Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Фэнтези
Показать все книги автора:
 

«Красавица», Робин Маккинли

— Бедняга Ферди, — сказал Жервен. — Я велел ему не приходить до завтрашнего полудня.

Давняя мечта Жервена нанять парня на полный рабочий день, чтобы постепенно передавать ему свое мастерство, близилась к осуществлению: теперь Ферди будет ежедневно помогать с колкой дров и с работой в кузнице. Его предполагалось поселить в доме — скорее всего, в прежней каморке Жера, на чердаке, потому что, как во всеуслышание заявила Хоуп: «Разумеется, комнату Красавицы мы трогать не будем».

Как и остальные соседи, Ферди узнал о моем скором отъезде три недели назад. Жер сообщил ему в кузнице, при мне — я как раз помогала держать очередную норовистую лошадь. Ферди выслушал молча и не сразу нашел что сказать.

— Удачи тебе, Красавица, — наконец вымолвил он. Ни в тот день, ни в последующие недели он больше со мной и парой слов не перекинулся. Он избегал меня еще старательнее, чем я его, и обедать к нам тоже больше не приходил.

— Бедняга Ферди, — согласилась Хоуп.

Розы успели за день оплести все окно, и на подоконнике лежал налитой бутон, бордовый на кончике. Сняв башмаки, я бесшумно вскарабкалась по узкой чердачной лестнице.

Сон не шел. Все свои невеликие пожитки — книги, немного одежды — я уже собрала в седельную сумку, которая теперь дожидалась, когда с рассветом ее отнесут вниз и приторочат к седлу Доброхота. Завернувшись в одеяло, я примостилась в изголовье кровати, где можно было прижаться к стене и смотреть в окно. Кольцо с грифоном я с того самого раза не надевала, однако все время носила в кармане. Оставлять его в комнате мне не понравилось, потому что оно занимало в таком случае все мои мысли — носить его с собой оказалось как-то спокойнее. Оно символизировало мое будущее и казалось мне хорошим знаком. И вот теперь я нащупала его в кармане и надела.

Видимо, в конце концов я все-таки задремала, потому что вновь очутилась в замке и вновь что-то искала, проходя через десятки роскошных покоев с великолепным убранством. На этот раз меня одолевала еще большая тревога и тоска и явственно ощущалось чье-то присутствие (точнее не опишешь). Заливаясь слезами, я открывала одну дверь за другой, заглядывала в комнаты и, не находя того, что искала, спешила дальше. Когда я резко и неожиданно проснулась, за окном занимался рассвет. Первое, что я увидела, — три розы, распускающиеся в утренних сумерках. Две темно-алые, как та, которая стояла на каминной полке, и одна белая, с нежными персиковыми прожилками. Я и подумать не могла, что плети вскарабкаются так высоко. Два цветка робко высовывали нос из-под подоконника, а третий забрался почти до середины оконной рамы и теперь словно заглядывал в окно, склоняясь в изящном полупоклоне. Я высунулась наружу и, к собственной несказанной радости, увидела, что вся стена дома заплетена цветущими розами. На стенах конюшни и кузницы тоже горели яркие цветные пятна.

— Спасибо! — прошептала я в пространство.

Закрыв окно, я поспешно оделась. Кольцо с грифоном снимать не стала. Шкатулка, в которой приехали семена роз, лежала в седельной сумке. Я аккуратно — насколько умела — заправила постель, тщательнее обычного разглаживая одеяло, и постояла, оглядывая свою каморку, прежде чем в последний раз спуститься вниз. В один угол задвинут старый деревянный сундук, по длинной стене под скосом крыши стоит кровать. У противоположной стены под маленьким окном раньше лежали мои скудные запасы книг. Крупная красная роза мягко, словно бархатный кисет, стучала в стекло. Повинуясь внезапному порыву, я снова распахнула окно и надломила стебель. Цветок грациозно опустился в мою ладонь. Тогда я закрыла окно и, не оглядываясь больше, сбежала вниз по лестнице с сумкой за плечом и бережно зажатой в руке розой.

Навстречу мне попалась Грейс, которая несла в кухню полный подол яиц.

— Есть немного масла, поджарю на нем яичницу, — невесело улыбнулась она. Масло мы доставали только по особым случаям.

Когда я закончила седлать Доброхота и отцовскую лошадь, солнечный свет уже серебрил утреннюю изморозь на траве. Закрепив сорванную розу на сбруе во лбу Доброхота, я пошла завтракать. Однако, прежде чем сесть за стол, я задержалась ненадолго в безлюдной гостиной — побыть наедине с собой и осмотреться. Роза на камине только теперь стала вянуть: рядом с вазой лежали побуревшие и опавшие лепестки, сквозь которые поблескивал единственный золотой. Из кухни донеслись голоса родных.

Завтрак прошел в молчании, и я при первой возможности сбежала на конюшню, задержавшись лишь на миг у кухонной двери, чтобы поблагодарить Грейс.

— Отличная была яичница!

Сестра посмотрела на меня несчастным взглядом и пробормотала «Спасибо!» в стопку грязных тарелок.

Доброхоту не терпелось добраться до нарушителя моего, а значит, и его спокойствия. Он выскочил из стойла, потащив меня за собой и чуть не вывихнув мне плечо. Мотая головой и тряся розой во лбу, он прогарцевал несколько шагов — не самый легкий фокус для коня такого богатырского сложения. Отцовский конь, Одиссей, вел себя куда смирнее. Намотав его поводья на руку, я пыталась утихомирить Доброхота. Дуралей взвился на дыбы, оторвав меня на ладонь от земли, но вовремя опомнился и со смущенным видом опустился обратно.

Родные собрались в дверях кухни. Грейс и Хоуп с малышами на руках стояли у самого порога, отец с Жервеном чуть ближе, на пятачке голой земли между кухонной дверью и огородной калиткой. Розы цвели буйным цветом, озаряя серовато-коричневые стены дома, домотканую одежду и бледные лица.

Жервен, подойдя к нам, взял Доброхота под уздцы. Богатырский конь выгнул шею и задрожал, но с места не сдвинулся.

— Я его подержу, пока ты… — Жервен не договорил. Я кивнула.

Отец взял у меня поводья Одиссея, и я медленно направилась к сестрам. Я поцеловала по очереди сперва их, потом двойняшек. Мерси с Ричардом не понимали, что происходит, но, поскольку все вокруг ходили удрученные и понурые, они тоже насупились. Мерси сунула в рот полкулачка, а Ричард захныкал, готовясь зареветь, и Хоуп ласково его побаюкала.

— Прощайте! — сказала я.

Сестры не ответили. Я развернулась и пошла к лошадям — отец уже сидел в седле. Доброхот, косивший на меня глазом все это время, снова скакнул вперед, и я увидела, как напряглись все мускулы на привычных к кузнечному молоту руках Жервена. Доброхот осадил назад, приседая на задние ноги и отчаянно грызя мундштук, так что с губ полетели хлопья белой пены.

— Ах да, — вспомнив, обернулась я к сестрам. — Вещи из седельных сумок. Надеюсь, они вам пригодятся. То есть пользуйтесь на здоровье, — неловко поправилась я. Сестры кивнули. Грейс слабо улыбнулась краешком губ, а Хоуп моргнула, и крупная слеза, скатившись по ее щеке, капнула на лоб Ричарда. Малыш тоненько заплакал. Я все еще не могла уйти. — А все это изысканное серебро можно достать на мой день рождения, — закончила я, уже не думая, что и как говорю, и поспешно отвернулась.

Доброхот мотал головой, но вырваться больше не пытался. Жер обнял меня свободной рукой и поцеловал в лоб.

— Давай подсажу.

Конь стоял не шевелясь, пока Жервен помогал мне забраться в седло, а когда я наконец села, шумно выдохнул. Я наклонилась поправить розу во лбу.

— Поехали? — повернулась я к отцу.

Он кивнул. Жервен отступил, давая дорогу.

Я развернула Доброхота к лесу, и он целеустремленно двинулся туда, уже не упрямясь, а Одиссей за ним следом. Не доезжая до опушки, я обернулась и помахала рукой. Жер помахал в ответ. Тогда я пустила Доброхота рысью, и мы исчезли за деревьями. Последнее, что я слышала, — тоненький тоскливый плач Ричарда. Я послала Доброхота в легкий галоп, и все потонуло в треске ломающегося валежника.

Когда я наконец остановила коня, опушка давно скрылась из вида. Кругом тянулись к небу длинные стволы, очень немногие из которых я могла бы обхватить двумя руками. Подлесок давно закончился, землю покрывал лишь мох, кое-где виднелись фиалки, несколько запоздалых подснежников и какие-то незнакомые мне мелкие желтые цветы. Здесь было прохладно, хоть и не холодно — солнце проникало сквозь листву, почти не грея. Ветки на гладких толстых стволах начинались высоко от земли, над нашими головами. Где-то струился ручей. Если не считать его журчания и наших собственных звуков — звякания и скрипа сбруи, иногда хруста тончайшей корки льда под копытом, — в лесу стояла глухая тишина. Отец ехал за мной, чуть поотстав. Я подняла взгляд к небу — в зелено-черно-коричневом своде проглядывали, словно звезды, голубые лоскутки. Тогда я вдохнула полной грудью, и впервые за последние дни душа вернулась из пяток на положенное место.

— Хороший лес, — обернувшись к подъехавшему отцу, сказала я.

— Отваги тебе, дочка, не занимать, — улыбнулся он в ответ.

— Нет, правда хороший.

— Тогда я рад. По мне, он слегка мрачноват, — заметил отец, оглядываясь. В молчании мы проехали еще несколько минут. — Смотри!

Между деревьями впереди посветлело. И тут я увидела ее — дорогу, ведущую в сердце леса, к замку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

Я старалась ехать побыстрее — чувствовала, что отец вот-вот начнет умолять меня повернуть обратно и отпустить его в замок одного. Разумеется, на уговоры я бы не поддалась, однако ручаться, что моего хрупкого мужества хватит на что-то большее, тоже не могла. Я знала, что доеду, но хотела бы явиться в замок с достоинством. Если же от слов отца я не сдержусь и зальюсь слезами, поездка превратится в еще большую пытку, чем сейчас, когда ее омрачает лишь глухое молчание, тоненький плач Ричарда у меня в ушах да стоящие перед глазами лица Хоуп, Жервена и Грейс в обрамлении буйно цветущих роз. Я утешалась тем, что лес показался мне приветливым, не враждебным, однако стоило нам ступить на широкую тропу, как развеялась и эта призрачная уверенность. Я пустила Доброхота рысью, и отец снова слегка поотстал — можно было ненадолго перестать заботиться о выражении своего лица, которое, по моим ощущениям, папе сейчас вряд ли следовало видеть.

Не доезжая до замка, мы устроили короткий привал, чтобы дать отдых лошадям. Есть не хотелось, хотя кое-какие припасы мы с собой взяли. Уже перевалило за полдень, когда впереди наконец показалась плотная живая изгородь и огромные серебряные ворота. Они мерцали, словно сотканный из морского тумана мираж. Одиссей, совершенно смирный и послушный до сих пор, вдруг задрожал и попятился, не желая приближаться к этим высоким молчаливым вратам. Отцу пришлось спешиться и повести упрямца в поводу, но стоило ему коснуться ворот, как Одиссей взвился на дыбы и вырвал узду. Остановившись в нескольких шагах от протянутой руки отца, он оглянулся через плечо, стыдясь своего поведения, но по-прежнему дрожа от страха. Доброхот наблюдал, не трогаясь с места.

— Отец, — сказала я, глядя, как он успокаивает Одиссея, ласково поглаживая его длинную морду, — давай дальше я поеду одна. Вот ворота. Если ты повернешь назад, будешь дома к ужину. — Голос дрогнул лишь самую малость. Хорошо, что можно было сидеть на спине Доброхота и прятать дрожащие руки в его густой светлой гриве, а не идти в ворота собственными негнущимися ногами.

— Дочка, это ты должна вернуться. Я не пущу тебя внутрь. Не понимаю, как я вообще на такое согласился. Не иначе как выжил из ума, вообразив, что смогу отправить тебя туда.

— Решение уже давно принято, не тебе его сейчас отменять. Ты согласился, поскольку не было иного выхода. — Я сглотнула, хотя во рту пересохло, и продолжила, не давая отцу вмешаться: — Чудище не тронет меня. К тому же как знать, может, оно просто проверяет нашу порядочность. И тогда я надолго не задержусь. — Голос мой, в отличие от слов, совсем не обнадеживал, поэтому, не убедив ни себя, ни отца, я затараторила сбивчиво: — Езжай. Прошу тебя. Потом прощаться будет еще тяжелее. — «Не смогу смотреть, как это Чудище погонит тебя из замка», — подумала я про себя. — Я не пропаду.

Я двинулась к воротам, и в тот самый миг, когда я хотела развернуть Доброхота, чтобы толкнуть створку рукой, они вдруг беззвучно распахнулись передо мной сами, открывая ярко-зеленый неезженый луг.

— Прощай, отец, — полуобернувшись в седле, сказала я.

Отец уже снова сидел на лошади. Одиссей не шевелился, однако по напряженному изгибу шеи и настороженным ушам видно было, как ему страшно. Одно движение отца, и конь, сорвавшись с места, понесется галопом обратно в лес.

— Прощай, Красавица, милая моя, — едва слышно проговорил отец.

В ушах отдавался эхом стук моего собственного сердца. Поспешно тронув коня, пока отец не сказал еще чего-нибудь, я въехала внутрь, и призрачные ворота бесстрастно закрылись за мной. Я двинулась по лугу, глядя прямо перед собой и больше не оборачиваясь.

Солнечный свет и медвяный запах разнотравья бодрили лучше, чем еда и сон. Я словно пробуждалась от сна, оставшегося на мрачной лесной опушке. Добравшись до сада, мы обнаружили выложенную галькой светлую тропку, которая вилась между деревьями, уходя к замку.

Сад не поддавался словесному описанию. Каждый лист, каждая травинка, каждый камешек, каждая росинка и каждый лепесток были совершенством замысла и воплощения — безупречной формы и цвета, свежие, нетронутые. Казалось, эти драгоценности всего миг назад вышли из-под резца кудесника-ювелира, который из каждой грани сделал шедевр. Я ехала, вцепившись в гриву Доброхота, — даже при плавном шаге его плечи и круп вздымались, как бурные морские волны.

Замок вырос на горизонте, словно восходящее солнце, пронзая небо своими шпилями и башнями. Серый массивный камень золотился, будто дельфинья спина в рассветных лучах. Он выглядел огромным, как город, — не одно здание, а множество, соединенных галереями и внутренними дворами. Я попыталась охватить взглядом простирающиеся во все стороны крылья и стены, теряясь в догадках, сколько же там должно быть покоев и залов. Глядя на меня темными окнами, замок безмолвствовал, словно нежилой. Но нет, один обитатель в нем точно имеется, вспомнила я с горечью.

Доброхот остановился у конюшни, дверь которой отворилась сама при нашем приближении. На полу лежали косые полосы света, пробивавшегося через высокие стрельчатые окна с витражами под верхней аркой. Цветная мозаика изображала коней — стоящих, галопирующих, в роскошной сбруе или, наоборот, неоседланных, с длинными развевающимися гривами и темными блестящими глазами. На мраморных стенах стойл и гладком золотистом песке, покрывающем пол, плясали разноцветные искры. Когда мы вошли, дверь первого стойла отъехала вбок, точно как в рассказе отца, и по углам сами собой разлетелись последние клочья соломы. Доброхот удивленно повел ушами, глядя на это саморасстилающееся ложе, однако, стоило его расседлать, живо заинтересовался смесью из разных видов зерна в кормушке. Дома его такими яствами не баловали.

С наружной стороны стойла я нашла полку со всевозможными мягкими тряпицами, щетками и гребнями на костяных ручках и тщательно почистила Доброхота. Однако уходить я не спешила, не хотела заканчивать и, оставив коня одного, отправляться в замок, где меня ждет Чудище. Оно говорило, что не тронет меня, но стоит ли верить ему на слово? Легко было полагаться на обещания, слушая отцовский рассказ дома, у родного камина. Какой прок от меня Чудищу? Я привычно прогнала пугающие мысли, но в голову все равно лезли воспоминания о ненасытном страшилище, которое пожирает всю дичь в лесу. Возможно, юную деву добыть куда сложнее, поэтому приходится заманивать хитростью. Боюсь, впрочем, что мясо у меня после двух лет махания топором жесткое и жилистое (слабое утешение, поскольку выяснится это, без сомнения, слишком поздно).

Я вспомнила, как отец повесил сбрую на гвоздь, а утром нашел чудесным образом вычищенную. Гвоздь я нашла — он сам собой вырос из стены, пока я занималась Доброхотом.

— Можно, я отмою упряжь сама? — спросила я у пустоты, подняв глаза к потолку, словно кто-то должен был наблюдать за мной сверху. Опустив взгляд, я, к собственному испуганному изумлению, обнаружила взявшееся из ниоткуда ведро теплой воды, мыло, губки, тряпки и масло. — Что ж, просила — получай, — сказала я себе вслух, а потом громко поблагодарила, ощутив то, о чем говорил отец, — словно пустота слушает и внимает. Мне это ощущение не понравилось.

Коща я закончила чистить сбрую по второму кругу, солнце уже садилось, и у дверей стойл сами собой зажигались фонари. Только тогда я вдруг осознала, что идти в замок затемно будет еще страшнее, чем несколько часов назад, когда тролли и ведьмы прятались от солнца по своим норам. Доброхот доел зерно в кормушке и воодушевленно принялся за сено, не выказывая ни малейшего сочувствия моим страхам. Похлопав его на прощание по шее, я наконец заставила себя выйти. Конь казался спокойным и благодушным, каким был всегда, за исключением предотъездных дней. Как ни убеждала я себя, что это добрый знак, все чудилось, будто последний мой друг от меня отвернулся. Под мерный шелест сена я прикрыла дверь конюшни — вернее, она затворилась сама, стоило ее коснуться, — и поймала себя на том, что кручу на пальце перстень с грифоном.

В саду загорались фонари, распространяя теплый аромат лампового масла. Тишину нарушал лишь звон ручьев да хруст гравия под моими башмаками. Вокруг по-прежнему не наблюдалось ни одной живой души. На фоне окружающего великолепия я почувствовала себя совсем маленькой и ничтожной. То ли дело ехать на Доброхоте, чья королевская стать видна и в старой, чиненой сбруе… Вот кому самое место среди здешней роскоши и величия — он словно властелин, возвращающийся домой из изгнания к простолюдинам. А во мне какое величие? В бедно одетой, невзрачной простушке, опасливо косящейся по сторонам? Я осмотрелась вокруг, моргая, и пошла к замку. Темный парадный двор при моем приближении озарился яркими огнями, высвечивая серебряную арку, обрамляющую парадные двери, и словно оживляя фигуры барельефа — понеслась вскачь королевская охота, заструились гривы коней и захлопали на ветру стяги с вымпелами. Впереди летела врассыпную стая гончих, пара-тройка сокольничих везли на запястье ловчих птиц в колпачках. Среди всадников виднелось несколько дам, которые сидели в седле боком, и их юбки сливались с развевающимися попонами. Возглавлял охоту сам король. В тонком золотом обруче на лбу, в куртке с меховой оторочкой по обшлагам и вороту, он мчался, прижимаясь к гриве самого рослого и быстрого коня. Я попыталась разглядеть его лицо — но не смогла. Он устремлялся к дремучему лесу на самом верху арки, где ветви изгибались, словно лепестки цветка. Правая половина арки была зеркальным отражением левой, однако смысл сюжета разительно менялся. Королевский конь, потерявший седока, с выпученными глазами во весь опор несся прочь от леса. Остальные всадники сбились у опушки, на лицах читалось изумление, оторопь и ужас. Гончие улепетывали с поджатыми хвостами, прижав уши; соколы рвались в небо, хлопая крыльями и пытаясь сорвать колпачки. Обе сцены, несмотря на ледяную бледность серебра, выглядели удивительно живыми и яркими. Казалось, сейчас коснется земли копыто несущегося галопом коня, а всадница отдернет застилающий глаза шелковый шарф. Я с тревожным любопытством глянула на густую чащу, но ничего не увидела, кроме серебряных деревьев.

Все это привиделось мне лишь на краткий миг, хоть и отчетливо. Двери пугающе бесшумно распахнулись, открывая просторный зал, освещенный сотнями свечей в хрустальных подсвечниках. Я застыла в изумлении, но из двери тут же выпорхнул легкий звенящий ветерок и закружил рядом. В нем явственно слышались голоса, но стоило мне напрячь слух, и они пропали. Легкий и незаметный, ветерок существовал, казалось, лишь для того, чтобы тянуть меня за рукава и подол платья с распашной юбкой для верховой езды, а еще ахать в ужасе при виде моих башмаков и волос. Ни один огонек свечи не задрожал от этого дуновения, и листья не зашелестели. Ветерок обвился вокруг моих плеч, словно подбадривая, и я шагнула в распахнутые двери. Наверное, так чувствовала себя нищенка из сказания о короле Кофетуа, когда перед ней открылись ворота дворца. На этом наше сходство заканчивалось, ведь в нищенку влюбился король — за врожденное благородство и красоту, сиявшую даже сквозь лохмотья. Что уж тут сравнивать… Я вошла внутрь.

Ветерок, присвистывая и причмокивая, словно подзывая норовистую лошадь, скользнул вперед меня в зал. Я переступила порог, и по правую руку, шагах в пятидесяти от входа, распахнулась еще одна дверь. Стук моих башмаков тонул в этой бездонной тишине, нарушая ее не больше, чем хлопанье крыльев бабочки. За дверью оказалась трапезная — огромная, как два бальных зала, с тремя каминами, окнами в три раза выше моего роста и предлинным столом, который, должно быть, и за полчаса не обойдешь, а поперек можно пройти всего за десять минут. Я подняла глаза. В торце виднелся балкон для музыкантов, задернутый тяжелыми бархатными портьерами. Зал был сделан двусветным, и мне пришлось запрокинуть голову, разглядывая высокий потолок. На нем угадывались какие-то изображения — то ли роспись, то ли барельеф, но рассмотреть ничего не удалось, потому что выше балкона для музыкантов свечи не горели и потолок терялся в темноте.