Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Проклята», Роберт Ширман

I

Стоило Сьюзан Питт отправиться в цирк, как там умирал клоун, и она не была полностью уверена в том, что это всего лишь совпадение. В целом, она полагала, что так и есть. Когда она была маленькой, это казалось совпадением, но потом, когда Сьюзен стала подростком, а затем и молодой женщиной, она почти поверила, что никакое это не совпадение. Теперь же ей исполнилось сорок, мир казался плоским и серым, очень уж реальным, и Сьюзан укрепилась во мнении, что это все же совпадение. В общем, она думала так бо́льшую часть времени. Если вообще задумывалась об этом.

Совпадение представлялось ей наиболее вероятным объяснением случившегося. Она делала этот вывод, основываясь на следующих фактах.

А) Клоуны умерли при обстоятельствах, не имеющих между собой ничего общего (если не принимать во внимание сам факт их смерти).

Б) Сьюзан не взаимодействовала с клоунами непосредственно, она не сделала ничего, что могло бы отвлечь их или напугать. Она просто сидела в толпе зрителей, и ни один из клоунов не пытался как-то выделить ее из этой толпы. Кроме последнего, возможно, но и это спорное утверждение.

В) Три клоуна за десять с лишним лет — это много, но недостаточно, чтобы установить закономерность; человек науки потребовал бы, чтобы Сьюзан убила хотя бы еще одного клоуна, прежде чем согласился бы усмотреть в этом некую систему.

Но Сьюзан не стала убивать четвертого клоуна. Она не была в цирке уже долгие годы.

Нельзя сказать, чтобы ее преследовали мысли о случившемся. Она прожила с Грегом двенадцать лет — шесть до брака, шесть в браке — и никогда не заговаривала об этом. Эта история даже не казалась ей в какой-то степени занятной. Она не избегала темы клоунов, просто они с Грегом никогда не обсуждали цирк, вот к слову и не пришлось. Грег был агентом по продаже недвижимости, Сьюзан подрабатывала в банке. Она даже не упомянула историю с клоунами на паре первых свиданий с Грегом, когда они оба мучительно подбирали тему для разговора. Пожалуй, Сьюзан даже сожалела об этом — такая история сделала бы свидание куда интереснее, да и сама Сьюзан показалась бы более интересным человеком. Но сожалеть тут было не о чем, потому что Грег все равно на ней женился, так какая разница? Сьюзан просто не понимала, что смерть клоунов может быть увлекательной темой для разговора. На самом деле она не обладала особым талантом к поддержанию разговора.

Собственно, если вдуматься, Сьюзан вообще не обладала какими бы то ни было талантами. Она сдала все экзамены в колледже, но не получила ни одной отличной оценки. Она умела водить машину, но предпочитала не ездить по автомагистралям. Начальство было довольно ее работой в банке, но если Сьюзан брала выходной, никто не замечал ее отсутствия. Каждый вечер Грег возвращался домой с работы, и Сьюзан готовила ему совершенно нормальный ужин, и потом они совершенно нормально проводили вечер вместе: смотрели телевизор, держась за руки, и отправлялись спать.

— Какая-то я бесполезная, — иногда говорила Сьюзан, в шутку, конечно. — Не знаю, как ты со мной уживаешься!

И Грег посмеивался в ответ.

А еще иногда она думала о тех бедных мертвых клоунах — ну конечно, это было всего лишь совпадение. Но, бывало, ее охватывала дрожь… Почему? Что это было за чувство? Вина? Страх? Или даже гордость? Потому что, может быть, каким-то образом, она все же была причастна к случившемуся. Это была ее история. Ее дар. Не лучший дар, конечно, но на самом деле Сьюзан была согласна и на такой.

II

Смерть первого клоуна была одним из ее самых ранних воспоминаний. Собственно, возможно, это вообще было ее самое первое воспоминание. Потому что все эти дни рождения, и отмечания Рождества, и приезд бабули, и первые шаги, и детская кроватка — Сьюзен не знала, помнит ли она случившееся или помнит рассказы об этом. Но никто не говорил с ней о клоуне, и на воспоминание о его смерти не могли повлиять фотографии в семейном альбоме или истории, которые раз за разом пересказывались в семейном кругу. Тем не менее некоторые обрывки воспоминаний о том походе в цирк в памяти Сьюзан были такими четкими, что к ним, казалось, можно прикоснуться.

Ей было года четыре, может быть, пять. Родители отвели ее и Конни в цирк. Сьюзан не знала, какой был повод для этого. Может, и повода не было. Сьюзан была еще в том возрасте, когда родители баловали ее просто так. Она помнила, как ее захлестнули впечатления: огромный шатер цирка, все эти люди вокруг, резкий запах животных, сахарной ваты и человеческих тел. Сьюзан это и напугало, и восхитило, и она помнила, как пыталась решить — плакать ей или наслаждаться происходящим. Она помнила, что то было ее сознательное решение. Она выбрала счастье.

Бо́льшая часть цирковых представлений слилась в ее памяти во что-то единое — в этом ее воспоминания действительно были несколько размыты: все эти львы, и воздушные гимнасты, и шествовавшие по арене друг за дружкой слоны. Может быть, это как раз ложные воспоминания — что-то, что ждешь увидеть в цирке, что-то, что показывали по телевизору.

А потом появились клоуны.

Их было трое. Или по меньшей мере трое — Сьюзан не помнила само их представление в точности. Они неуклюже валились на арену, поливали друг друга водой, жонглировали. Девочку заинтересовало то, что эти клоуны, похоже, были семьей: один пожилой клоун и двое, как она сочла, его сыновей. Дети вели себя куда глупее, чем их отец, шумели, валились на арену, мокли под струями воды, задевали друг друга деревянными досками. Отец, казалось, приходил в отчаяние от их поведения, он хотел, чтобы они отнеслись к представлению серьезно. Он пытался запеть, но слова его песни заглушал галдеж его сыновей; он начинал жонглировать — но все шары падали на арену из-за неуклюжести двух других клоунов. И всякий раз, когда его попытки развлечь зрителей приводили к провалу, старый клоун терпеливо сносил эти удары судьбы: печально качал головой, вздыхал, обводил взглядом девчонок и мальчишек в толпе и пожимал плечами, словно говоря: «Ну что тут поделаешь? Такова жизнь, верно?» Его лицо покрывал толстый слой белого грима, как и у остальных, но казалось, будто клоун этого не замечает, словно этим его кто-то разыграл. Другие клоуны хотя бы знали, что изображают шутов.

А потом он принялся жонглировать пятью жезлами, и по его лицу было видно, как он сосредоточен… и вдруг все прекратилось. Его не толкнул другой клоун, не отвлек летящий ему в лицо кремовый торт. Клоун просто остановился. Внезапно. Он просто сдался. Жезлы упали на арену. Он несколько раз глубоко вздохнул — Сьюзан до сих пор помнила, как он прижал руку к груди, как медленно и натужно он дышал. И все еще казалось смешным, как серьезно он воспринимает все происходящее, даже такую мелочь, как дыхание.

Он медленно подошел к краю манежа. Подтянул к себе стул. Сел. Представление продолжалось, вокруг старого клоуна творились какие-то глупости, а он наблюдал, морщась от нелепости происходящего. И это тоже казалось смешным.

А затем, когда выступление подошло к концу, остальные клоуны, сияя, поклонились зрителям, а старик не поднялся со стула, чтобы присоединиться к ним. И Сьюзан это не показалось смешным, скорее несколько невежливым.

Клоуны покинули арену. Один из них подошел к старику и подставил ему руку. Старый клоун оперся на нее и с трудом поднялся на ноги — и даже тогда речь все еще могла идти о последней шутке, молодой клоун мог бы отдернуть руку в тот самый момент, и его уставший отец повалился бы на пол. Но он так не поступил.

Чуть позже Сьюзан пришлось выйти из шатра — ничего серьезного, должно быть, ей просто захотелось в туалет. С ней пошла мама. Снаружи было темно и холодно, и девочка все еще слышала, как на манеже под куполом что-то происходит. Ей хотелось вернуться туда как можно скорее, чтобы ничего не пропустить. Но тут ее внимание привлекла машина с мигалками — уже потом она поняла, что это карета скорой помощи. На носилках лежал какой-то мужчина, и Сьюзан знала, что это мужчина, потому что его рука свесилась из-под накрывавшей его простыни. Два молодых клоуна стояли рядом с машиной, и сейчас они вовсе не казались глупыми, их лица были серьезными, как у их отца.

— Нет-нет, не смотри, — сказала мамочка. — Пойдем.

Она потянула Сьюзан за собой, но девочка уперлась, и тогда мама сдалась и оставила ее в покое.

Клоуны заметили их, и один из них попытался улыбнуться, чтобы подбодрить малышку, но затем словно бы передумал — и отвернулся. Мама отвела Сьюзан обратно в шатер, и в конце все выступавшие вышли на манеж — кроме клоунов, ни один клоун не показался публике, даже те, которые остались живы.

Сьюзан все это показалось очень интересным, и по дороге домой она спросила родителей о смерти, о том, что случается, когда люди умирают, и умрут ли мамочка и папочка тоже. И мама с папой вели себя очень странно, слишком уж сюсюкались с ней и ее сестрой, и это было удивительно, потому что Сьюзан не плакала, и Конни не плакала, Конни вообще никогда не плакала.

Папа начал рассказывать о том, что смерть случается с каждым, и никто не знает, что следует за ней и почему так происходит, но мама сказала: «Заткнись уже!» И повернулась к девочкам на заднем сиденье:

— Мамочка и папочка никогда не умрут, мы всегда будем рядом, всегда.

И Сьюзан понимала, что мамочка хотела сказать что-то хорошее, но ее слова прозвучали резко и пугающе.

 

Второй клоун погиб довольно смешно. Даже когда Сьюзан охватывало омерзительнейшее настроение, ей достаточно было вспомнить того, второго, клоуна, и она не могла сдержать улыбку.

На этот раз для похода в цирк явно был повод — Конни исполнялось двенадцать лет, а значит, Сьюзан было всего девять. Конни заявила, что уже слишком взрослая, чтобы идти в цирк, но ей разрешили пригласить четырех подружек из школы, и Конни перестала ныть. Она не хотела, чтобы Сьюзан шла с ними, ведь это был ее день рождения, а не Сьюзан, и раньше мама отругала бы ее, сказав, что нужно быть добрее к сестре, но у Конни был день рождения, и потому мама промолчала. А может быть, мама и вовсе не обратила внимания на ее слова. Мама тогда вообще мало на что обращала внимание. Как бы то ни было, Сьюзан все равно пошла в цирк, как и папа. Брак родителей уже рушился, и, наверное, это было их последнее семейное мероприятие.

Шатер оказался не таким уж большим — в воспоминаниях Сьюзан он был куда больше. И слонов не было. Был только лев, или, может, тигр, и он показался девочке старым. Были и воздушные гимнасты, но трапеция висела не очень высоко над манежем, и внизу была установлена сетка для подстраховки. Клоуны оказались совсем не смешными.

— Тут скучно, — заявила одна из подружек Конни.

Та согласилась — пожалуй, свое недовольство она высказала слишком уж громко, и какой-то взрослый, сидевший сзади, сказал девчонкам заткнуться. Мама с папой его не осадили.

Воздушная гимнастка не удержалась на трапеции и упала. Почему-то она не угодила в сетку — и приземлилась на одного из клоунов. Клоун даже не поднял голову, и это было смешно, он даже не заметил, что на него обрушилось! А самое смешное — как распростерлось его тело, руки и ноги раскинуты, погребенный под упавшей на него гимнасткой, он напоминал морскую звезду. Он словно спланировал свою смерть для комического эффекта, его поза была гениальна, и кто-то из зрителей даже начал аплодировать, не сразу осознав, что произошел несчастный случай. Запыхавшаяся и оглушенная, гимнастка встала на ноги. А клоун — нет.

После этого представление прервали, и Сьюзан запомнилось, как папа разозлился и попытался получить обратно деньги за билеты.

— А как же поговорка «шоу должно продолжаться»?! — возмущался он.

Деньги ему не вернули, но папе хотя бы достались контрамарки для бесплатного посещения другого представления, и он был рад этой маленькой победе. Конечно, этими контрамарками семья уже не воспользовалась. Кроме того, через два месяца родители подписали бумаги о разводе.

 

Нужно отметить, что ни в первой, ни во второй смерти не было ничего особо странного. Можно даже сказать, что в чем-то они оказались даже полезны для Сьюзан. В первом случае она получила важный жизненный урок в наиболее подходящем возрасте, когда происшедшее еще не могло ее по-настоящему испугать. Во втором случае скучный, в общем-то, вечер получил неожиданное завершение.

Третья смерть совершенно не походила на предыдущие, и уже потом Сьюзан думала, как легко этого можно было избежать.

— Сходишь со мной в цирк? — спросила ее как-то Конни.

Сьюзан была потрясена. Конни уже исполнилось семнадцать, и она старалась иметь со своей сестрой как можно меньше общего. В лучшем случае она считала существование Сьюзан досадной помехой, ниспосланной небесами, чтобы позорить ее в глазах друзей. То, что Конни вообще заговорила с младшей сестренкой, было для Сьюзан огромной честью.

— В цирк, который в парке развлечений?

— А что, есть другой? Так ты хочешь пойти или нет?

На самом деле Сьюзан не хотелось идти в цирк, и она почти сказала «нет». Ей стоило бы сказать «нет». Было холодно, шел дождь. Мама пошла ужинать с каким-то коллегой — она сказала, мол, это просто ужин, но даже Сьюзан понимала, что у мамы свидание. Конни поручили присмотреть за сестрой, но Сьюзан знала, что при нормальных обстоятельствах она Конни даже не увидела бы, — ее бы выгнали из гостиной, где Конни развлекалась с друзьями, слушая музыку, и в этом не было ничего страшного: Сьюзан привыкла проводить время в тишине и уединении, полном уединении, в своей комнате, и ей это нравилось.

Конни начала терять терпение, и Сьюзан просто не выдержала, ей не хотелось злить сестру.

— Да, — ответила она.

— Ладно. — Конни кивнула, не улыбаясь, словно это вовсе не она сама предложила пойти в цирк, словно это Сьюзан ее уговорила и теперь перед ней в долгу.

Они пошли в парк, и Конни пустила Сьюзан к себе под зонтик — при условии, что Сьюзан будет его нести. Невзирая на дождь, в парке было полно народу, дети бегали среди лотков, шлепая по грязи.

— Можно мне сахарной ваты? — попросила Сьюзан.

Конни натянуто улыбнулась и сказала, что потом купит ей ваты, — может быть, если Сьюзан будет себя хорошо вести.

Конни заплатила за оба билета, что было с ее стороны очень щедро. Сьюзан хотела сесть ближе к манежу, но Конни предпочитала вид сверху, и спорить тут было не о чем.

Цирк назывался «Флик Баркер и сын» — и необычном было то, что в роли конферансье выступал клоун. Излучая уверенность и обаяние, он вышел на манеж: красный сюртук с фалдами, белые перчатки, белый грим. Представился, представил своего сына. Малыш весело выбежал на арену за отцом. Одет он был точно так же, но ему было около десяти лет. Выглядел он как уменьшенная копия своего отца — стоял рядом, глядя на старшего клоуна и сияя от гордости и благоговения.

Животные в цирке не выступали. Сьюзан знала, что некоторое время назад использование животных в цирке запретили законом. Она любила животных и понимала, что этот закон по сути своей хорош. Но без животных в цирке можно было поглазеть только на людей, а они никогда не бывают столь же интересны.

После каждого выступления два клоуна выходили с разных сторон манежа, радуясь аплодисментам, будто публика хлопала только им и никому другому.

— Что думаешь о представлении, Малыш Флик? — снова и снова спрашивал отец.

Маленький клоун закатывал глаза и пожимал плечами.

— Ну, не волнуйся, дальше будет лучше!

И старший клоун раз за разом принимался шутить о том, каким плохим было последнее выступление, и извиняться перед публикой. Силач, по его словам, был беглым заключенным. Движения акробата не были отрепетированы — он просто напился. Русскую гимнастку он нанял задешево, увидев ее фото в порножурнальчике. Клоун размахивал руками и гримасничал, зрители смеялись, но больше всех смеялся его сын.

Предполагалось, что это будет казаться милым. Но Сьюзан все это представлялось невероятно жестоким.

Дети в школе больше не задирались к Сьюзан. Они оставили ее в покое, когда она обогнала по росту своих одноклассников, стала высокой и плотной. После того как Клер Харди зашла в своих насмешках слишком далеко, Сьюзан не сдержалась и так сильно ударила ее по лицу, что синяки не сходили еще несколько недель. Сьюзан, конечно, наказали, ее маме написали письмо с предупреждением о возможном отчислении при повторении ситуации, но дети больше не пытались ее дразнить. И все же Сьюзан знала, как сильно они ее презирают, как называют за глаза. Знала, что они никогда не станут ее друзьями.

И те же черты она разглядела в этом клоуне. Не было в нем доброты. Хотя он делал вид, что зрители — его друзья, которым можно довериться, на самом деле он презирал их. И презирал своего сына. Не было любви в его улыбке и подтрунивании над малышом. А сын его боготворил.

Наконец Флик-старший сказал ребенку:

— Неужели тебе ничего не нравится? Может быть, хоть какое-то представление тебя порадует?

И малыш, оробев, застенчиво принялся сосать палец. А потом указал на своего отца.

— Ты хочешь, чтобы выступил я? — с притворным изумлением переспросил Флик. — Как думаете, дамы и господа? Как думаете, мальчики и девочки? Не настало ли время для коронного представления?

Малыш Флик возликовал, и зрители поддержали его аплодисментами.

— Ну хорошо, — сказал клоун сыну, опуская руку ему на плечо. В этом жесте почти можно было усмотреть нежность. — Подожди немного, сынок. Я покажу тебе кое-что по-настоящему потрясающее.

— Ура! — воскликнул Малыш Флик.

— Этим вечером, — обратился к зрителям Флик-старший, — мы стали свидетелями зауряднейшего жонглирования, пары фокусов, которые разгадает даже ребенок, пары цирковых номеров, едва ли заслуживавших такого названия. Я поражен вашим терпением. Поражен, что вы до сих пор не потребовали вернуть вам деньги, не подняли бунт, не устроили революцию! Я благодарю вас. Вы добрые люди, все вы. Вы заслуживаете лучшего. Вы заслуживаете меня. — Он достал из кармана несколько мячиков. — Приготовьтесь увидеть кое-что восхитительное. Не три мячика. Четыре!

Он даже не успел подбросить первый мячик, когда вдруг оцепенел.

Мячики попадали на арену. И это было действительно восхитительно: самодовольство, весь вечер читавшееся на его лице, вдруг оставило его, сменившись удивлением, а затем страхом. Сьюзан явственно видела это. Все зрители это видели.

Флик, пошатываясь, шагнул вперед — и опять остановился. Не остановился даже — замер, точно невидимый кукловод вдруг резко дернул за поддерживавшие его нити.

Сьюзан смотрела на клоуна.

И, пробиваясь сквозь белый грим, по его лицу протянулись тонкие алые нити, стали толще, не нити уже — черви. Алые черви. Они пробивались из-под его кожи, выползали наружу, наружу, под свет софитов.

И тогда Флик завопил.

То были не черви, а кровь, густая кровь, ее словно кто-то выдавливал из десятка ранок на его лице — она струилась, змеилась, ее потоки извивались, точно черви! — кровь находила трещинки в гриме, и под ее давлением эти трещинки превращались в разломы, белый грим отслаивался, хлопьями падал на арену, а под ним — под ним только алая кровь.

Клоун зажал ладонями лицо, точно скрывая свой позор. Точно пытаясь остановить кровь, вернуть ее обратно под кожу. Точно… что? Точно срывая саму кожу, чтобы все это прекратилось, прекратилось, прекратилось.