Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Парчовый барабан», Реджи Оливер

Демон, лети! Над Западным морем За тобою несутся ненавидящих крики из мира теней!

«Ая-но Цудзуми, Парчовый барабан», пьеса для японского театра Но [?]

Иллюстрация к книге

— Она японка, — сказала Карен из агентства по недвижимости. Я заметил в её голосе беспокойную нотку, словно она считала, что вынуждена предупредить меня.

— Прекрасно, — отозвался я. У меня не было предубеждения против японцев. Это же отец, а не я, пострадал от их рук на войне, а отец уже умер.

— Значит, я могу привести ее посмотреть домик завтра утром часов в десять, мистер Уэстон? — Карен явно повеселела. Я ответил согласием и повесил трубку. Когда я сказал своей жене, что квартиранткой в коттедже на нашем участке может оказаться японка, она не слишком заинтересовалась.

— Думаю, она будет содержать дом в порядке и чистоте, — сказала она.

Карен привезла ее на своей машине, в назначенное время. Моя жена Даниэль наблюдала за ними, сидя у окна в коляске. Ей не хотелось сразу встречаться с приехавшей женщиной. Даниэль не была робкой, но прогрессирующая болезнь усилила ее природную замкнутость.

Я вышел посетителям навстречу. Карен представила мне свою спутницу как миссис Нага. Миссис Нага добавила: «Просто Юкиэ», и с тех пор она стала для нас Юкиэ, а после более близкого знакомства Юки.

Она высокая для японки, подумал я: примерно пять футов восемь дюймов, стройная, с тонкой талией и поразительным, почти абсурдно правильным лицом. Черты его были мелкими и изящными, губы цвета спелой малины не нуждались в помаде. Я не уверен, что мог бы назвать эту женщину красавицей — у каждого свои представления о красоте, далекие от объективности, — однако ей, несомненно, были свойственны обаяние и шарм. Улыбалась она не только губами, а всем лицом, и выразительные миндалевидные карие глаза при этом сияли.

Единственным, на мой взгляд, что ее портило, были волосы. Черные как вороново крыло и блестящие, они при этом были довольно редкими и безвольно свисали со лба, так что под ними легко угадывались очертания черепа. На макушке они были уложены в плоскую прическу и напоминали черное озеро, прорезанное единственной седой прядью, которая струилась, подобно водяной змее, около ее левого виска. Допускаю, что это была работа стилиста, хотя мне почему-то так не показалось. У японки была шелковистая кожа нежнейшего персикового цвета, гладкая, без единого пятнышка, словно новый отрез шелка.

Влекло ли меня к ней? Эта тема до сих пор для меня странно болезненна. Могу сказать только, что когда она находилась в одной комнате с моей женой, я старался не смотреть на нее слишком подолгу. Моя жена Даниэль была очень наблюдательна.

Тогда, в день нашей первой встречи, я обратил внимание на то, как она элегантно одета — во все черное, но с ярко-алым платком, небрежно переброшенным через плечо. Я не удивился, услышав, что она связана с индустрией моды. Юкиэ сообщила, что она дизайнер, но в какой области — разрабатывала ли она ткани, одежду или аксессуары, осталось неясным.

В нашу страну она приехала, чтобы ее девятилетний сын Ли мог учиться в английской школе. В Японии, по ее словам, образование было слишком традиционным, и она решила, что для Ли нужно нечто иное. Она слышала о школе «Спрингфилд» в Суффолке, всего в каких-то нескольких милях от нас. Основанная еще в 1920-е годы, школа эта отличалась крайне либеральными взглядами и снискала себе популярность во всем мире благодаря своим эксцентричным порядкам и подчеркнутому неприятию авторитарности. Ученики могли посещать уроки по своему выбору, вставать и ложиться, когда захотят, и тому подобное. Нужно ли говорить, что ходили различные слухи и о более скандальных происшествиях.

Так или иначе, Юки была твердо намерена отдать туда Ли. Судя по всему, мнение отца — кем бы он ни был и где бы ни находился — не бралось в расчет. Юкиэ Нага была дамой решительной.

Я повел Карен и Юки по дороге, чтобы показать им коттедж. Это был переделанный под жилье амбар, из кирпича, обшитого черными досками, одноэтажный, но со спальней и ванной на чердаке. Я не уверен, что в коттедже было хоть что-то японское, однако свободная планировка, лаконичное сочетание дерева и простых беленых стен могли, вероятно, прийтись японке по вкусу. Юки, кажется, там и правда понравилось, особенно же она восхитилась, обнаружив рядом с коттеджем прудик со склонившейся над зеркальной водой плакучей ивой.

Наверное, в этом было что-то японское, тем более что рядом росло еще и цветущее вишневое деревце. Юки с удовольствием любовалась уголком, хотя и не подходила слишком близко к берегу. Осмотрев все вокруг, улыбающаяся Юки кивнула нашему агенту Карен, из чего я заключил, что сделка состоялась. Японка сняла коттедж Мэнор Фарм, согласившись на назначенную нами цену.

Они с сыном Ли переехали на следующей неделе, и в первый вечер я пригласил их поужинать с нами. На этот раз Даниэль проявила к новым соседям больше интереса.

Тогда я познакомился с Ли, и мальчик произвел на меня впечатление. У нас с Даниэль не было своих детей, и не в моем обычае сюсюкать и восторгаться чужими отпрысками, но Ли был необычным ребенком. Необычайно похожий на мать, с правильным овальным лицом и безукоризненной шелковистой кожей. Волосы, такие же редкие, как у Юки, были у него довольно длинными, так что издали легко можно было бы принять его за девочку. Ли был на удивление вежлив и покладист и поражал своей сдержанностью, почти неестественной для девятилетнего ребенка. Это, пожалуй, единственное, что меня в нем смущало.

Мальчик говорил немного, так как владел английским еще хуже, чем Юки, но один короткий диалог мне запомнился. Я рассказал Юки, что был когда-то актером, а она перевела это сыну. Через мать он спросил меня:

— Вы были ваки или ситэ?

Японский театр, в частности Но, имеет строгую каноническую структуру, и амплуа актера, насколько я понял, может быть либо ваки, либо ситэ, что произносится как «стэ». Каждое амплуа наделено строго определенными характеристиками, и ситэ, как правило, играют ведущие роли. Я ответил, что в разное время бывал и ваки, и ситэ. Это явно озадачило Ли, но больше он не сказал об этом ни слова.

Английский язык Юки оставлял желать лучшего, но она была очень обаятельна и по-своему интересна как собеседница. Она проявляла интерес к нашему дому и к картинам на стенах и очень тактично помогала Даниэль, если это требовалось. И Юки, и Ли держались с Даниэль совершенно естественно, будто не замечая ее инвалидности, и за это я был им очень благодарен. Я стал уже подумывать, что можно бы пригласить Юки на званый ужин и представить ее с небольшому кружку наших друзей. Хотя из-за недостаточного знания языка Ли оказывался исключенным из большей части наших разговоров, его, казалось, это не волновало, тем более что он приглянулся нашей черно-белой кошке Лауре. После ужина они резвились вдвоем, пока мы с Юки и Даниэль пили кофе в гостиной. Над камином там висит большое зеркало в стиле английский ампир, и, предложив Юки место рядом с коляской жены, напротив зеркала, я обратил внимание на то, что она решительно уселась к нему спиной. Это мимолетно заинтересовало меня, как и то, что наша Лаура, всячески демонстрировавшая расположение к Ли, определенно старалась держаться от Юки подальше.

После их ухода я обменялся с Даниэль несколькими замечаниями о Юки, заметив, что нам повезло с квартиранткой. Лаура вспрыгнула на колени Даниэль и, мурлыкая, принялась тыкаться носом, требуя, чтобы Даниэль ее гладила.

— Да, она очаровательна, — сказала Даниэль тем подчеркнуто нейтральным тоном, к которому в последние годы прибегала, если хотела на что-то намекнуть, но не была настроена на долгие разговоры. Я промолчал и принял это к сведению.

Мои дни, не считая забот о Даниэль, проходят в праздности. Я не могу оставлять жену одну и потому больше не подвизаюсь в качестве актера, но делаю кое-какую работу для рекламной фирмы. Работаю я на дому, так что у меня была возможность удовлетворить свое любопытство, наблюдая за Юки.

На неделе, пока Ли жил на пансионе в Спрингфилде, Юки целыми днями отсутствовала, но появлялась дома всегда в разное время. Один раз, заметив, что ее дверь отворена, я спустился к коттеджу и постучал. Для визита я воспользовался традиционным предлогом домовладельцев — поинтересовался, все ли в порядке и не нужна ли помощь. Юки как раз вешала картину, и я предложил помочь. Улыбнувшись, она пригласила меня войти.

Меня удивило то, как ей удалось превратить интерьер коттеджа в японский. Турецкие ковры были сняты, вместо них на полированном полу лежали японские циновки. Мягкая мебель была покрыта простыми накидками из белой или небеленой материи. Все западные картины и украшения были убраны. Я не возражал против этого — Юки все делала с моего разрешения, даже несмотря на то, что платила за коттедж с меблировкой, — просто удивился масштабам превращения.

Молотком я вбил в стену крюк для картины. Это была японская гравюра, изображавшая старика, подметающего опавшую листву за прудом, обрамленным лаврами и другими растениями. Небо на картине было темным, и в нем висела большая луна, на фоне которой пролетала летучая мышь.

Несмотря на это, основная часть картины не была затемнена или скрыта в тени, и это придавало ей странный, нереальный вид. Она походила на одну из картин Магритта с ярким дневным небом и темными, тускло освещенными улицами, только здесь все было наоборот. Вообще-то довольно красиво, подумал я, все, кроме старика. Его изборожденное морщинами лицо было искажено мукой, так что он походил на душу грешника в аду. На ветке дерева за озером висел какой-то плоский круглый предмет, похожий на тамбурин. Когда картина заняла место на стене, Юки поблагодарила меня за помощь, а затем спросила:

— Как случилось, что ваша жена Даниэль в коляске?

Вопрос застал меня врасплох. Спрашивать об этом вот так, без преамбул и извинений… Максимально кратко и сухо я дал ответ, ожидая изъявлений сочувствия, которые и жена, и я сам терпеть не можем, но они не были произнесены. Юки просто улыбнулась (улыбка была совсем некстати — подумал я) и кивнула, как если бы диагноз (рассеянный склероз) подтвердил ее предположения.

— Когда она умрет?

Второй вопрос поразил меня до такой степени, что я даже не обиделся. Я пробормотал что-то неопределенное, чувствуя вину за то, что вообще отвечаю.

Потом Юки произнесла:

— Пожалуйста, можно мне еще спросить?

— Прошу.

Я приготовился к новому вторжению в личную жизнь.

— В вашем саду есть озеро. Можно мне гулять вокруг него?

— Конечно.

Помимо маленького пруда рядом с коттеджем, у нас есть еще и озеро, подпитываемое ключами.

— Больше вам спасибо, Уэстон-сан! — И она вежливо поклонилась.

Расценив этот жест как намек, что пора убираться с ее территории, я откланялся.

Я довольно долго возвращался в мыслях к странному поведению Юки, вспоминая, как бесцеремонно она поинтересовалась состоянием моей жены и при этом спросила разрешения гулять по нашей земле около озера. Очередное подтверждение того, что «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись». Я заметил и еще одну странность: Юки сняла со стены зеркало в большой комнате, а вместо него повесила несколько японских театральных масок, вылепленных и раскрашенных очень искусно. Одна из них показалась мне почти точной копией лица Юки, разве что цветом чуть побелее. Улыбка, ямочки на щеках были совершенно те же, но пустота на месте глаз придавала маске неприятно расплывчатое выражение.

Меня самого раздражало, что Юки не выходит у меня из головы. Заметив, что снова о ней думаю, я отбрасывал эти мысли, но она вызывала столько вопросов, на которые не было ответа. Я даже купил в букинистическом магазинчике японский разговорник, чтобы хоть немного понимать ее язык. Даниэль я книжку не показал, зная, что она не одобрит это приобретение. Часто я ловил себя на том, что смотрю в окно, из которого хорошо был виден коттедж Юки, но большую часть времени шторы были задернуты.

Озеро на нашем участке лежит у подножия склона, на котором раскинулся наш сад, и обрамлено зарослями ольхи и ивы. Его хорошо видно из нашего дома, но не из коттеджа. По берегу я выкосил тропу и в погожие деньки, когда под ногами сухо, вывожу туда Даниэль в коляске.

Обычно я встаю рано, чтобы побыть наедине с собой, прежде чем начать ухаживать за Даниэль. В этот тихий ранний час я гуляю вокруг дома, кормлю кошку Лауру и отдергиваю занавески, впуская день. В это время я забываю об инвалидности Даниэль — да и она, по-своему, забывает о ней, пока спит.

Как-то утром я, помнится, стоял у окна гостиной, откуда открывается дивный вид на озеро. Солнце только вставало и еще не высушило росу, которая тускло поблескивала на траве. Над озером протянулись нити тумана. У воды я увидел женщину, стоявшую спиной ко мне. Она была обнажена, и кожа ее в утреннем свете была белой, будто лист бумаги, так что я даже засомневался, не мираж ли это. Длинные распущенные черные волосы с тонкой белой прядью падали, закрывая ее тело до самых ягодиц, так что тонкая талия была почти не видна. Это была Юки. Уверенной, неторопливой поступью, словно жрица, выполняющая ритуальное погружение, она сошла в озеро. Вот она окунулась по бедра, лишь чуть всколыхнув воду. Еще несколько шагов, и волосы черным веером разошлись по поверхности. Когда вода поднялась ей до пояса, Юки плавно подняла руки и поплыла брассом, все так же мягко, почти не тревожа гладь воды, если не считать немногих тихо расходящихся кругов.

Я не сводил с нее глаз, твердя себе, что озеро, в конце концов, принадлежит мне, а значит, я имею право смотреть спектакль. Кроме того, как мне казалось, мои чувства и переживания в эти мгновения были далеки от сексуальных. Меня переполняло желание обладать ею, но в том смысле, как может человек захотеть обладать какой-то изящной вещицей — например, статуэткой из слоновой кости, которую увидел в витрине антикварной лавки.

То утро было поразительно тихим, и в полном безмолвии я, кажется, слышал, как кровь бежит по венам, а сердце отстукивает барабанный ритм. Лаура, утолив голод, подошла и стала тереться о мои ноги. Я не шевельнулся и продолжать смотреть.

Между тем Юки, заплыв на глубину, нырнула, не потревожив воду, похожую на темное, без единого пятнышка зеркало. Она не поднималась на поверхность пятнадцать секунд, потом тридцать, так что я начал сомневаться, не привиделась ли она мне.

Тридцать секунд превратились в минуту, а мои сомнения — в лихорадочное возбуждение. Я был готов нестись к озеру и спасать ее. Наконец, она вынырнула и тихо поплыла в мою сторону. Странно, но она позволила мокрым волосам целиком облепить лицо, так что я не мог его разглядеть. Когда она вышла на берег, вода стекала, казалось, облегая ее, как вуаль. В какой-то момент она вдруг резко остановилась и вскинула голову, по-прежнему со всех сторон закрытую волосами. Невольно напрашивалось сравнение со зверьком, внезапно почуявшим опасность — я был уверен, что она как-то поняла, что я за ней наблюдаю. Порывисто — с проворством, в котором тоже было что-то от животного — она присела и отвернула от меня лицо.

Выпрямившись, она повернулась ко мне спиной, сжимая в руке что-то белое. Это была одежда — или, может быть, полотенце. Накинув его на плечи, Юки так припустилась бежать по берегу, по траве к своему коттеджу, словно за ней гнались семь бесов. Я отвернулся от окна, не желая быть замеченным и уличенным. Я успел увидеть ее груди: маленькие, но совершенной формы, а соски, как и губы, были цвета спелой малины.

В последующие несколько дней я всячески избегал общения с Юки. Я пытался занимать себя работой: писал заметки для торгового журнала и тому подобное. Даниэль, наблюдательность которой от болезни не притупилась, а, наоборот, обострилась, сразу заметила мое необычное, рассеянное состояние. Как ни старался я скрыть его, это мне не удалось. Острый, интуитивный ум Даниэль подсказал ей способ встряхнуть меня и помочь успокоиться. Она предложила созвать гостей и напомнила, что мы собирались познакомить друзей и соседей с нашей очаровательной квартиранткой Юки. Я согласился, понимая, что любые возражения с моей стороны тут же возбудят новые подозрения.

В деревне порой можно привязаться к людям довольно заурядным просто потому, что они живут по соседству и при этом достаточно симпатичны и милы. Так что мы пригласили Гавардов и Спенсов. Я назвал их заурядными, но, положа руку на сердце, не могу не признать, что мы с Даниэль и сами с годами стали ничуть не менее заурядными, чем они. Выбор гостей был почти неизбежным, потому что, помимо прочего, мы сами не раз пользовались их гостеприимством. Было довольно трудно найти свободного мужчину в пару Юки, но Даниэль со странным упорством настаивала, что за столом должно быть четыре пары. В конце концов, чтобы соблюсти все приличия, мы пригласили Джастина.

Джастин жил в нашем городке в небольшом домике, он был художником. Точнее было бы сказать, он что-то малевал и называл себя художником, но я ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь купил хоть одну его картину. Жил он за счет полученного в наследство небольшого состояния. В общем и целом, его образ жизни мне импонировал. В отличие от многих художников он никогда не жаловался, что его гений недооценен — вероятно, по той причине, что никогда не пытался навязать его окружающим. В то же время я уважал его за то, что он обрел цель жизни. Джастину было лет пятьдесят. Высокий и худощавый, он был не лишен привлекательности, но слишком застенчив, чтобы волочиться за женщинами. Его отличала та легкая небрежность, что нередко бывает свойственна холостякам не первой молодости. Он был неглуп — по крайней мере, в наших краях подобных необычных людей скорее принято считать интересными.

Юки прибыла первой. Был теплый июльский вечер, и мы решили подавать напитки на террасе, с которой открывался вид на озеро. Мы с Даниэль сразу отметили, как улучшился за прошедшие две недели английский нашей квартирантки. Странно, но из-за этого она лишь казалась еще более экзотичной, еще более японкой, поскольку ей удавалось переводить церемонные обороты своего языка на не менее церемонный английский. Войдя в дом, Юки сначала вручила Даниэль карликовое деревце-бонсай в горшочке, потом протянула мне что-то, завернутое в черную шелковую бумагу.

— Это имеет отношение к театру и будет интересно вам как знаменитому и популярному артисту, — сказала она.

Я и раньше сталкивался с подобными неоправданно-льстивыми оборотами японцев и понял, что не нужно отнекиваться, уверяя, что никогда не был ни знаменитым, ни популярным. Мы оба знали, что это чепуха, просто часть игры.