Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Готический роман
Показать все книги автора:
 

«Открывающий пути», Роберт Блох

1

Статуя Анубиса тонула во тьме. Слепые глаза неисчислимые века купались в черноте, и прах столетий оседал на каменной голове. Влажный воздух подземелья заставил ее частично осыпаться, но каменные губы статуи по-прежнему изгибались в издевательской ухмылке загадочного ликования. Могло показаться, что идол жив и жил все то время, пока мимо текли смутные столетия, унося славу Египта и древних богов. В этом случае у него, бесспорно, была бы причина ухмыляться, размышляя о древнем величии, о тщете исчезнувшего великолепия. Но статуя Анубиса, Открывающего Пути, шакальеголового бога Карнетера, не была жива, а те, что некогда благоговейно склонялись перед нею, давно были мертвы. Смерть была повсюду: она витала в темном туннеле, где стоял идол, пряталась в саркофагах среди мумий, смешивалась даже с пылью на каменном полу. Смерть и тьма — тьма, куда за три тысячи лет не проник ни единый луч света.

Но сегодня пришел свет. Пришествие его возвестил лязгающий скрежет: дверь в дальнем конце коридора повернулась на проржавевших петлях, открылась впервые за тридцать веков. На порог упал незнакомый отсвет фонаря, внезапно послышались голоса.

Во всем этом чувствовалось нечто неописуемо странное. Три тысячи лет в эти черные подземные склепы не проникал никакой свет, ничья поступь три тысячи лет не тревожила ковер из пыли на каменных полах, три тысячи лет ни один голос не отдавался эхом в древнем воздухе. Последним освещал эти стены священный факел в руке жреца Баст; последними прошли здесь ноги, обутые в египетские сандалии; последним раздался здесь голос, читавший молитвы на языке Верхнего Нила.

И вот теперь электрический фонарь залил подземелье внезапным светом, ботинки громко застучали по полу и голос с британским акцентом выругался от всего сердца.

В свете фонаря показался носитель света. То был высокий и худой человек с лицом таким же сморщенным, как папирус, который он нервно сжимал в левой руке. Седые волосы, запавшие глаза и пожелтевшая кожа придавали ему вид старика, но в улыбке тонких губ читалось торжество юности. Позади него стоял другой, более молодая копия первого. Именно он произнес ругательство.

— Боже мой, отец — мы добрались!

— Да, мой мальчик.

— Смотри! Вот и статуя, как раз там, где отмечено на карте!

Они прошли по пыльному туннелю и остановились перед идолом. Носитель света, сэр Рональд Бартон, поднял фонарь повыше, чтобы лучше рассмотреть каменную фигуру бога. Питер Бартон стоял рядом, следя глазами за взглядом отца.

Пришельцы долго рассматривали хранителя оскверненной ими гробницы. Странная то была минута здесь, в подземном коридоре — миг, впитавший в себя вечность, миг, когда старое встретилось с новым.

Сэр Рональд и его сын глядели на образ бога с восхищением и почтением. Колоссальная фигура бога-шакала высилась в скудно освещенном туннеле, и ее потрепанные временем очертания все еще хранили следы горделивого величия и необъяснимой угрозы. Воздушный поток, что внезапно ворвался снаружи, через открытую дверь, смел с тела идола пыль. Пришельцы с каким-то смутным беспокойством смотрели на поблескивавшую фигуру. Анубис достигал двенадцати футов в высоту — фигура человека с собачьей головой шакала на массивных плечах. Руки статуи были предупреждающе протянуты вперед, словно Анубис хотел преградить путь чужакам. Это было довольно странно, ведь за статуей хранителя не было ничего, помимо узкой ниши в стене.

В статуе бога ощущался, однако, некий зловещий намек, нотка звериного разума, а в теле, казалось, таилась сокрытая, наделенная сознанием жизнь. Циничной и живой казалась всезнающая ухмылка на резных губах; в каменных глазах светилась странная и тревожащая осознанность. Да, статуя казалась живой — или, скорее, каменным покровом, скрывающим жизнь.

Двое исследователей ощутили это, не обменявшись ни словом, и долго в недоумении смотрели на Открывающего Пути. Затем старший вдруг пошевелился и тут же, как обычно, заговорил быстро и резко:

— Ладно, сынок, не станем же мы весь день пялиться на эту штуку! Нам еще многое предстоит сделать — и главное впереди. Ты сверился с картой?

— Да, отец.

Голос молодого человека прозвучал далеко не так громко и твердо, как голос сэра Рональда. Его отталкивал спертый воздух каменного прохода; зловоние, будто скопившееся в затененных углах, казалось ему отвратительным. Он остро сознавал, что они с отцом находятся в подземной гробнице, простоявшей закрытой тридцать бесконечных веков; вдобавок, он невольно вспоминал о проклятии.

Ибо это место было проклято; собственно говоря, благодаря проклятию оно и было обнаружено.

Вначале была находка, сделанная сэром Рональдом во время раскопок Девятой пирамиды — полусгнивший свиток папируса, содержавший ключ к тайне. Никто не знает, как ему удалось скрыть находку от руководителей экспедиции, но каким-то образом сэр Рональд сумел это сделать.

В конце концов, то не была единственно его вина, хотя хищение трофеев экспедиции является тяжким преступлением. На протяжении двадцати лет сэр Рональд Бартон прочесывал пустыни, находил священные реликвии, расшифровывал иероглифы и извлекал на свет божий мумии, статуи, древние предметы мебели и драгоценные камни. Он выкопал из земли для своего правительства несметные богатства и манускрипты невероятной ценности, но так и оставался бедняком, не заслужившим даже такой награды, как собственная экспедиция. Кто может винить его в том, что однажды он оступился и присвоил папирус, который должен был наконец принести ему славу и состояние?

Кроме того, он начинал стареть, а после десятка лет в Египте все археологи становятся немного сумасшедшими. Что-то в зловещем солнце над головой парализует разум ученых, просеивающих песок или раскапывающих священные руины; что-то во влажной и темной неподвижности храмовых подземелий заставляет кровь леденеть в жилах. Страшно столкнуться с древними богами там, где они по-прежнему властвуют; ибо Бубастис с кошачьей головой, змееподобный Сет и преисполненный злобы Амон-Ра доселе стоят мрачными стражами на пурпурных постаментах у пирамид. Над Египтом веет дух запретных, давно умерших вещей, растравляющий самую душу. В свое время сэр Рональд немного увлекался магией, и все это, возможно, сказалось на нем заметней, чем на других. Как бы то ни было, он украл свиток.

Рукопись была написана древнеегипетским священником, но отнюдь не святым. Нельзя было писать так, не нарушив все мыслимые обеты. Он был нечестив, этот манускрипт, пропитанный колдовством и пугающими намеками на смутные ужасы.

Чародей, написавший его, упоминал о богах, что были много древнее тех, которым он поклонялся. В манускрипте говорилось о «Посланце Демонов» и «Черном Храме» и излагались тайные мифы и циклы легенд доадамовых дней. Подобно тому, как в христианской религии бытует черная месса, а в любой секте скрытно поклоняются дьяволу, египтяне знали собственных темных богов.

Ниже приводились имена этих проклятых богов вместе с необходимыми для их инвокации молитвословиями. Текст изобиловал шокирующими и богохульственными утверждениями; жрец осыпал угрозами господствующую религию и ужасными проклятиями — ее приверженцев. Возможно, по этой причине сэр Рональд нашел манускрипт захороненным вместе с мумией жреца: обнаружившие его первыми не осмелились уничтожить рукопись, страшась навлечь на себя погибель. Они отомстили иначе: у мумии жреца не было ни рук, ни ног, ни глаз, и повинно в том было не разложение.

Хотя вышеперечисленные отрывки из манускрипта, безусловно, заинтересовали сэра Рональда, его намного больше впечатлила последняя часть. Здесь богоотступник повествовал о гробнице своего господина, заправлявшего темным культом тех времен. Присутствовала карта, чертеж и определенные путеводные указания. Они были написаны не на египетском, а клинообразным письмом Халдеи. Несомненно, поэтому-то мстительные жрецы древности и не уничтожили манускрипт прямо на месте. Они не владели языком Халдеи или боялись проклятия.

Питер Бартон живо вспомнил тот вечер в Каире, когда они с отцом впервые прочли перевод рукописи. Он припомнил алчный блеск в сверкающих глазах сэра Рональда, глубокую дрожь его звучного голоса:

«И, в согласии с картою, найдешь там усыпальницу Господина, где покоится он с сокровищами своими в кругу верных».

Голос сэра Рональда едва не сорвался от волнения при слове «сокровища».

«И, входя в усыпальницу в ночь восхода Песьей Звезды, долженствуешь ты принести жертву трем шакалам на алтаре, и кровию окропить песок у входа. И тогда слетятся крылатые мыши, и станут пировать, и понесут радостную весть крови Отцу Сету в Загробном Царствии».

— Суеверные бредни! — воскликнул Питер.

— Не глумись, сынок, — посоветовал сэр Рональд. — Я могу объяснить тебе смысл сказанного, и ты все поймешь. Но боюсь, что истина обеспокоит тебя без нужды.

Питер замолчал, а его отец продолжал:

«Спустившись во внешнюю галерею, найдешь ты дверь и на ней знак Господина, ждущего внутри. Возьми знак за седьмой язык седьмой головы и удали его посредством ножа. Тогда падет преграда, и распахнутся пред тобою врата усыпальницы. Тридцать и три ступени ведут во внутренний проход, и стоит там статуя Анубиса, Открывающего Пути».

— Анубис! Да это же обыкновенное, всем известное египетское божество, разве не так? — вмешался Питер.

Вместо ответа сэр Рональд зачитал:

«Ибо хранит Бог Анубис ключи Жизни и Смерти; охраняет он загадочный Карнетер, и никто не преступит Завесу без согласия его. Иные думают, что божественный Шакал покровительствует власть имущим, но не есть то истина. Анубис пребывает во мраке, ибо он — Хранитель Таинств. Сказано, что в стародавние дни, лета коих неведомы, Бог Анубис открылся людям, и тот, кто был в те года Господином, создал первый образ бога в подлинном его обличии. Таков образ, что найдешь ты в конце внутреннего прохода: там стоит первый истинный образ Открывающего Пути».

— Поразительно! — заметил Питер. — Только представь, что это правда и мы найдем самую первую статую бога!

Его отец лишь улыбнулся — не без оттенка тщеславия, отметил про себя Питер.

«Нечто отличает первый образ от всех прочих» — говорилось далее в манускрипте. — «Не к добру было знать то людям; и потому хранители веками прятали тот образ и поклонялись ему по слову его. Но ныне, когда враги наши — да расточатся их души и жизни! — дерзнули осквернить обряды, решил Господин спрятать образ и похоронить вместе с собою по смерти».

Голос сэра Рональда дрожал, когда он зачитывал следующие строки:

«Но не по одной сей причине стоит Анубис во внутреннем проходе. Воистину именуется он Открывающим Пути, и ни один не ступит в гробницу без помощи его».

Сэр Рональд надолго замолчал.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Питер. — Полагаю, еще один глупый ритуал, связанный со статуей бога?

Его отец не ответил и молча погрузился в чтение. Питер заметил, что рука сэра Рональда, держащая свиток, снова задрожала; и когда археолог поднял голову, лицо его было бледнее мела.

— Да, мой мальчик, — хрипло ответил он. — Именно так — еще один глупый ритуал. Но нам не стоит думать о нем, пока мы не окажемся на месте.

— Так ты собираешься отправиться туда — найти гробницу? — встрепенулся молодой человек.

— Я должен, — напряженным голосом отвечал сэр Рональд. Он вновь обратился к манускрипту и прочитал вслух последние фразы:

«Берегись же, ибо неверящие умрут. Минуют они Бога Анубиса, но ведает он все и не позволит им возвратиться в мир людей. Ибо необычаен образ Анубиса, и живет в нем тайная душа».

Старый археолог поспешно проговорил эти слова и тотчас свернул свиток. Затем он подчеркнуто перевел беседу на практические темы, словно пытаясь забыть прочитанное.

Следующие несколько недель прошли в приготовлениях к путешествию на юг. Сэр Рональд, казалось, избегал сына и обращался к нему лишь тогда, когда этого требовали вопросы, непосредственно связанные с экспедицией.

Но Питер ничего не забыл. Что прочитал в манускрипте отец, о чем умолчал? В чем заключался тайный ритуал, позволявший миновать Открывающего Пути? Почему отец побледнел и задрожал, а после спешно сменил тему и заговорил о повседневных делах? Почему он так тщательно прятал свиток? И какова, наконец, природа упомянутого в рукописи «проклятия»?

Питер долго бился над этими тайнами, но технические детали подготовки экспедиции со временем отвлекли его и рассеяли худшие страхи. Стоило, однако, им с отцом очутиться в пустыне, как опасения охватили его с новой силой.

В пустыне витает дух тысячелетий, аура древности, заставляющая путешественника почувствовать, что все заурядные достижения человека столь же недолговечны и преходящи, как и следы его на изменчивом песке. В подобных местах душа, словно сфинкс, предается думам и мрачные мысли беспрепятственно всплывают из ее глубин, подчиняя себе разум.

Чары молчаливых песков заворожили Питера. Он вспоминал рассказы отца о египетском колдовстве и чудотворной магии верховных жрецов. Легенды о гробницах и подземных ужасах обретали новую реальность здесь, в местах, где они родились. Питер Бартон был лично знаком со многими людьми, верившими в силу проклятий, и некоторые из них умерли странной смертью. Был ведь случай с Тут-Анкх-Аменом, и скандал с храмом Паут, и ужасные слухи о гибели этого малоприятного авантюриста, доктора Карноти[?]. Ночью, под взором любопытных звезд, он вспоминал эти и похожие истории и вновь содрогался при мысли о том, что может скрываться за ними.

Сэр Рональд разбил лагерь на месте, указанном на карте, и тогда пришли новые и более осязаемые ужасы.

В первую же ночь сэр Рональд ушел один в холмы за палатками. Он взял с собой белого козленка и острый нож. Сын тайком последовал за стариком и увидел его уже после того, как дело было сделано и песок напился вдоволь. Кровь козленка жутковато поблескивала в лунном свете, и в глазах убийцы стоял такой же красный туман насилия. Питер ничем не выдал себя: менее всего ему хотелось прерывать отца, который возносил потусторонние египетские заклятия к издевательски глядящей луне.

По правде говоря, Питер порядочно побаивался сэра Рональда, иначе попытался бы отговорить его от продолжения экспедиции.

Однако что-то в поведении сэра Рональда намекало на безумную, беспрекословную целеустремленность. Именно поэтому Питер держал свои опасения при себе и не отваживался открыто расспрашивать отца об истинных свойствах упомянутого в свитке таинственного «проклятия».

На следующий день после странного полуночного действа в холмах сэр Рональд, проверив свои вычисления по некоторым зодиакальным схемам, объявил о начале раскопок. Держа в руке карту, он отмерил шагами расстояние до определенной точки в песках и велел людям копать. На закате в почве зияла, подобно громадной ране, десятифутовая шахта; возбужденные рабочие сообщили, что обнаружили внизу дверь.

2

К тому времени Питер, чьи нервы были натянуты до предела, проникся таким страхом перед отцом, что не пос-смел возражать, когда тот приказал ему спуститься на дно раскопа. Несомненно, Бартоном-старшим двигало острое помрачение ума, но Питер, искренне любивший отца, счел за лучшее не раздражать его отказом. Его пугала мысль о спуске в эту щель, откуда исходило отвратительное и тошнотворное зловоние. Но зловоние, внизу только усилившееся, было в тысячу раз приятней вида темной двери, сквозь которую оно просачивалось.

Скорее всего, это и была дверь внешней галереи, описанная в манускрипте. С первого взгляда Питер понял, что означала фраза о «седьмом языке седьмой головы» — и взмолился о том, чтобы значение ее навсегда стерлось из его памяти. Дверь была украшена серебряным знаком, отражавшим знакомую идеографию египетских преданий. Этот центральный символ объединял в себе головы семи основных египетских богов — Озириса, Изиды, Ра, Баст, Тота, Сета и Анубиса. Но ужас состоял в том, что все семь голов выдавались из общего тела, и тело это не принадлежало какому-либо известному в мифологии божеству. Фигура была не антропоморфной, и ничто в ней не походило на человеческое тело. Питер не мог вспомнить ни единого примера из всей египетской космологии или пантеона, который хотя бы отдаленно напоминал этот совершенно чужеродный ужас.

Образ вызывал несказанное отвращение; отвращение это трудно было приписать чему-то, что можно выразить словами. При виде его в глаза Питера словно проникли маленькие щупальца ужаса, крошечные щупальца, укоренившиеся в мозгу и высосавшие из него все, кроме чувства страха. Частью оно, вероятно, объяснялось тем, что тело словно бы постоянно менялось, перетекало из одной неподдающейся описанию формы в другую. Под определенным углом оно казалось медузообразным скопищем змей, новому взгляду представал светящийся строй вампирических цветов с льдисто-прозрачными, сотканными из протоплазмы лепестками, которые точно шевелились в неутолимой жажде крови. Под иным углом оно становилось бесформенной массой, не более чем хаотическим нагромождением серебряных черепов. Порой в нем виделась некая космическая формация — звезды и планеты, спрессованные воедино, всего лишь намек на грандиозность лежащих за ними пространств вселенной.

Чье дьявольское искусство могло создать такую непостижимую и кошмарную композицию? Питер терялся в догадках; ему не хотелось думать, что то была работа художника из числа людей. Он решил, что дверь представляла собой некое зловещее выражение аллегорического смысла и что головы на фоне этого поразительного тела каким-то образом символизировали тайный ужас, что правит миром за спинами человеческих богов. Но чем дольше он смотрел, тем глубже его разум погружался в замысловатый серебряный лабиринт резьбы. Он втягивал в себя, гипнотизировал, и созерцание его было подобно размышлениям о смысле Жизни — тем жутким размышлениям, что сводят философов с ума.

Питера грубо вывел из задумчивости голос отца. Все утро сэр Рональд был весьма немногословен и резок, но теперь его речь дышала бодростью и рвением.

— Верно, то самое место — дверь, о которой говорится в манускрипте! Теперь мне понятно, что имел в виду Принн в главе о сарацинских ритуалах, где он пишет о «символах на вратах». Мы должны сфотографировать все это после того, как закончим. Надеюсь, позднее мы сможем извлечь дверь на поверхность, если туземцы не станут возражать.

В его словах прозвучала нотка удовольствия, которая оттолкнула и едва ли не устрашила Питера. Внезапно он понял, как плохо, в сущности, знал отца и его тайные исследования последних лет; невольно вспомнил случайно замеченные старинные книги, которые отец держал под замком в своей библиотеке в Каире. А прошлой ночью отец читал заклинания в компании летучих мышей, будто какой-то полоумный жрец. Неужели он и впрямь верил в подобную ерунду? Либо знал, что все это — правда?

— Час настал! — торжествующе проговорил старик. — Нож у меня. Отойди.

Питер глядел с ужасом, завороженными глазами. Отец поддел острием ножа седьмую голову — голову Анубиса. Сталь заскрежетала о серебро — и последнее уступило. Собачья голова медленно повернулась, словно под действием скрытой пружины, и дверь распахнулась с медным звоном, который отозвался замирающим эхом в затхлых глубинах подземелья.

Они действительно были затхлыми, эти глубины. Едкий удушливый запах, поток гробового зловония вырвался из долгого заточения. То был не натрий или пряные миазмы, характерные для большинства могил, но концентрированная сущность самой смерти — заплесневелые кости, разложившаяся плоть и пыльное крошево.

Как только первый порыв газообразных испарений чуть ослабел, сэр Рональд ступил внутрь. По пятам за ним, хотя и заметно медленней, следовал сын. В резко уходящем вниз коридоре они насчитали тридцать и три ступени, как и было предсказано в рукописи. Затем старик поднял фонарь — и перед ними предстал загадочный образ Анубиса.

Пугающий облик статуи потянул нить тревожных воспоминаний, но вскоре их прервал голос сэра Рональда. Он что-то шептал, стоя перед гигантской статуей бога, который, казалось, взирал свысока на ничтожность людей разумными и злобными глазами. Благодаря какой-то игре света черты каменной головы будто изменились в лучах фонаря и резная усмешка превратилась в злорадную гримасу мрачной угрозы. В Питере проснулись недобрые предчувствия, тотчас сменившиеся острым страхом, когда он расслышал слова отца:

— Послушай, мой мальчик. Я не поведал тебе всего, что открыл мне в тот вечер свиток. Как ты помнишь, один из фрагментов я прочитал про себя. У меня имелись причины не открывать тебе тогда остальное; ты бы не понял и, возможно, отказался меня сопровождать. Но я слишком нуждался в тебе и не был готов рисковать.