Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Маньяки
Показать все книги автора:
 

«Забирая дыхание», Сабина Тислер

Обнимаю тебя, сын мой

Хотел бы я умереть так, в блаженстве от страсти

Петроний. Сатирикон

Пролог

Ночь была звездная. Когда он вышел на кормовую часть верхней палубы, то поймал себя на том, что рука машинально потянулась к нагрудному карману пиджака, где обычно торчали солнцезащитные очки, и невольно улыбнулся.

Еще двадцать четыре часа, и наступит полнолуние — на палубе было светло, почти как днем.

Нигде не было видно ни пассажиров, ни кого-то из экипажа. Он бросил короткий взгляд на часы. Двадцать пять третьего. Прекрасно. Это было время, которое он любил, его собственные звездные часы, отдых после тягот дня. И чего бы это ни стоило, он не мог пропустить столь драгоценный час тишины.

Какое-то мгновение он стоял у поручней, любуясь черным ночным морем, залитым белесым лунным светом. На воде была тяжелая мертвая зыбь, и пенные гребни волн, освещенные огнями корабля, искрились белым, почти ослепительным светом.

Он не мог вдоволь насмотреться на это.

Судовые двигатели работали спокойно и ритмично, круизный корабль рассекал воду, и этот шум успокаивал его, создавая ощущение защищенности.

Из палубных ящиков ближе к борту, рядом со спасательными шлюпками, он взял синюю поролоновую подстилку и уложил ее на шезлонг, который передвинул поближе к поручням. Здесь дул свежий ветер, которого он не чувствовал под защитой мостика, но это не мешало. Наоборот. В его городской повседневной жизни ветра не бывало.

Он улегся в шезлонг и посмотрел на небо. Он еще никогда так ясно не осознавал, что существует столь бесконечное количество звезд — даже в его ограниченном поле зрения в этой точке земли.

Ему надо было найти одну звезду, свою собственную. Одну, которая светила бы только ему, сопровождала его, где бы он ни находился. Которую он узнал бы, если ему удастся найти время и посмотреть на небо в Германии.

Он не был религиозен, однако этой ночью был благодарен небу за свою прекрасную, насыщенную жизнь, за покой, который ощущал именно сейчас, в этот момент.

Естественно, он был одинок, но так даже лучше. Гений должен быть одиноким. Вот только почему каждая его мысль не может быть передана грядущим поколениям? Его жизнь и его страсть были уникальными. Более подходящего слова не существовало.

Он глубоко вздохнул и сладко потянулся. Теплая дрожь абсолютной удовлетворенности пробежала по телу. Возможно, теперь он будет проводить на палубе каждую ночь.

В его голове звучала мелодия, и он задумался над тем, что это за песня, когда услышал лязг тяжелой металлической двери, которая закрывала выход на прогулочную палубу.

Он невольно вздрогнул и моментально пришел в ярость из-за этой неожиданной помехи.

То был хорошо выглядевший мужчина, врач, который за завтраком ел только фрукты и окружал заботой свою беременную жену так, словно она была смертельно больна.

А теперь он среди ночи пришел на палубу. Один. Без жены.

Врач коротко кивнул ему и остановился у поручней.

«Надеюсь, он не станет заговаривать со мной, — подумал он. — Это самое последнее, чего я хочу и что мне нужно». Кроме того, он разрушил картину драгоценного одиночества на борту.

Его возмутило то, что мужчина посмел стоять там. Это была эстетическая проблема.

Врач как-то странно, неуверенно ухватился за поручни, пошатнулся и начал блевать в море.

Это было отвратительно.

Больше он ни о чем не думал.

Он поднялся с шезлонга, подошел к молодому врачу, которому все еще было плохо, не говоря ни слова, нагнулся, схватил его за ноги, приподнял и, словно мешок, перебросил через поручни.

Через секунду или две он услышал, как тело упало в воду.

Это его уже не интересовало. Он даже не посмотрел ему вслед, просто повернулся и снова улегся в шезлонг.

Постепенно к нему возвратился покой. Он закрыл глаза, наслаждаясь этой чудесной ночью.

Часть 1

Грехи молодости

1

Берлин, июнь 2009 года

Существовало множество вещей, которые Матиас не мог терпеть до смерти, и одной из них был ранний подъем. Для этого он просто не был рожден. Баста. Конец дискуссии.

Еще будучи маленьким мальчиком, он очень любил поспать, и в воскресное утро его невозможно было поднять с постели. К ужасу матери, которая тоже любила выспаться, он вместо завтрака являлся только к обеду. Школу он ненавидел прежде всего потому, что занятия начинались в восемь утра, и по этой причине ему тринадцать лет приходилось просыпаться в половине седьмого. Может быть, он с удовольствием ходил бы в школу, если бы занятия в ней начинались в обед; может быть, он стал бы лучшим учеником и не сидел бы на большинстве занятий, погрузившись в мечтания и дрему; может быть, у него даже были бы друзья и счастливое детство. Тысячу раз «может быть». Но так уж получилось, что все вышло по-другому.

Он с треском провалил выпускные экзамены, потому что письменные и устные экзамены начинались в восемь утра, а в это время Матиас просто еще не просыпался. Даже тогда, когда это было очень нужно. Лишь для того, чтобы положить конец вечным причитаниям матери и чтобы она оставила его в покое, он попытался сдать экзамены еще раз, однако снова безуспешно. Тогда ему все окончательно надоело, и он бросил школу.

Он просто был ночным человеком. Не таким, чем все остальные. И этим он даже гордился.

В отпуске он опускал жалюзи, спал целыми днями и только с наступлением темноты выходил на улицу. Такая жизнь была великолепна! Отдых в чистом виде.

В это утро он проснулся, как полагал, относительно рано. Было всего лишь несколько минут двенадцатого, и он не чувствовал себя отдохнувшим. Но он знал, что не удастся поспать еще пару часов, потому что уже в пятнадцать часов у него была назначена встреча с неким доктором Герсфельдом, менеджером электроконцерна, который искал жилье для себя, жены, сына и дочери в Берлине. Деньги играли в этом поиске незначительную роль, однако семья до сих пор не достигла согласия в том, что для них лучше — вилла с садом или же представительский пентхаус. Матиас подготовился к долгим колебаниям. Он ненавидел людей, которые не в состоянии принять решение.

С помощью пульта дистанционного управления он приподнял изголовье кровати, чтобы для начала прийти в себя. Почти каждое утро, пока он лежал, у него побаливала голова, но боль исчезала, если посидеть минут десять. С помощью второго пульта он открыл тяжелые, прошитые с двух сторон шелковые гардины. Ему нравился шум, с которым гардины, шурша по паркету, расходились в разные стороны, но, когда дневной свет заполнил комнату, он с легким отвращением закрыл глаза.

Он мысленно прошелся по тому, что следовало сделать в этот день. Ему нужно было поехать в банк, высадить мать у парикмахера, заглянуть в бюро и посмотреть, как там дела, а затем отправиться на встречу с Герсфельдом. У него было два эксклюзивных объекта, и их осмотр мог затянуться часа на три и даже дольше — в зависимости оттого, насколько быстро клиенты передвигались по квартире, бросая лишь беглый взгляд в каждое помещение и делая для себя чисто эмоциональное заключение, или же находились в каждой комнате по полчаса, все подозрительно осматривая, ощупывая и имея двадцать пять вопросов даже к мухе на стене.

Матиас потянулся, растопырил пальцы, а затем сжал их в кулак. Это он сделал десять раз. Затем подтянул ноги и с поворотом встал с постели. Головная боль почти прошла, а ее остатки окончательно исчезнут под душем.

На прикроватном коврике он сделал десять приседаний, повертел головой из стороны в сторону, размял плечи и верхнюю часть туловища, а после нагнулся, расставив ноги, глубоко вперед, повращал бедрами десять раз влево и десять раз вправо и, пританцовывая, отправился в ванную.

Там он включил музыкальную установку, и музыка Верди заполнила квартиру. Его матери, жившей этажом ниже, это не мешало: она была слегка глуховата и все равно просыпалась в шесть часов. По-прусски четко она уже в течение нескольких лет каждое утро была на ногах ровно в семь.

Его процедуры в ванной продолжались сорок пять минут. Вымыться под душем, вытереться, тщательно намазаться кремом, высушить волосы феном и слегка смазать их гелем, но лишь так, чтобы они не выглядели жирными, что могло легко произойти со светлыми волосами. В заключение Матиас нанес на кожу прозрачный грим, который не бросался в глаза, зато придавал его коже свежий равномерный оттенок, и осторожно подрисовал косметическим карандашом брови, которые всегда казались ему слишком светлыми и не мужскими.

Свежее нижнее белье, выглаженная рубашка, чистые носки, брюки и пиджак или спортивная блуза рубашечного покроя навыпуск — все это он готовил еще с вечера, как бы поздно ни было, потому что в это время лучше думалось и он мог скорее решать трудный вопрос с выбором одежды. По дому он передвигался в шелковых тапочках, которые привез из Марокко, а обувь всегда ждала его внизу в коридоре, где мать каждый день чистила ее и доводила до блеска. Также, как выглаживала его рубашки, — самозабвенно и без малейшей морщинки.

В своей суперсовременной и отливающей матовым блеском роскошной кухне, посредине которой в качестве стола для приготовления пищи возвышался гранитный блок, что в настоящий момент было писком моды, Матиас еще никогда ничего не готовил. Даже ни разу не жарил яичницу. Да он и не знал, как это делается. Кухня для него ничего не значила, тем не менее он заплатил целое состояние за то, чтобы смонтировать ее в своей квартире. А поскольку кухня не использовалась, она всегда выглядела безукоризненно чистой, и это наполняло его чувством глубокого удовлетворения.

По утрам, или, точнее говоря, к обеду он все же включал кофеварку для эспрессо, которая была такой огромной, что ее хватило бы для целого кафе или итальянского ресторана, и варил себе два эспрессо, которые выпивал вместе с двумя стаканами «Пинео Луна Ллена». Он заказывал эту специальную дорогую минеральную воду раз в квартал непосредственно в Испании. Вода была из каталонских Пиренеев, ее добывали из подземных запасов, а разливали в бутылки ночью и только в полнолуние. Матиас был убежден, что вода оказывает положительное влияние на его психическое и физическое здоровье, и начинал по-настоящему нервничать, если у него не оказывалось этой утренней воды.

Что-то съестное он не мог принимать в это время, когда еще практически досыпал.

Природа за последние недели в буквальном смысле слова взорвалась. Везде, куда не бросишь взгляд, все цвело, лужайки были сочного травяного цвета, и их приходилось подстригать два раза в неделю. Эту неприятную работу выполнял садовник на пенсии, который по средам работал три часа в день, а по субботам — шесть часов.

Однако Матиас, когда вышел из дома, не удостоил прекрасное летнее утро даже взгляда. Погода его вообще не интересовала. Он находил чрезвычайно неприятным, что ее невозможно изменить, поэтому предпочитал ее игнорировать.

Он обернулся и хотел, как обычно, помахать матери на прощание, когда увидел, что место возле кухонного окна, где она в обеденное время решала кроссворды и пила горячий бульон, пустует.

Такого за последние десять лет еще не бывало, и Матиас испугался настолько, что невольно сделал шаг назад и едва не споткнулся о бордюр цветочной клумбы.

Он бросился в дом, одним махом преодолел пять ступенек к ее отдельной входной двери и позвонил. Подождал. Позвонил снова. Мать не открывала.

Дрожащими руками он с трудом нащупал на своей связке ключ от ее входной двери и вошел.

Мать лежала на ковре в гостиной.

Он упал перед ней на колени.

— Мама, — прошептал он и поцеловал ее в губы. — Мама, что случилось?

Матиасу показалось, что он слышит очень тихое дыхание, и он прижался ухом к ее груди. Тихо и как будто очень далеко стучало ее сердце. Он бросился к телефону, набрал один-один-два и, как только услышал ответ, закричал в трубку:

— Приезжайте быстрее, моя мать умирает, она без сознания! Улица Хиршхорнвег, двадцать восемь, моя фамилия Штайнфельд, фон Штайнфельд!

— С ней произошел несчастный случай? — спросил равнодушный, без тени волнения, низкий голос на другом конце провода.

— Откуда я знаю! — огрызнулся Матиас. — Я не врач и не ясновидящий и не хочу вести с вами дискуссию. Приезжайте, причем немедленно!

— Машина уже выехала, — невозмутимо сказал голос, и Матиас бросил трубку.

Пока не приехала машина скорой помощи, Матиас ходил по комнате взад-вперед, боролся с искушением погрызть ногти и бил себя по пальцам, потому что обгрызенные ногти никак не произведут хорошего впечатления на богатых клиентов.

Потом ему в голову пришла мысль смочить губы матери водой.

Он снова и снова нервно смотрел на часы.

— Что они там делают, эти идиоты? — рычал он, ероша свои только что смазанные гелем волосы. — Где же они? Почему не приезжают? У них что, ума не хватает добраться по адресу?

Матиас выбежал наружу, но машины скорой помощи видно не было, и он в ярости вернулся в гостиную.

— Выходит, несчастная женщина должна умирать тут только потому, что спасательной службе в этой хваленой стране требуется целых полчаса, чтобы приехать и оказать помощь. Да где такое видано! Я подам на них жалобу! Я привлеку их к ответственности! Они еще у меня попрыгают!

В этот момент раздался звонок. Матиас ринулся к коридор, принял достойную позу, провел рукой по волосам, поправляя их, и наконец открыл дверь.

— Это вы звонили? — спросил врач, и Матиас кивнул. — Где ваша мать?

— В гостиной. Идемте.

Он прошел вперед, врач и два санитара последовали за ним. От волнения Матиас даже споткнулся о туфли, которые выглядывали из-под шкафа для обуви в коридоре.

Затем все произошло очень быстро. Врач, похоже, сразу понял, что случилось с госпожой фон Штайнфельд. Он тут же поставил ей капельницу, а после ее поспешно уложили на носилки и отвезли к машине скорой помощи.

— Я полагаю, это апоплексический удар. Вы поедете с нами?

Матиас кивнул. В машине он сидел рядом с матерью, держал ее узкую морщинистую худую руку в своей и беспрерывно гладил. Он шептал ей слова утешения, не понимая, что говорит, и чувствовал себя таким беспомощным, как еще никогда в жизни.

2

И только в коридоре больницы он осознал, что она могла умереть. О такой возможности он все эти годы даже не думал, действительно не думал. Такого быть не могло, это было просто невозможно!

Мама. Она всегда была рядом, всегда в его распоряжении. Он не мог представить себе мир без нее.

Любое желание, которое Матиас высказывал хотя бы мимоходом, она запоминала и без лишних слов исполняла. Пусть даже два года спустя, когда сам Матиас давно о нем позабыл.

Она была просто чудесная. Настоящая дама — изящная, красивая и элегантная. А еще она умела развешивать картины, менять лампочки, шить гардины, варить ром и печь шварцвальдский торт с вишнями. Она умела вбивать дюбеля в стены и вешать на них полки, умела самостоятельно, весело насвистывая, собирать мебель, укладывать ковровое покрытие и стелить паркет. Она умела просто все.

На каждый вопрос у нее был ответ. И у нее всегда на все было время: она ничего не откладывала на завтра, а делала все сразу же и незамедлительно.

Она стала королевой Матиаса, его святой. Она придавала его жизни смысл.

И сейчас эта бессмертная лежала с апоплексией в реанимации, и врачи пытались спасти то, что еще можно было спасти.

Он отказывался признавать, что его мать тоже обладала телом, которое было смертным и которое так же поддавалось тлену, как и все остальные. Он любил обнимать ее, хотя в последние годы она сильно похудела и становилась все меньше и меньше. При этом он отдавал себе отчет в том, что никогда не будет в состоянии кормить ее, мыть и даже менять ей памперсы. Никогда! Он будет платить тому, кто будет делать это вместо него. Он не позволит, чтобы подобные повседневные вещи разрушили его веру в ее уникальность и бессмертие. Словно тигр в клетке, он метался по больничному коридору и был благодарен судьбе зато, что не видел, что врачи за дверью с матовым стеклом делали с его матерью. Уже один вид трубки в носу был бы для него невыносим, а мысль о том, что у нее в руке торчит игла капельницы, вызвала такую дикую боль в его теле, что Матиас согнулся чуть ли не пополам.

Мама, открой дверь, выйди оттуда, улыбнись и скажи: «Все хорошо, мой мальчик. Не беспокойся, мы идем домой!»

Если это чудо и был в состоянии сделать какой-то человек, то только она.

— Матиас прождал четыре часа, но она так и не вышла.

Время встречи с доктором Герсфельдом уже прошло, но он об этом и не вспомнил. Ни одной секунды он не думал о клиенте, который, может быть, купил бы у него виллу стоимостью в три миллиона. Он даже не позвонил себе в бюро и не попросил перенести встречу. Он вообще ничего не сделал.

Мир перестал вращаться, время проходило, а он этого не замечал.

«Мама, пожалуйста, не покидай меня!»

За несколько минут до семи вечера доктор вышел и протянул ему руку. Матиас подумал о миллионах бактерий, которые, возможно, перешли на него, но потом отбросил эту мысль и сконцентрировался на лице врача, которое выглядело любезным и серьезным одновременно.

— Состояние вашей матери стабильное, — сказал врач. — У нее случился апоплексический удар, и она, похоже, несколько часов лежала на полу до того, как вы ее нашли. Это и создало проблему, поэтому нарушения, которые, вероятно, останутся навсегда, столь тяжелые. Я пока не могу с полной уверенностью ничего сказать, но думаю, что ваша мать в связи с этим больше не сможет передвигаться самостоятельно. Конечно, благодаря упражнениям это состояние можно улучшить, но полностью устранить невозможно.

— Это означает, что ей придется оставаться в инвалидном кресле?

Врач кивнул.

— И ей будет трудно говорить. Вполне возможно, что она будет многое понимать, но вы, вероятнее всего, не сможете с ней беседовать. Это тяжело, я знаю. Ваша мать будет нуждаться в полном уходе, но она жива и скоро снова будет с вами, она вернется домой. Я надеюсь, это хоть немного утешит вас.

Матиаса словно по голове ударили. Он стоял как в столбняке, уставившись на врача. Ему даже не удалось внутренне возмутиться, как-то восстать против происходящего.

— Господин фон Штайнфельд?

Матиас никак не отреагировал.

Врач тронул его за рукав.

— Вы должны быть сильным. Ради себя и своей матери. Она не должна чувствовать ваше отчаяние. Надежда — это то, что ей нужно больше всего.

Матиас слабо кивнул и тихо пробормотал:

— Да, спасибо, доктор.

Врач задумчиво посмотрел на него, и по его лицу промелькнула тень сочувствия.