Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Готический роман
Показать все книги автора:
 

«Жук: Таинственная история. Том II», Ричард Марш

Книга третья

УЖАС НОЧЬЮ И ДНЕМ

(Мисс Марджори Линдон рассказывает свою историю)

Глава 23. Как он ей признался

Я самая счастливая женщина на свете! Интересно, сколько женщин в свое время произносили это; однако я не лгу. Пол признался, что любит меня. Стыдно подумать, как часто я мысленно открывала ему свои чувства. Это может показаться прозаичным, но я убеждена, что сердце мое впервые дрогнуло, когда я прочитала статью в «Таймс» о его выступлении в Парламенте. Он говорил про Закон о восьмичасовом рабочем дне. Папа отозвался о нем самым нелестным образом. Назвал Пола медоточивым болтуном, невежественным агитатором, безответственным подстрекателем и дал ему еще много подобных прозвищ. Помню, как папа нервно просматривал статью, приговаривая, что читать такое даже хуже, чем слушать, а выслушал он это, Бог свидетель, с огромным трудом. Он бранился столь выразительно, что, как только он ушел, мне захотелось узнать самой, в чем было дело, и я тут же взялась за статью. Итак, я прочитала ее. Она подействовала на меня совершенно иначе. В той речи я увидела столько понимания, милосердия и сопереживания, что душа моя открылась.

После этого я читала все, что попадалось, о Поле Лессинхэме. И чем больше я узнавала, тем сильнее он меня привлекал. Но познакомились мы не сразу. Учитывая мнение папа о нем, можно было не надеяться, что он переломит себя и согласится устроить нам встречу. Одно лишь имя Лессинхэма было для него чем-то вроде красной тряпки для быка. Но наконец нам довелось увидеться. И тогда я поняла, что Пол больше, сильнее, лучше даже собственных слов. Зачастую все совсем наоборот: обыкновенно мужчины, да и женщины тоже, выставляют свои лучшие качества, так сказать, на витрину — поэтому наше знакомство стало для меня как открытием, так и поводом для восхищения.

Когда лед был сломлен, мы начали часто видеться. Не знаю, как так вышло. Мы не планировали наших встреч — поначалу, во всяком случае. Однако мы то и дело сталкивались. Без этого не проходило почти ни дня, а иногда мы встречались дважды или трижды в день. Казалось странным, как нам удавалось попадаться на глаза друг другу в самых неожиданных местах. Полагаю, тогда мы сами просто не замечали причины, но, оглядываясь назад, вижу, как мы исподволь старались где-нибудь и как-нибудь обязательно пересечься и обменяться двумя-тремя фразами. Наши постоянные встречи не могли быть случайными совпадениями.

Но мне ни разу не пришло в голову, что он в меня влюблен, — ни разу. Я даже не уверена, что все это время осознавала собственные чувства. Мы крепко сдружились — оба… Я прекрасно понимала, что я его друг… что он видит во мне друга, как и сам он многократно признавался.

— Я рассказываю об этом, — повторял он, когда речь заходила о том или ином предмете, — поскольку знаю, что, беседуя с вами, я говорю с другом.

Для него эти слова не были пустым звуком. Подобное можно часто услышать от разных людей — особенно мужчин; это нечто вроде формулы вежливости, которую они повторяют любой женщине, предрасположенной их слушать. Но Пол не такой. Он не бросает слов на ветер; к тому же, он совсем не дамский угодник. Я прямо говорю ему, что здесь его слабейшая сторона. Если мифы не лгут больше привычного, мало кто из политиков достиг высот без женской поддержки. Он отвечает, что политиком не является и никогда не собирался им становиться. Он лишь хочет работать на благо своей страны; если она перестанет нуждаться в его служении, то так тому и быть. У политических сторонников папа всегда какие-то тайные цели; потому сначала мне было немного странно слышать это от члена Парламента. Я всегда восхищалась подобными людьми, но, до встречи с Полом Лессинхэмом, никогда таких не видела.

Мне нравилось дружить с ним. С каждым днем все больше и больше. Но пришло время, и он полностью открылся передо мной: поведал о своих чаяниях, о планах, о великих целях, которые, если ему позволят силы и здоровье, он намерен осуществить. И, наконец, он сказал кое-что еще.

Это случилось в Вестминстере после заседания Клуба работающих женщин. Он выступил там, я тоже выступила. Не представляю, что сделал бы мой папа, узнай он об этом, однако все же выступила. Было внесено официальное предложение, и я его поддержала — сказала, наверное, сотни две слов, но и их вполне бы хватило, чтобы папа объявил меня Пропащей: папа всегда произносит такое точно с заглавной буквы. Для него женщина-оратор является порождением ужаса: я помню, как он косился на даму из Лиги подснежника[?].

Вечер выдался прекрасный. Пол предложил мне прогуляться по Вестминстер Бридж-роуд до Парламента, где обещал посадить меня в экипаж. Мы так и сделали. Было еще рано — десятый час, и улицы полнились прохожими. Говорили мы исключительно о политике. Палата общин должна была принимать поправки к Закону о сельском хозяйстве, и Пол не сомневался, что это тот случай, когда государство одной рукой дает, а другой отнимает. Пока что поправки только разрабатывались в комитете, но некоторые из них уже находились под угрозой, те самые, без которых землевладелец обрел бы дополнительную власть над арендатором. Немалое количество, нужно сказать, довольно радикальных предложений вносил именно мой папа. Пол подчеркнул, что будет противостоять им всеми силами, и тут, совершенно неожиданно, осекся.

— Иногда я спрашиваю себя, что вы действительно думаете по этому поводу.

— Какому поводу?

— По поводу расхождения взглядов, политических, у вашего отца и меня. Я знаю, что мистер Линдон считает мои действия личным оскорблением и страстно негодует из-за них, и невольно задумываюсь, не разделяете ли вы по крайней мере часть его чувств.

— Я уже объясняла, что отделяю папа-политика от папа-семьянина.

— Вы его дочь.

— Безусловно; но вы сами вправду предпочли бы, чтобы я поддерживала его политические взгляды, даже если считаю их ошибочными?

— Вы его любите.

— Конечно, люблю… он лучший из отцов.

— Ваше отступничество будет для него горьким разочарованием.

Я украдкой взглянула на Пола. Мне хотелось знать, о чем он сейчас думает. Вопрос моих отношений с папа был из тех, которые мы, не сговариваясь, считали запретными.

— Я не совсем уверена в этом. Меня терзают подозрения, что папа не имеет политических взглядов.

— Мисс Линдон! Полагаю, я могу доказать вам обратное.

— По-моему, реши папа опять жениться, скажем, на нашей домоправительнице, в течение трех недель ее убеждения станут его убеждениями.

Пол немного подумал, прежде чем заговорить вновь:

— Да, иногда мужчины действительно меняют шкуру, — он улыбнулся, — дабы ублажить своих жен, даже если речь идет о политике.

— Взгляды папа — это взгляды тех, с кем он проводит время. Настоящая причина, по которой он примкнул к тори самого консервативного толка, в его боязни, что если он поведется с кем-то еще, например, с радикалами, то сам не заметит, как станет радикалом. Для него связи синонимичны логике.

Пол расхохотался. Мы успели подойти к Вестминстерскому мосту и теперь стояли на нем и смотрели на реку. Воды таинственно мерцали, отражая длинную цепочку фонарей; буксир тянул за собой несколько барж. На мгновение воцарилась тишина. Затем Пол вернулся к сказанному:

— А вы… вы думаете, что брак перекрасит и ваши убеждения?

— А ваши?

— В зависимости от обстоятельств. — Он умолк. Потом продолжил — с теми интонациями, которые я научилась распознавать как самые искренние и серьезные: — Это будет зависеть от того, согласитесь ли вы стать моей женой.

Я не ответила. Это произошло так неожиданно, что я потеряла дар речи. Я не знала, как его понимать. Все вокруг закружилось. Он опять спросил, на сей раз коротко:

— Так что?

Голос — пусть сбивчивый — вернулся ко мне:

— Так?… что?

Он придвинулся чуть ближе.

— Вы выйдете за меня?

Голос, почти окрепший, пропал вновь. На глазах выступили слезы. Я задрожала. Никогда не думала, что могу так глупо себя вести. Из-за облаков выглянула лупа, посеребрив водную зыбь. Пол заговорил очень тихо, едва слышно:

— Вы ведь знаете — я люблю вас.

Тогда я и поняла, что тоже люблю его. То, что ранее виделось мне дружескими чувствами, оказалось совсем иным. С моих глаз будто сорвали пелену, открыв изумительный мир. Язык мой отнялся. Пол неправильно истолковал мое молчание.

— Я вас оскорбил?

— Нет.

По-моему, он заметил, как дрожит мой голос, и понял все верно, ибо тоже умолк. Вскоре его рука скользнула по перилам, легла на мою и крепко сжала ее.

Вот так все случилось. Мы говорили что-то еще, но это было уже не столь важно, хотя, кажется, и длилось довольно долго. Могу признаться честно: сердце мое переполнилось чувствами, мешавшими словам; я онемела от величайшего счастья. По-моему, с Полом творилось то же самое. Он сказал мне это при расставании.

Кажется, прошло всего мгновение, но вдруг Пол вздрогнул. Оглянувшись, он посмотрел на Биг-Бен.

— Полночь!.. Мне нужно было в Парламент!.. Как так?!

Однако он действительно опоздал. Мы простояли на мосту два часа, а не десять минут, как нам почудилось. Мне и в голову не приходило, что время может бежать так незаметно. Пол выглядел совершенно ошеломленным. Его терзала совесть законодателя. Он попросил прощения — как умел он один.

— К счастью, иногда мои дела в Палате бывают менее важны, чем дела вне ее.

Он взял меня под руку. Мы стояли лицом друг к другу.

— Итак, для вас это дело!

Он рассмеялся.

Он не только остановил кэб, но доехал со мной до моего дома. В экипаже он поцеловал меня. По-моему, в ту ночь я была немного не в себе. Наверное, у меня сдали нервы — после того, как он меня поцеловал, я сделала нечто мне несвойственное. У меня свои нормы поведения, и это абсолютно в них не вписывалось: я повела себя как расчувствовавшаяся девчонка. Расплакалась. И, провожая меня до двери, Пол все время меня утешал.

Мне остается лишь надеяться, что, учитывая необычность происшествия, он все-таки меня простил.

Глава 24. Женский взгляд

Сидней Атертон просил моей руки. Это не только досадно; хуже, это нелепо.

Все из-за того, что Пол предпочитает держать нашу с ним помолвку в тайне. Он опасается папа: не то чтобы всерьез, но полагает, что надо повременить. Атмосфера в Парламенте наэлектризована до предела. Все горой стоят за свои фракции. Эти поправки к Закону о сельском хозяйстве заставили всю Палату самозабвенно отстаивать партийное мнение. Давление на Пола огромно. Я начинаю по-настоящему беспокоиться. С недавних пор я то и дело замечаю разные мелочи в его поведении, доказывающие, что он переутомился. Подозреваю, что он не спит по ночам. Объем работы, обрушившийся на него, не под силу ни одному человеку, кем бы он ни был. Пол сам повторяет, с каким нетерпением ждет окончания парламентской сессии. Я с ним согласна.

Он настаивает на том, что нам надо молчать о помолвке, пока продолжается сессия. Это вполне разумно. Папа, конечно, станет рвать и метать; в последнее время он взрывается от одного только упоминания имени Пола. Когда все откроется, он сойдет с ума — я это ясно предвижу. Судя по последним нашим стычкам, можно ожидать худшего. Он способен закатить сцену прямо в здании Парламента. Как говорит Пол, последняя капля переполняет чашу. Ему будет проще противостоять необузданной ярости папа, когда Палата разойдется на каникулы.

Потому с новостью следует немного подождать. Безусловно, Пол прав. Его желание совпадает с моим. Однако для меня все не так просто, как ему может показаться. Атмосфера дома накалена не меньше, чем в Парламенте. Папа напоминает на терьера, учуявшего крысу: он постоянно настороже. Мне не запрещено разговаривать с Полом — у папа покуда не хватает храбрости дойти до такого, но он не перестает язвительно намекать, что кое-кто якшается с «политическими авантюристами», «хваткими выскочками» и «радикальным отребьем». Иногда я пытаюсь защищаться, но это неизменно вызывает бурю, отчего я опять как можно быстрее затихаю. Итак, как правило, я страдаю молча.

Тем не менее, я всем сердцем желаю, чтобы все поскорее осталось позади. Ни у кого не должно возникнуть мысли, что мне стыдно зваться невестой Пола, — особенно у папа. Напротив, я действительно горжусь этим, как женщина. Временами, когда Пол говорит и делает что-то необычайно хорошее, я боюсь, что выдам свою гордость: я на самом деле с трудом сдерживаюсь. Я должна радоваться, что мне выпало такое испытание с папа: всегда и везде мне следует проявлять кротость, как бы резок он со мной ни был. В глубине души папа понимает, что я ранимее, чем он; после горячего столкновения он должен особенно остро ощущать это. Я знаю своего папа! Не зря же я столько лет являюсь его дочерью. Я чувствую себя отважным солдатом, который рвется в открытый бой с противником, но вынужден подчиняться приказу и пережидать в засаде, пока в него стреляют.

Как следствие, Сидней взял и предложил мне выйти за него замуж — ну почему именно он?! Это же смешно. Самое поразительное, он был вполне серьезен. Я уже не помню, сколько раз он поверял мне свои страдания, кои претерпевал из-за любви к другим женщинам, — и, должна сказать, некоторые из тех дам считались добропорядочными женами; но впервые в жизни он заговорил о чувствах ко мне, поведав о них со всей страстностью, ему свойственной, а я, желая его успокоить, рассказала о Поле: в той ситуации я почувствовала, что имею право ему открыться. Он же обратил все в мелодраму, делая какие-то странные намеки неизвестно на что, — я чуть на него не разозлилась.

Чудной он человек, этот Сидней Атертон. Наверное, я так к нему строга, потому что знаю его с самого детства и всегда, если возникала такая необходимость, доверялась ему, словно родному брату. В некоторых отношениях он гениален, но иногда… нет, не стану записывать его в болваны, ибо он не таков, хотя частенько совершает разные ужасающие глупости. Все только и говорят о его изобретениях, хотя не знают о половине из них. Чего только в нем не намешано! Большинство было бы счастливо трубить на улицах о вещах, которые он держит в глубокой тайне, тогда как о том, о чем у остальных рот на замке, он сообщает всем и каждому. Один очень знаменитый человек как-то сказал мне, что если бы мистер Атертон остановился на какой-то одной сфере деятельности, посвятив себя конкретной научной отрасли, слава его еще при жизни была бы всемирной. Но заниматься чем-то одним не в характере Сиднея. Он, как пчелка, перелетает с цветка на цветок.

Однако его любовь ко мне выглядит нелепо. Он глубоко заблуждается. Не представляю, как ему это вообще в голову взбрело. Вероятно, его обвела вокруг пальца какая-нибудь девчонка — или ему так показалось. Та, на ком он действительно должен жениться и в конце концов женится, это Дора Грейлинг. Она юна, очаровательна, невероятно богата и по уши в него влюблена; было бы этой влюбленности поменьше, он сам бы в нее по уши втрескался. Кажется, до этого ему остался один шаг: иногда он ей так откровенно грубит. Очень похоже на Сиднея: он всегда груб с теми, кто ему по-настоящему нравится. Что касается Доры, по-моему, она только о нем и мечтает. Он высокий, подтянутый, очень привлекательный, с большими усами и невероятными глазами: похоже, Дору в первую очередь приворожили именно эти глаза. Я слышала, как люди поговаривают, что Сидней обладает сильными гипнотическими способностями; если бы он начал их развивать, то стал бы опасен для общества. Не исключаю, что он загипнотизировал Дору.

Он такой прекрасный брат. Я столько раз обращалась к нему за помощью — и получала отличные советы. Уверена, что по-прежнему буду с ним совещаться. Есть вещи, о которых с Полом вряд ли осмелишься заговорить. Он человек великий и едва ли снизойдет до дамских дел. А вот Сидней может поговорить об этом — и говорит. Когда он в настроении обсудить животрепещущий вопрос украшений, разумнее советчика не найти. Я уже намекала ему, что возжелай он стать модистом, его ждала бы блистательная карьера. В этом я не сомневаюсь.

Глава 25. Человек на улице

Этим утром меня ожидало приключение.

Я была в столовой. Папа, как обычно, опаздывал, и я раздумывала, не приступить ли к завтраку без него, как вдруг, бросив случайный взгляд в сторону, заинтересовалась происходящим на улице. Я подошла поближе к окну посмотреть, что случилось. Посреди дороги столпились люди и внимательно разглядывали что-то, вероятно, лежащее на земле. Мне не было видно, что это.

В комнате как раз находился дворецкий. Я заговорила с ним:

— Питер, что там такое снаружи? Пойди и узнай.

Он вышел и вскоре вернулся. Питер отличный слуга, но его манера сообщать даже о самых обыкновенных происшествиях несколько велеречива. Будь он министром, то с легкостью справлялся бы с Временем вопросов[?]: он умеет облекать незначительнейшие события в очень громкие слова.

— Некая неудачливая личность, по всей видимости, пала жертвой несчастливого стечения обстоятельств. Зеваки утверждают, что сей человек мертв. Констебль, в свою очередь, уверяет, что тот просто пьян.

— Пьян?.. мертв? Ты говоришь, что он мертвецки пьян?.. в такую рань!

— Либо то, либо другое. Мне не удалось посмотреть на этого типа лично. Источник моих сведений — очевидец.

Этого мне было недостаточно. Я не смогла совладать с, кажется, беспричинным приливом любопытства и, в чем была, отправилась на улицу лично выяснить, что там стряслось. Наверное, это был не самый разумный поступок в моей жизни — папа пришел бы от него в ужас, однако я всегда изумляю папа. Ночью прошел дождь, а туфли, которые были на мне, не совсем подходили для топтания в грязи.

Я добралась до места.

— Что случилось? — спросила я.

Рабочий с мешком инструментов на плече ответил:

— Человеку плохо. Полицейский думает, он напился, но я-то вижу, что дела гораздо хуже.

— Не могли бы вы меня пропустить?

Собравшиеся вежливо расступились перед женщиной и позволили мне пройти в самый центр толпы.

В жидкой грязи на дороге навзничь лежал человек. Он так сильно испачкался, что поначалу было сложно определить, мужчина ли это. Он был без шляпы и босиком. Тело его частично скрывал длинный изорванный плащ. Без сомнения, эта изношенная, измаранная и отсыревшая тряпка являлась единственным его одеянием. Верзила-констебль придерживал его за плечи и смотрел так, словно не знал, что с ним следует делать. По-моему, он никак не мог понять, притворяется бедолага или нет.

Он говорил с ним, как с умственно отсталым ребенком:

— Давай, парень, так не пойдет!.. Просыпайся!.. Что с тобой?

Но тот все никак не мог прийти в себя и объясниться. Я взяла беднягу за руку — ледяную. У него, кажется, не было пульса. На простое опьянение это ничуть не походило.

— С ним что-то серьезное, офицер. Нужно немедленно оказать медицинскую помощь.

— Думаете, у него припадок, мисс?

— Врач сможет сказать вам это точнее, чем я. Я никак не прощупаю пульс. Не удивлюсь, если выяснится, что он…

С моих губ едва не сорвалось слово «мертв», когда незнакомец спас меня от прилюдной демонстрации моего невежества, высвободив свое запястье и усевшись в липкой жиже. Он вытянул перед собой руки, открыл глаза и прокричал громким, но ужасно хриплым голосом, как будто у него сильно болело горло:

— Пол Лессинхэм!

Я так сильно удивилась, что ноги подкосились и я опустилась в грязь. Я подумать не могла, что имя Пола — моего Пола! — слетит с губ подобного типа, да еще в такой ситуации. Стоило ему произнести это имя, как глаза его опять закрылись, он начал клониться назад и, по-видимому, потерял сознание; констебль вовремя успел схватить его за плечо, не дав удариться головой о землю.

Потом полицейский потряс его тело — без излишней нежности.