она нырнула за занавеску. — Тише! Она нас услышит!

В самом деле, они вели себя до крайности невоспитанно — подглядывали, издевались. Но каким восхитительным, каким простительным становится подобное поведение, когда заодно действуют двое. Кроме того, в этом не было злого умысла. Они и в мыслях ничего против новой соседки не имели — они про нее вообще ничего еще не знали. Хотя свою угадайку затеяли с удовольствием.

— Давай пригласим ее поужинать, — предложила вдруг Розамунда. — У нее небось полный кавардак — электричество не подключено и все такое, а магазины до понедельника закрыты. Пойди позови ее, Джефри, прямо сейчас, пока она бегает туда-сюда. Не придется звонить в дверь или еще что. Мы же не собираемся устраивать ничего серьезного.

Джефри взглянул на часы. Он часто это проделывал, когда его одолевали сомнения, хотя обсуждаемый вопрос, как правило, со временем связан не был.

— Ну, не знаю, — поморщившись, протянул он. — У нас вроде есть дела?

Розамунда легонько его толкнула:

— Прекрасно ты знаешь, нет у нас никаких дел! Мы собирались заняться тем же, чем и всегда по субботам, — сидеть в шезлонгах и рассуждать о том, что ты, может быть, скосишь лужайку.

— Но я обожаю сидеть в шезлонге и рассуждать о том, что, может быть, скошу лужайку, — с надеждой в голосе запротестовал Джефри, однако Розамунда неумолимо продолжала подталкивать его к лестнице.

— Иди, иди. Это будет по-соседски. А заодно мы сможем все про нее разузнать, — приободрила она мужа.

Как только Джефри ушел, она отправилась на кухню — прикинуть, что приготовить вечером для незнакомой гостьи. Что-нибудь холодное, разумеется. В такую погоду каждый предпочтет холодную еду. Во всяком случае, каждый, кто не догадывается, насколько он не прав. Значит, салат. Салат, холодное мясо и компот. Меню так себе, без затей. Но Джефри и Розамунда никогда не устраивали большой возни вокруг гостей. Напротив, обычно Розамунда готовила что-нибудь вкусненькое, только когда они бывали дома одни, даже без Питера. Питер вообще страшно усложнял любой прием пищи своим недавно приобретенным цинизмом по отношению к еде и чудовищным аппетитом (сочетание, чрезвычайно затруднительное для всех заинтересованных лиц). Главное, никогда не знаешь, явится ли он домой к обеду, а если да, то не притащит ли с собой трех-четырех голодных друзей.

Во всяком случае, сегодня он объявил, что вечером его не будет, если, конечно, этому можно верить. Значит, на сына она не рассчитывает. И точка. А если он неожиданно появится — хотя вряд ли можно считать неожиданностью то, что происходит два раза из трех, — пусть сам себе что-нибудь сообразит. Есть в делах нынешних подростков какая-то расхлябанность, подумала Розамунда. В дни ее юности такого не было. В ее время, если они собирались пойти погулять, так уж точно шли. Частенько наплевав на яростные возражения старших. Теперь, когда такого понятия, как родительские возражения, не существует в природе, светская жизнь молодежи страдает беспомощной неопределенностью. У них это в крови — в какой угодно момент готовы перенести или вовсе отменить любую встречу и имеют привычку возвращаться в отчий дом как раз к тому обеду или ужину, который, по расчетам родителей, должны пропустить.

Еще несколько лет назад, когда Питер был голубоглазым, румяным сорванцом, словно сошедшим со страниц книжки про Уильяма[?], Розамунда была бы не против, останься он на ужин. Даже с удовольствием продемонстрировала бы сына новой бездетной соседке — они с Джефри, как только увидели японского хина, немедленно и безоговорочно заключили, что у нее нет детей. Вне всяких сомнений, настанет день, когда Розамунде снова будет приятно похвастаться Питером — красивым молодым человеком, увлеченным серьезным делом. Пока же она предпочитала гордиться сыном издалека, и чем дальше, тем лучше.

Хлопнула входная дверь, и в кухню, улыбаясь, шагнул Джефри.

— Бросай работу, милая, — объявил он. — Нам не придется утолять голод сей страждущей особы. Она сама намерена утолить наш голод. Хочет, чтобы мы пришли к ней на ужин. Каково, а?

— Но… как же… — От удивления, вызванного таким поворотом событий, Розамунде почему-то захотелось возражать, как будто хлопоты и беспокойство предстояли ей, а не новой соседке. — Да как же она управится? Ей даже еще не всю мебель занесли… Как в такой обстановке можно думать о готовке для гостей? Ей бы самой для себя чего-нибудь наскрести, в первый-то вечер. Потому я и решила ее пригласить.

— Я ей так и сказал. А она только расхохоталась. Начинать, говорит, надо с самого важного, а устроить вечеринку гораздо важнее, чем расставить мебель. И если честно, Розамунда, по-моему, она права. У нее там так забавно — она повсюду свечи расставляет, прямо на ящиках, и цветы там, и все такое. Мы ведь пойдем, да?

— Да, пожалуй. Если ты уверен, что она в самом деле нас ждет. Мне все же кажется, что это куча лишней работы для нее, и в такой день…

«Фу, какая я скучная, — вдруг подумала Розамунда, — никакого воображения, если сравнивать с беззаботной изобретательностью, которая обосновалась за соседней дверью».

— Разумеется, мы пойдем, — добавила она, улыбнувшись. — Звучит очень заманчиво. Может, мне стоит ей помочь?

— Не надо, наверное. Если хочешь, могу ее спросить. Я обещал вернуться и протянуть электрический шнур над стеклянной дверью, чтобы повесить фонарь в саду. У нас, между прочим, тоже надо бы такое устроить. Почему нам это раньше в голову не приходило? Да, кстати, она действительно кое о чем просила. У нас есть ярко-красная ленточка или что-то в этом роде? Она хочет завязать бант Фудзи-горке. Чтобы отметить приезд.

— Фудзи-горке?

Розамунда, разумеется, догадалась, кому принадлежит это нелепое имя. Переспросила не осведомленности ради, а для перестраховки. Потому что в голосе Джефри должна была бы прозвучать насмешка, когда он передавал эту странную просьбу. Они с Джефри всегда потешались над хинами, такая у них привычка. А уж коли дело касается хинов, которым необходимы красные бантики по случаю торжества!..

Но Джефри, к ее ужасу, кажется, не понял. Просто ответил на вопрос.

— Да, Фудзи-горке. Хину, — охотно объяснил он. — Видишь ли, у ее сестры тоже есть хин, по имени Фудзи-яма, и совершенно естественно, что…

Розамунда не собиралась выслушивать эту историю. По крайней мере, когда ее излагают с умильной улыбкой и так простодушно, не понимая, насколько все это глупо, жеманно, по-стародевичьи сентиментально.

Усилием воли она остановила перечисление эпитетов, которые множились у нее в голове. Даже улыбнулась и предложила:

— Пускай она сама мне расскажет. Наверняка она захочет это сделать, а мне будет трудно смеяться в нужных местах, если я заранее все узнаю. Да, придется нам поднапрячься — веселые истории о хинах в таком близком соседстве! Надеюсь, мы приспособимся.

Долю секунды она смеялась в убийственном одиночестве, затем Джефри к ней присоединился. Чуточку слишком поздно и чуточку слишком громко. И за первой шуткой не последовала вторая. Пробормотав что-то вроде «как-никак пообещал…», Джефри поспешно вышел из кухни и из дома. Без ленточки. И эта красная ленточка, которую они не искали, не нашли, которой у них, вероятно, вообще не было, стала первым предметом из тех, что никогда впредь не поминались в их разговорах.

Глава III

Обычно Розамунда была благодарным гостем. Обычно она любила встречаться с новыми людьми, рассматривать их дома, слушать рассказы об их жизни, пополнять ими свою богатую коллекцию знакомых или даже друзей.