Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические приключения
Показать все книги автора:
 

«Воронья Кость», Роберт Лоу

Пролог

Финнмарк, 981 год[?]

Кожа, покрытая замерзшими каплями талой воды, словно потом, уже стала дряблой и пугающе бледной как воск, на ней — тёмно-жёлтые синяки и зияющие безгубыми ртами алые раны. Чёрная свернувшаяся кровь уже покрылась коркой.

Казалось, одно из мёртвых лиц озадаченно уставилось на каждого, кто смотрел в него, немой вопрос застыл в остекленевших глазах. Мех грубой шкуры, в которую он был облачен, пропитался кровью, она стекала между пальцами, отчаянно сжимающих края огромной раны на животе, будто он старался помешать синим змеям вырываться оттуда. Свалявшееся волосы торчали во все стороны, из носа сосульками свисали замёрзшие сопли.

«Слишком поздно», — подумал Воронья Кость.

Этих низкорослых темноволосых саамов с заснеженных холмов побаивались даже норвежцы из Есваера, которые занимались китовым промыслом, охотились на моржей и белых медведей среди полярных льдов. Норвежцы знали, что саамы могли преследовать человека, а он даже не догадается об этом, пока стрела с костяным наконечником не пронзит его сердце.

И даже в открытом бою они убивают нас, подумал Воронья Кость, рубят нас, как ветки с дерева. Мертвые тела лежали неподалеку, руки скрещены на груди, лица покрыты плащами. Опытные войны, что любили прихвастнуть и посмеяться, сейчас обратились в обряженные в одежду чучела, они лежали на земле, словно недавно срубленные стволы, такие же твердые и окоченевшие на морозе.

Что до саамов, они не раз сражались с этими горными охотниками, но в первый раз видели столько мертвых тел в одном месте. Побратимы молча расхаживали между мертвецами, кто-то ворчал или бормотал, они заглядывали в лица, подталкивали трупы, иногда кто-то вставал на колени, трогая кровь или сломанную кость. Воины изо всех сил пытались не замечать странности этих воинов в звериных масках, не вспоминать зловещих историй о саамских шаманах.

Мурроу лезвием большого бородатого ирландского топора сдвинул звериную маску с лица одного из мертвецов, и высказал вслух все их страхи, покосившись на одно из распростёртых тел и поддев его ногой.

— Точно, вчера я убил этого, так и было, — сказал он.

Глава 1

Остров Мэн, 979 год

Трое укрылись от непогоды в этой провонявшей рыбой, темной капелле[?], чувствуя, как холод пробирает их до костей, но одному из них было уже все равно — он умирал. Бросив взгляд на багровое носатое лицо обитающего здесь монаха, Дростан подумал, что, похоже, холод и вонь беспокоили того еще меньше, чем умирающего.

— Я ухожу, брат, — сказал Суэно, и его хриплый шёпот вернул Дростана обратно, туда, где лежал его друг и брат во Христе. В слабом свете светильника на рыбьем жире, было видно, как на лице умирающего поблёскивает пот.

— Ерунда, — соврал Дростан. — Завтра, когда шторм утихнет, мы спустимся к Хольмтуну, к церкви. Там нам помогут.

— Ему туда уже никак не попасть, — хриплым, как карканье чёрного ворона голосом сказал священник. Дростан гневно обернулся.

— Тише ты. Есть ли у тебя хоть капля христианского милосердия?

Монах заворчал — это могло означать усмешку или проклятие. Внезапно его хищное лицо оказалось так близко, что Дростан шарахнулся. Монах выглядел отталкивающе — немытые, свалявшиеся жесткие волосы и борода, сухая кожа, морщинистая, как потрескавшаяся земля, на лице пляшут тени. Когда он говорил, последние оставшиеся во рту зубы напоминали чёрные рунные камни.

— Я его потерял, — прохрипел монах. Блеск в его глазах погас, он поднялся и, прихрамывая на больную ногу, подошёл к очагу, в котором еле теплился огонь.

— Я его потерял, — повторил он, качая головой. — В великой снежной степи. Оно стало добычей волков, лисиц и дикарей-язычников, одевающихся в шкуры. Но нет, бог сохранит, и я найду его снова. Господь сохранит.

Дростан вздрогнул и сжался, будто свёрнутый плащ. Он знал об этом священнике лишь понаслышке, и то были недобрые слухи. Говорили, что он — тронутый умом. Мрачно шутили, что его посадили на кол, и он сбежал. К тому же этот монах — чужестранец. Дростан и так понял это, — священник говорил хриплым голосом со странным акцентом.

— Помоги тебе Бог поскорее найти его и жить с ним в мире, брат, — набожно пробормотал Дростан сквозь зубы.

Хищное лицо обернулось к нему.

— Я не брат тебе, калдей[?], — усмехнулся монах. — Я из Хаммабурга. Я верный слуга истинной церкви. Я и монах, и священник.

— А я смиренный отшельник Кали Деи, как и этот бедолага. Тем не менее, все мы здесь, брат мой, — ответил Дростан раздраженно.

Дождь хлестал по каменным стенам, влажный холодный воздух проникал снаружи и распространял вонь от светильника на рыбьем жире. Священник из Хаммабурга огляделся по сторонам, затем посмотрел вверх, словно искал Господа на крыше, а затем улыбнулся черной, гнилозубой улыбкой.

— Конечно, это не огромный зал, но мне хватает, — признался он.

— Если ты не один из нас, — сердито продолжил Дростан, пытаясь устроить Суэно поудобнее, чтобы холод не так донимал его, — что тогда ты здесь делаешь?

Он обвел рукой внутреннюю часть капеллы, почти коснувшись холодной каменной кладки одной из стен. Квадрат со стороной в рост двух с половиной высоких мужчин, сверху — низкая крыша, под которой едва ли можно стоять прямо. Обычная высокогорная часовня на острове Мэн, такие же были у Дростана и Суэно, у каждого своя. Они несли Слово божье от Кали Деи — калдеев, которые представляли островную церковь, проповедуя всем, кто стекался их послушать. Калдеи были «киновитами» — членами монастырской общины, которые вышли в мир и стали отшельниками.

А этот монах — настоящий священник из Хаммабурга, клирик, который мог проповедовать, проводить церковные службы и обучать, а еще он религиозен в полном смысле этого слова, он торжественно прославлял бога, созерцал его творения и жил отшельником. Дростана раздражало, что этот странный клирик считал себя единственным истинным священнослужителем, не разделял убеждений Кали Деи, и, похоже, совсем не обладал христианским милосердием.

Дростану пришлось смириться с этим, как и с горькими, но правдивыми словами сурового священника, — Суэно умирал. Он молча покаялся перед богом за свою гордыню.

— Я жду знамения, — произнес священник из Хаммабурга после затянувшегося молчания. — Я прогневал Господа, и я знаю, что он еще не закончил со мной. Я жду его знака.

Монах чуть пошевелился, уселся поудобнее и Дростан заметил его босую ступню, — ни один сапог или сандаля не пришёлся бы ему в пору — на ноге отсутствовали пальцы и часть ступни до подъема, а то, что осталось, покрывала сморщенная кожа. Наверняка, ему тяжело передвигаться без посоха или костыля, и Дростан подумал, что это увечье было частью странного искупления священника, ожидающего знамения.

— Как же ты оскорбил Господа? — спросил он без особого интереса, его мысли были больше заняты тем, как облегчить страдания замерзающего Суэно.

Повисла тишина, а затем священник словно пробудился ото сна.

— Его доверили мне, а я потерял, — просто сказал он.

— Ты говоришь о христианском милосердии? — Спросил Дростан, не поднимая глаз, иначе бы он увидел искру гнева, на миг вспыхнувшую в глазах священника, затем его глаза погасли, будто яркую, светлую морскую гладь укрыла туча.

— Даны вырвали из меня милосердие давным-давно. Я владел им, но потерял.

Дростан на какое-то время позабыл про Суэно и долго-долго глядел в хищное лицо монаха.

— Даны? — повторил он и перекрестился. — Благослови непогоду, брат, из-за которой даны из Дюффлина держатся отсюда подальше.

Священник из Хаммабурга вдруг оживился и разворошил огонь, который ненадолго вспыхнул, а затем снова почти погас из-за сырых дров, пламя еле мерцало, а костер больше дымил, чем горел.

— Я владел им в степях Гардарики, далеко на востоке, — продолжал он в полутьме. — Я потерял его. Оно лежит там и ждет, — и я тоже жду знамения от Господа, который скажет мне, что я сполна заплатил за свою неудачу, и что он принял мое раскаяние. Вот поэтому я здесь.

Дростана ошарашили его слова. Он имел смутные представления о Гардарике, стране руссов и славян, которая располагалась где-то невообразимо далеко отсюда, так далеко, что скорее казалась легендой, и вот, кто-то побывал там. Или утверждает, что был там, — этот свихнувшийся от одиночества клирик, так люди говорили о нем.

Он решил держать при себе мысли, крутившиеся в голове вихри, мысли о трудной дороге сюда, как он тащил на себе Суэно. Дростан навестил друга и обнаружив, что тот заболел, решил спустить его вниз, в церковь, где больному будет удобнее. Он даже не знал, как они очутились здесь — на них обрушилась буря, а потом бог послал им путеводный свет, который и привёл их сюда, в место, настолько наполненное таинственностью, что даже было трудно дышать.

Но скептическая часть разума Дростана говорила о том, что дышать было трудно из-за едкого дыма от сырых дров и вонючего рыбьего жира. Он улыбнулся во тьме этой мысли, — всё это заслуга Суэно, ведь до того, как они нашли друг друга, разделенные всего несколькими милями скал и каменистой пустоши, каждый жил в одиночестве, а Дростан никогда не сомневался в своей вере.

Он познал сомнения, как только заговорил с Суэно, ибо такова была природа старого монаха. И хотя он не понимал, почему Суэно вел жизнь калдея на этих голых, продуваемых ветрами холмах, но Дростан никогда не жалел о встрече с ним.

Долгое время они молчали, слышно было лишь шум дождя и завывания ветра, который свистел сквозь плохо замазанные глиной щели в каменных стенах. Он знал, что священник из Хаммабурга прав, и Суэно, этот упрямый старый монах находится в шаге от страшного суда и встречи с Господом. Он вознес безмолвную молитву о милости божьей для своего друга.

Священник из Хаммабурга сидел и молча размышлял, понимая, что сказал слишком много, но все же недостаточно, потому что очень давно не разговаривал с людьми, и даже сейчас он не был уверен, что эти два калдея, находящиеся здесь — на самом деле существуют.

Нечто странное промелькнуло, когда эти двое возникли из дождя и ветра, и странность заключалась вовсе не в самом их появлении, ведь он привык разговаривать с призраками. Некоторые из этих призраков, давно уже умерли, он точно знал это, например, Старкад, который преследовал его по рекам Гардарики, и шел по пятам до самой Святой земли, пока его же соплеменники не прикончили его; Эйнар Черный, старый предводитель Обетного Братства, которого священник ненавидел до такой степени, что был бы рад воскресить его, чтобы увидеть, как тот сдохнет снова; Орм, молодой вожак Обетного Братства, такой же нечестивец в глазах Господа.

Нет. Странности начались, когда один из них назвался Дростаном, ожидая в ответ услышать его имя, чем застал священника из Хаммабурга врасплох — он не смог вспомнить, как его зовут. И испугался. Нельзя терять имя, как и многое другое. Христианское милосердие. Давно отнятое у него данами из Обетного Братства там, в великой белой степи, где до сих пор, среди степных трав и лисьего дерьма лежит Священное копье. По крайней мере, он надеялся, что бог надежно хранит эту реликвию, до тех пор, пока она снова не будет обретена.

«Хранит для меня», — подумал он. Мартин. Он пробормотал это про себя, сквозь гнилые пеньки зубов. Моё имя — Мартин. Моё имя — боль.

На рассвете Суэно проснулся, и его резкий кашель разбудил остальных двоих. Дростан почувствовал ладонь друга на своем предплечье, и Суэно чуть приподнялся.

— Я ухожу, — произнес он, Дростан промолчал, так что Суэно удовлетворенно кивнул.

— Хорошо, — произнес он между приступами кашля. — А теперь слушай внимательно, ведь это слова умирающего.

— Брат, я простой монах, и не могу выслушать твою исповедь. Здесь есть настоящий священник…

— Тише. Мы с тобой пренебрегали этой гранью, там, среди холмов, когда несчастные души приходили к нам за отпущением грехов. Им было все равно, кому исповедоваться, и с таким же успехом они могли бы изливать свои прегрешения дереву или камню. Вот и мне все равно. Слушай, ибо близится мой час. Интересно, куда я попаду, — в чертоги богов, или в царство Хель?

Тихий голос Суэно звучал не громче свиста сквозняка, но и это обнадежило Дростана, и он успокаивающе похлопал друга.

— Адское пламя не коснется тебя, брат, — заявил он уверенно, и старый монах рассмеялся, вызвав приступ кашля, закончившегося хрипами.

— Неважно, какие боги примут меня, ведь я умру соломенной смертью[4], — сказал он.

Дростан в замешательстве заморгал, услышав эти слова, ведь если он правильно понял друга, тот только что признался в закоренелом язычестве. Суэно слабо взмахнул рукой.

— Здесь люди называют меня Суэно, это созвучно с именем Свен, — произнес он. — Я из Венхейма, что в Эйдфьорде, думаю там уже не осталось никого, кто бы помнил меня. Я пришел в Йорвик[?]с Эриком. Я хранил его жертвенный топор — Дочь Одина.

Суэно замолчал и приподнялся, цепко сжав руку Дростана.

— Пообещай мне это, Дростан, как брат во Христе, прошу тебя именем божьим, — прошипел он. — Обещай мне, что найдешь преемника Инглингов и передаешь ему, то, что я сейчас расскажу тебе.

Он снова поник и что-то пробормотал. Дростан дрожащей рукой вытер слюну с лица друга, ошарашенный его словами. Дочь Одина? Да это же язычество, что так же ясно как солнечные блики на воде.

— Поклянись, именем Христа, брат мой. Клянись своей любовью…

— Я клянусь, клянусь, — прокричал Дростан, скорее, чтобы заставить старика умолкнуть. Он почувствовал горячую волну стыда из-за этой мысли, и прогнал её молитвой.

— Хватит, — прорычал Суэно. — Я достаточно наслушался мироточивых ханжеских речей за тридцать лет, что прошли с тех пор, как меня вытащили из Стейнмора. Чертова коварная сука, мать её! Значит, проклятые боги Асгарда оставили нас…

Старик прервался. Наступила тишина, сквозь щели в стенах свистел влажный ветер, смешивая дым от костра с вонью от масляной лампы. Суэно дышал, словно порванные кузнечные меха, и наконец, набрав достаточно воздуха, заговорил снова.

— Не допусти, чтобы она попала к Матери конунгов. Только не к Гуннхильд, к этой ведьме, жене Эрика. Только не к ней. Она не от крови Инглингов, и ни один из оставшихся в живых сыновей Эрика от этой суки не заслуживает в жены Дочь Одина… Асы подтвердили это, когда отвернулись от нас, там, в Стейнморе.

Дростан перекрестился. Он лишь смутно понимал, о чем бормочет Суэно, но было ясно, что для старого язычника это очень важно.

— Передай то, о чем я тебе расскажу, юному мальчику, если конечно, он ещё жив, — устало произнес Суэно. — Потомку Харальда Прекрасноволосого, истинному наследнику правителей Норвегии. Сыну Трюггви. Я знаю, он жив. Я слышал об этом, даже в этой глуши. Передай ему это. Поклянись мне…

— Клянусь, — тихо сказал Дростан, он испугался, увидев кровь на потрескавшихся губах Суэно.

— Хорошо, — произнёс умирающий. — Теперь слушай. Я знаю, где спрятана Дочь Одина…

Забытый в темноте Мартин из Хаммабурга внимательно слушал. Сейчас он даже не чувствовал постоянной боли в ноге, которую причиняли ему отсутствующие пальцы, без сомнения, одно из наказаний, посланных Господом. В этом настойчивом хриплом, кашляющем голосе старого монаха Мартин услышал силу Господа.

Это и есть знамение, такое же явное, как огонь на небесах. Спустя все это время, в сырой каменной лачуге, обмазанной глиной и наполненной божьими надеждами, с крышей такой низкой, что приходилось пригибаться, словно горбатая крыса, вот оно — знамение. От восторга Мартин обхватил себя руками, почувствовал, как слюна свесилась с края щербатого рта, но даже не попытался её вытереть. В конце концов, боль в покалеченной ноге снова напомнила о себе, медленно, будто обмороженная ступня постепенно оттаивала, как тогда, в зимней степи.

Мучительная и непрерывная боль. Но Мартин смирился с ней — годами каждая огненная вспышка боли напоминала ему о врагах, — об Орме Убийце Медведя, предводителе Обетного Братства, и о Финне, которому неведом страх, — и о Вороньей Кости, потомке Харальда Прекрасноволосого из рода Инглингов, истинном принце Норвегии, сыне Трюггви.

«Вот способ свершить суд Божий, вернуть утраченное, и наказать тех, кто помешал Его воле,» — подумал Мартин. Теперь даже те три золотые монеты, которые он получил давным-давно от Киевского князя, послужат задуманному, и он взглянул на камень, под которым спрятал их. Хороший, увесистый камень, который так удобно лёг в ладонь.

К тому времени как старый монах последний раз кашлянул кровью на рассвете, Мартин уже придумал, что нужно делать.

Хаммабург, несколько месяцев спустя…

Говорят, в этом городе можно задохнуться, он полон дыма, опоясан сотнями лачуг, ютящихся на грязных берегах и вросших в землю. Там же, вдоль причалов, стояли больше сотни кораблей, пришвартованных к столбам, а наполовину вытащенные на берег суда кишели людьми как дохлая рыба муравьями.

Там были склады, телеги, лошади, и люди, которые, казалось, все одновременно орали, чтобы перекричать грохот кузнечных молотов, скрипы телег и голоса рыбацких жён, напоминающие крики ссорящихся чаек.

Над всем этим возвышалась высокая деревянная колокольня христианской церкви — гордость Хаммабурга. А в ней, как слышал Воронья Кость, сидит главный христианский священник, зовущийся епископом, почти такой же важный, как и сам Папа, предводитель всех христианских священников.

Напустив на себя высокомерный вид путешественника, прибывшего издалека, Воронья Кость, которому едва исполнилось семнадцать, равнодушно отнёсся к Хаммабургу, в отличие от своих удивлённых спутников. Ведь Олаф побывал в Великом городе, называемом Константинополем, который местные жители называли Миклагард, и говорили о нем с придыханием, как о месте, окутанном легендами. Однако, Воронья Кость был там, прогуливался по украшенным цветами террасам в безветренную послеполуденную жару и освежался холодной водой из фонтанов, даром Эгира, владыки вод.

Он расхаживал вокруг Святой Софии, огромного храма, застывшей в камне поэзии, как сказал бы скальд. По сравнению с Софией, кафедральный собор Хаммабурга казался жалким деревянным лодочным сараем. Мостовые вокруг Святой Софии выложены округлым серыми камнем, с вкраплениями разноцветной гальки, а голуби там настолько ленивы, что просто расходятся вразвалочку из-под ног, вспоминал Воронья Кость.

Здесь, в Хаммабурге, священники, облаченные в коричневые балахоны, без устали звонили в колокола и монотонно распевали, в этом месте горячо проповедовали холодного Белого Христа, настолько рьяно, что даны, сильно недовольные епископом Ансгаром, которого называли Апостолом Севера, поднялись вверх по реке и сожгли город. Это случилось лет сто назад, следов пожара и разрушений уже не было заметно, и, как слышал Воронья Кость, священники из Хаммабурга продолжали вылазки на север, неумолимо продвигаясь всё дальше, словно валуны, катящиеся со склона.

Воронья Кость не впечатлялся яростным пылом здешних бритоголовых монахов, поскольку знал, что Миклагард или Пуп Земли — самое подходящее место, чтобы почувствовать настоящую силу Белого Христа. Греческие священники с бородами лопатой встречались в Великом городе на каждом углу, — они взбирались на стены, даже на вершины колонн, и разглагольствовали оттуда о вере и спорили друг с другом; иногда Олафу казалось, что каждый в Миклагарде — священник. Некоторые храмы огромны и увенчаны позолоченными куполами, а другие — скромные постройки с выбеленными стенами, с простым деревянным крестом над грубой крышей.

В Миклагарде невозможно было купить хлеба, не услышав болтовни пекаря о сущности бога. И даже шлюхи, задирая юбки, могли обсуждать, сколько валькирий Христа могли одновременно находиться в одном месте. В Великом городе Воронья Кость познал продажных женщин.