Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детская фантастика
Показать все книги автора:
 

«Меч Лета», Рик Риордан

Посвящаю Кассандре Клэр. Спасибо, что ты поделилась со мной отличным именем Магнус.

Глава I

Доброе утро, тебе крышка!

Ну что ж. Сейчас вас, ребята, ждёт повесть о моей мучительной смерти. Предупреждаю заранее, что умирать в муках — это не круто, поэтому даже и не пытайтесь повторить это дома и не заваливайте меня вопросами типа: «Можно я тоже умру в муках, Магнус? Это ведь так весело!».

Нет, нельзя.

Мой вам совет, никогда и ни при каких обстоятельствах не прыгайте с крыш, не бросайтесь под машину и ни в коем случае не поджигайте себя. Прекратите тешиться иллюзиями, что окажетесь в том же месте, куда по воле случая занесло меня.

К тому же, у меня здесь проблем выше крыши. По этой местности слоняются ходячие мертвецы, разрывающие друг друга на куски, великаны и тёмные эльфы в причудливых костюмчиках. В общем, даже не вздумайте разыскивать врата, на которых изображена волчья голова!

Меня зовут Магнус Чейз, мне шестнадцать. И это история о том, как после моей смерти вся моя жизнь пошла под откос.

Начало было многообещающим. Я ночевал на тротуаре под мостом в Бостонском общественном саду, когда кто-то дал мне под зад со словами: «Тебя разыскивают».

Кстати, я уже второй год как ночую на улице.

Некоторые из вас пожалеют меня, другие — посмеются, но одно я знаю наверняка: девяносто девять процентов из вас и вовсе не заметят меня; пройдут мимо, словно я невидимка, только чтобы я, не дай боже, у вас денег не попросил. Возможно, вы задумаетесь о моем возрасте и почему я выгляжу младше своих лет, потому что подросток, конечно же, не может ночевать на улице посреди лютой зимы, укутавшись в старый вонючий спальный мешок. Ну помогите же кто-нибудь бедному мальчику!

Затем вы просто пройдёте мимо.

Без разницы, больно мне нужно ваше сочувствие. У меня давно выработался иммунитет к вашим издёвкам и равнодушию. Короче, закрыли тему.

Негодяя, что разбудил меня, звали Блитц[?]. Выглядел он как обычно — словно в эпицентре урагана побывал. В его тонких черных волосах затерялись ветки и куски бумаги. Его коричневатого оттенка лицо было усыпано снежинками, а курчавая борода торчала во все стороны. Скользящий по земле подол его пальто — в высоту Блитц достигал всего лишь пять футов и пять дюймов[?] — был густо усеян снегом, а его зрачки были расширены до невозможного. Неизменно встревоженное выражение лица бродяги будто бы предупреждало, что сейчас он начнёт громко и истошно орать.

Я сморгнул кизяки с глаз. Во рту ощущался привкус просроченного бургера. Тёплый спальный мешок так и манил, и мне вовсе не хотелось из него вылезать.

— Кто меня разыскивает?

— Не уверен, — ответил Блитц, потирая нос, который ему ломали столько раз, что сейчас он походил на зигзаг. — Они раздают листовки с твоим именем и фотографией.

Я выругался. Случайно вышедшие на меня полицейские и смотрители парка не были проблемой. Надзиратели, волонтёры общественных служб, подвыпившие студенты, наркоманы и прочие любители наподдать слабым и мелким — я мог справиться с ними всеми с закрытыми глазами.

Но когда в ход шли мои имя и фотографии, это означало лишь одно — внимание полиции было приковано конкретно ко мне. Но почему? Неужто ребята из приюта до сих пор не простили мне то, что я угробил их стереопроигрыватель (серьёзно, те рождественские песни просто выносили мне мозг), или же я имел неосторожность попасть под прицел камер видеонаблюдения, пока обворовывал прохожих в Театральном квартале (эй, мой желудок требовал пиццу). Третья версия была самой сомнительной из всех — меня разыскивали с целью задать несколько вопросов относительно убийства моей матери…

На сборы мне хватило ровно трёх секунд: спальный мешок, зубная щётка, запасные носки и нижнее белье — все это незамедлительно оказалось в моем рюкзаке. Вся остальная одежда была на мне. Благодаря рюкзаку и низко сидящему капюшону пиджака, я с лёгкостью мог слиться с толпой. К тому же, Бостон кишел студентами, а некоторые из них выглядели намного моложе и худее меня.

Я развернулся в сторону Блитца.

— Где ты, говоришь, видел этих людей с листовками?

— На Бейкон-стрит. Они идут прямо сюда. Светлокожий мужчина среднего возраста и какая-то девчушка, должно быть, его дочь.

Я нахмурился.

— Что? Бессмыслица какая-то, кому.

— Не знаю, парень, но мне пора, — ответил Блитц и сощурился на восходящее солнце, окрасившее окна высоток в оранжевый цвет. Кстати, дневной свет был ему почему-то не по душе. Быть может, он был самым низкорослым и тучным бездомным вампиром в мире. — Отправляйся к Харту[?], он зависает где-то в районе площади Копли.

Я взбесился, но и виду не подал. Местные бродяги в шутку называли Харта и Блитца моими родителями, так как они постоянно вились около меня.

— Да все нормально, — ответил я. — Не пропаду.

Блитц жевал ноготь большого пальца.

— Все не так просто, парень. Сегодня тебе нужно быть крайне осмотрительным.

— С чего это вдруг?

Его взгляд устремился куда-то за моё плечо.

— Они на подходе.

Лично я никого не увидел. После того как я обернулся, Блитца уже не было. как сквозь землю провалился. Как же меня бесила эта его привычка — просто взял и исчез. Ниндзя недоделанный. Бездомный ниндзя-кровосос.

Теперь у меня было два выхода: отправиться на Площадь Копли и позависать с Хартом, или же идти прямиком на Бейкон-стрит и попытаться разузнать что-либо о моих преследователях.

Признаюсь, описание Блитца меня заинтриговало. Этим ранним и ужасно холодным утром я понадобился какому-то светлокожему мужчине среднего возраста и его дочери? Но зачем? И кто они такие?

Я медленно начал красться вдоль пруда. Внизу под мостом располагалась тропинка, по которой почти никто не ходил. Я с лёгкостью мог обогнуть холм и хорошенько рассмотреть всех приближающихся с тропинки чуть повыше, а вот они меня не увидели бы.

Земля была укутана в снежное покрывало. Моя одежда не защищала от ветра, но мне было плевать на холод. Как-то моя мама пошутила, что я был наполовину полярным медведем.

«Чтоб тебя, Магнус!» — упрекнул я себя.

Прошло уже как года два, а мои воспоминания о ней все ещё работали по принципу минного поля: стоило мне наступить на одну мину, как все моё самообладание тут же разрывалось на части.

Нужно было взять себя в руки.

А, вот и они. Преследователи направлялись в мою сторону. Песочного цвета волосы мужчины удобно устроились на его воротнике. Вряд ли он носил такую причёску намеренно, скорее всего, ему просто было лень постричься. Его сбитое с толку выражение лица напомнило мне нашего учителя на замене: «Я знаю, что в меня только что плюнули бумажным шариком, но я понятия не имею кто». Он вырядился в туфли не по погоде, носки у него были разных оттенков коричневого, а галстук сидел так криво, что он, похоже, завязывал его в полнейшей темноте, да ещё и крутился при этом по кругу. Девочка точно была его дочерью. У неё были те же густые и волнистые волосы, только на порядок светлее. Одета она была намного лучше: зимние ботинки, джинсы, парка и выглядывающая из-под неё оранжевая футболка. Взгляд у неё был серьёзным и недовольным. Она крепко сжимала в руках кучку листовок, будто это были эссе, за которые ей несправедливо занизили оценку.

Не хотел бы я с ней связываться. Было в ней что-то пугающее.

Как бы там ни было, я не узнал этих людей, но у меня было странное предчувствие… какое-то давнее воспоминание, рвущееся наружу.

Отец с дочерью остановились на месте разветвления тропинки. Они оглянулись вокруг, словно только сейчас обнаружили, что находятся посреди пустынного парка в ранний час и в глухую зимнюю пору.

— Поверить не могу, — произнесла девочка. — Я задушу его.

Предположив, что она говорит обо мне, я присел на корточки как можно ниже.

— Не думаю, что это хорошая идея, — вздохнул её отец. — Он ведь твой дядя.

— Два года! — возразила девочка. — Как он мог скрывать это от нас целых два года?

— Я правда не могу понять Рэндольфа, Аннабет. И никогда не понимал.

Я вдохнул настолько резко, что будь у них суперслух, они бы меня точно услышали. Мой мозг ожил и начал выдавать свежие воспоминания из моего шестилетнего возраста.

Аннабет. Получается, этот мужчина с волосами песочного цвета — дядя Фредерик?

Мне тут же вспомнился последний День благодарения, который мы провели все вместе: мы с

Аннабет играли в домино в библиотеке таунхауса[?] дяди Рэндольфа, пока внизу между нашими родителями точились жаркие споры.

— Повезло тебе, — сказала она, взгромоздив ещё одно домино на своё потрясающе красивое миниатюрное здание, которое, благодаря колоннам, походило на храм, — ты живёшь с мамой. А я собираюсь сбежать.

Я ни капли в ней не сомневался. Её уверенность в своих силах поражала меня до глубины души.

В дверном проходе показался дядя Фредерик. Его руки были сжаты в кулаки, а угрюмое выражение лица плохо сочеталось с улыбающимся оленем на его свитере.

— Нам пора, Аннабет.

Она повернулась ко мне; в её серых глазах отражалась свирепость, что было немного необычно для первоклассницы.

— Береги себя, Магнус, — сказала Аннабет и одним движением руки разрушила свой храм из домино.

Тогда я видел её в последний раз.

После этого мама была непреклонна: «Мы больше не общаемся с Фредериком и Рэндольфом, особенно с последним. Он не получит то, чего хочет. Никогда».

Она так и не объяснила, чего именно хотел дядя Рэндольф и о чем они тогда спорили.

«Поверь мне на слово, Магнус, они опасные люди».

И я поверил. Я не связывался со своими родственниками даже после маминой смерти.

И вот теперь я им понадобился.

Дядя Рэндольф жил в городе, а Фредерик с Аннабет, насколько мне было известно, все ещё проживали в штате Вирджиния. Тем не менее, вот они здесь, раздают листовки с моим именем и фотографией. Где они вообще нарыли мою фотку?

Разговор я слушал вполуха, так как моя голова ходила ходуном.

— Нужно найти Магнуса, — говорил дядя Фредерик, попутно доставая свой смартфон. — Рэндольф сейчас в городском приюте в Саут Энде. Мальчишки там нет. Тогда мы пойдём в приют для подростков, что находится по ту сторону парка.

— А жив ли он вообще? — жалостливо спросила Аннабет. — Пропал два года тому назад! Вдруг его окоченелое тело уже давным-давно лежит в какой-нибудь канаве?!

Часть меня желала выскочить из укрытия с возгласом: «ТА-ДА!».

Прошло уже десять лет с нашей последней встречи, а мне все ещё не нравилось заставлять Аннабет грустить. Тем не менее, улицы преподали мне важный урок: сиди тихо и смирно, пока полностью не уловишь всю суть происходящего.

— Рэндольф уверен, что Магнус жив, — сказал дядя Фредерик. — Шляется где-то по Бостону. Если его жизнь и вправду в опасности.

Окончание фразы я не уловил, так как они двинулись вперёд в сторону Чарльз-стрит.

Я весь дрожал, но не от холода. Мне хотелось побежать вслед за дядей Фредериком, остановить его и потребовать объяснений. Откуда Рэндольфу было известно, что я все ещё в городе? Зачем они разыскивали меня? С чего это моя жизнь теперь в опасности, если опасность — мой постоянный спутник?

Как бы там ни было, я не двинулся с места.

Перед смертью мама мне кое-что сказала. Помню, я отказывался искать пожарный выход и оставлять Её одну, когда она схватила меня за руку и заставила посмотреть ей в глаза: «Беги, прячься! Никому не доверяй. Я найду тебя. Что бы ни случилось, никогда не обращайся за помощью к дяде Рэндольфу!».

Тогда, прежде чем покинуть здание через окно, я наблюдал, как двери нашей квартиры разлетелись в щепки. Из тени появились голубые светящиеся глаза, смотрящие прямо на меня…

Я выбросил это воспоминание из головы и уставился на дядю Фредерика и Аннабет, которые теперь изменили курс на восток в сторону Центрального парка.

Подведём итоги: дядя Рэндольф зачем-то связался с Фредериком и Аннабет и попросил их приехать в Бостон. До этого он скрывал от них смерть моей матери и мою пропажу, что казалось странным, так как с чего это вдруг ему понадобилось рассказывать им об этом сейчас?

Был лишь один способ найти ответы на вопросы и при этом не сталкиваться с дядей Рэндольфом лицом к лицу. Его таунхаус располагался в районе Бэк-Бэй недалеко отсюда. По словам Фредерика, сейчас дома никого не было, так как сам Рэндольф находился в Саут Энде в поисках меня.

Что ж, есть такая поговорка: лучшее «доброе утро» — это взлом и проникновение, поэтому пришло время нанести визит домишке дяди Рэндольфу.

Глава II

Мужчина в железном бюстгальтере

Особняк был отстойным.

Но вам, наверное, он бы пришёлся по душе: огромное шестиэтажное здание со статуями горгулий по обе стороны крыши, витражные окна, отделанное мрамором крыльцо и так далее и тому подобное, не будем акцентировать внимание на том, что здесь живут богачи. Теперь вам наверняка интересно, почему я спал под мостом.

Два слова: дядя Рэндольф.

Этот дом принадлежал ему. Будучи старшим в семье, он унаследовал его от моих бабушки с дедушкой, которые умерли задолго до моего рождения. Я не особо вникал в семейную драму, но мне было известно, что мама и её братья враждовали. После той ссоры в День благодарения мы больше ни разу не посетили семейную усадьбу. Наша квартира находилась поблизости, однако с таким же успехом мы могли бы жить и на Марсе.

Мама даже и не заикалась об особняке, не считая тех редких случаев, когда нам приходилось проезжать мимо него. Тогда она указывала на дом пальцем (да так, словно мы проезжали опасный утёс) и говорила: «Видишь этот особняк? Не приближайся к нему».

Когда её не стало, я изредка «наведывался в гости» и заглядывал в окна, где за светящимися витринами покоилась антикварная коллекция мечей и топоров, а со стен на втором этаже на меня смотрели жуткие человеческие маски и статуи, силуэты которых напоминали мне окаменевших призраков.

Несколько раз я серьёзно подумывал о взломе с проникновением, так как соблазна постучать в двери и увидеть там лицо дяди Рэндольфа у меня не возникало. Да и что бы я ему сказал? «Умоляю, дядя, впусти меня. Я знаю, что ты терпеть не мог мою мать и позабыл о моем существовании на целых десять лет. Я понимаю, что ты заботишься об этой ржавой коллекции больше, чем о своей собственной семье, но позволь мне жить в твоём прекрасном особняке и питаться твоими объедками?».

Как бы не так. Я скорее буду жить на улице и есть затвердевший фалафель[?] с фудкорта.

Поэтому я был намерен проникнуть в дом, осмотреться и, быть может, разузнать какую-либо информацию о том, что происходит… а также стрельнуть несколько вещичек под залог.

Мне очень жаль, если это идёт вразрез с вашими этическими и моральными принципами.

Ладно, шучу, мне ни капли не жаль.

Однако я не краду у всех подряд. Моими жертвами становятся лишь зажравшиеся отморозки. Если вы водите новенький BMW и паркуетесь в месте для инвалидов без надлежащего значка, я без проблем залезу к вам в машину и украду мелочь из тамошнего подстаканника; если вы выходите из модного бутика с мешком шёлковых тряпок, расталкивая людей в стороны, слишком занятые своей болтовнёй по телефону, то я уже тут как тут, готовый прибрать к рукам ваш кошелёк. Если вы можете позволить себе тряпки на пять тысяч долларов — вам не составит труда оплатить мне обед.

Я есть судья, присяжный и вор в одном лице. И пока что я не повстречал лучшего зажравшегося отморозка, чем дядя Рэндольф.

Окна особняка выходили на Коммонуэлс-авеню. Я обошёл его по кругу и оказался в переулке с поэтичным названием Пабликэли. Парковочное место дядя Рэндольфа пустовало. Лестница вела прямо в подвал. Я осмотрелся в поисках системы безопасности, однако ничего подобного не увидел. Дверь закрывалась на защёлку; замок вообще отсутствовал.

М-да уж, дядя Рэндольф, мог бы хоть немного обезопасить свой дом.

Спустя две минуты я был уже внутри, уплетая нарезную индейку с кухни и крекеры, запивая все это молоком из пакета. Мой желудок потребовал фалафель, однако его здесь не оказалось, черт побери. К счастью, я нашёл плитку шоколада и запихнул её в карман пальто на потом (шоколадом нужно наслаждаться, а не объедаться). Затем я направился на второй этаж, в мавзолей из красного дерева, восточных ковров, картин маслом, мраморной плитки и хрустальных люстр. Стыд позор, ну кто так живёт?

В лет шесть я ещё не мог трезво оценить стоимость этого хлама, однако моё общее впечатление от особняка ни капли не изменилось: тёмный, гнетущий и жуткий. И это здесь выросла моя мама? Теперь я понимаю, почему она предпочитала активный отдых на природе.

Наша квартира, что располагалась над корейским барбекю кабаком в Аллстоне, была довольно уютной, тем не менее, маме никогда не нравилось сидеть в четырёх стенах. Она всегда говорила, что её настоящим домом был заповедник Голубые Холмы, где мы занимались пешим туризмом и устраивались на ночлег независимо от погодных условий — свежий воздух, ни стен, ни потолков, и никаких вам компаньонов, не считая белок, уток и гусей.

Особняк дяди Рэндольфа был самой настоящей темницей. По моей коже побежали толпы невидимых мурашек, пока я стоял в фойе один-одинешёнек.

Я поднялся на второй этаж. В библиотеке неизменно пахло лимонным лаком и кожей. Вдоль одной из стен располагалась ярко освещённая витрина, заполненная ржавыми шлемами и топорами викингов. Мама как-то упомянула, что дядя Рэндольф какое-то время преподавал историю в Гарвардском университете, пока его не выгнали оттуда с позором. В детали она не вдавалась, да и так было ясно, что мой родственничек помешан на артефактах.

«Ты намного умнее Рэндольфа и Фредерика, Магнус, — однажды заявила мне мама. — С твоими-то оценками ты бы легко поступил в Гарвард».

Тогда она была жива, а я посещал занятия в школе и моё будущее могло состоять из более ярких и приятных событий, нежели попыток запастись пищей на день грядущий.

В углу кабинета дяди Рэндольфа находилась огромная каменная плита, напоминающая надгробие, передняя часть которой была вытесана и обрисована какими-то красными завитками. По центру располагался набросок рычащего зверя, быть может, льва или волка.

Меня пробрала дрожь. Не будем о волках.

Я приблизился к дядиному столу в надежде порыться в его бумагах или компьютере — найти какую-либо информацию о том, зачем я вдруг понадобился своим родственникам, но вместо него обнаружил распростёртые по столу тонкие листы пергамента цвета луковичной шелухи. Выглядели они так, будто их нарисовал средневековый школьник, проводивший социальные исследования: тусклые зарисовки береговых линий, населённые пункты с названиями на незнакомом мне языке. Поверх них, словно пресс-папье, лежал кожаный мешок.

У меня перехватило дыхание. Этот мешочек был мне знаком. Я потянул за шнурок и выхватил оттуда костяшку домино…

За исключением того, что это было не домино. Шестилетний я мог бы подумать, что это то, чем мы играли с Аннабет.

Но сейчас я понял, что вместо точек костяшки были изрисованы какими-то красными символами.

На той, что я держал в руке, была изображена ветка или же искажённая буква «F».

Не знаю почему, но сердце у меня загрохотало. Правильно ли я сделал, что пришёл сюда? Стены вокруг меня понемногу смыкались. Мне даже показалось, что та красная Лорда на каменной плите в углу смотрит на меня со злорадной ухмылкой на губах, а её контуры багрятся свежей кровью.

Я устремился к окну глотнуть свежего воздуха. Вдоль центрального авеню растянулся Коммонуэлс Молл — прямая полоса заснеженных стоянок. Голые деревья вырядились в белые рождественские огни. В конце здания, за железным забором возвышалась бронзовая статуя Лейфа Эрикссона; он смотрел в сторону эстакады Чарльз Гейт, расположив ладонь параллельно бровям и будто бы говоря: «Смотрите-ка, я обнаружил шоссе!».

Мы с мамой частенько подшучивали над этим типом. Больше всего доставалось его броне: короткая юбка и нагрудник, похожий на бюстгальтер викингов.

Понятия не имею, что этот памятник позабыл в центре Бостона, а вот любовь дяди Рэндольфа к викингам точно не могла быть простым совпадением. Он прожил здесь всю свою жизнь. Быть может, будучи ещё ребёнком и смотря в окно на Лейфа Эрикссона, дядя частенько размышлял о том, что когда-нибудь и он станет изучать викингов. Ведь парни, которые носят металлические бюстгальтеры, такие крутые!

Мой взгляд опустился к подножию статуи. Там кто-то стоял… и смотрел прямо на меня.