Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Одержимость», Реджи Оливер

Перво-наперво — черная кожаная коробка. Она была дорогой, украшенной серебром и запертой на замок, от которого не было ключа. Я вскрыл его стамеской. Как и ожидалось, внутри, обложенная пенопластом, на красном бархате лежала фотокамера, но это была не обычная фотокамера. Она была сделана вручную и оказалась оснащена двумя линзами, расположенными параллельно друг другу на расстоянии примерно двух дюймов — расстояние между глазами взрослого человека. С задней стороны виднелись два окошка. На ней были и другие устройства и переключатели, которых не найдешь на обыкновенном фотоаппарате и чье предназначение я не мог даже предположить. На задней стороне камеры красовалась медная табличка, на которой были выгравированы слова «ЗАПАТЕНТОВАНО ХВ».

Далее шли альбомы. Они были щедро переплетены в позолоченную тисненую кожу, а внутри большинства из них содержались фотографии, сделанные для журналов, выставок и частных клиентов. Это снова доказывало, что мой дядя был талантливым человеком, — если такие доказательства вообще требовались. Но содержимое двух альбомов было совсем иным.

Один из них был чем-то вроде альбома семейных фотографий, хотя я никогда в жизни не видел подобных семейных фотографий и вряд ли когда-либо увижу. На первой странице была фотография моих матери и отца в день их свадьбы. Они, держась за руки, выходили из сельской церкви, где их венчали, взгляды их были направлены в разные стороны, а на губах играли мечтательные улыбки. Никто из них не смотрел в камеру. Легкая тень от растительности в правом углу фотографии позволяла предположить, что она была сделана из укрытия в церковном дворе. Другие фотографии свадьбы указывали на то же. На одной из них был запечатлен свадебный фотограф в момент, когда он пытался сделать снимок молодоженов, а фату матери порывом ветра сдуло ей на лицо. Фотограф выглядел раздраженно, а мой отец страдал. Вся картина создавала впечатление какой-то жестокой комедии. Позже я наткнулся на фотографию себя самого в возрасте пяти лет, вместе с матерью в саду у нас дома. Я был чем-то раздосадован, и мама старалась меня успокоить. На заднем плане отец смотрел на это с выражением отстраненного отвращения на лице. Явно для этой фотографии никто не позировал, она была сделана втайне. Я упоминаю эту фотографию, в частности, потому, что, по всей видимости, вскоре после того, как она была сделана, мой отец оставил мать навсегда. Другие фотографии, на которых был я и моя семья, были сделаны на улице или в каком-либо людном месте, и мы явно не подозревали о том, что за нами наблюдают. Вот я иду в школу, на моем лице выражение яростной сосредоточенности; вот я сижу на краю футбольного поля, держась за содранное колено, запечатленный в момент жалости к себе. Ненавижу в себе это качество, и тот факт, что мой позор оказался украден и помещен в альбом, возмутил меня. Там даже была фотография неловкого поцелуя с моей первой девушкой на теннисном корте. Я с отвращением захлопнул альбом.

Из-за усталости я испытывал гнев сильнее, чем когда-либо, чувствовал себя преданным. Я заварил кофе, но он не помог моим нервам. Я принялся мерить комнату шагами. Оставался еще один альбом. Я оставил его напоследок из-за того, что у него был особенно роскошный переплет из сафьяна с вытисненной золотистой монограммой моего дяди, ХВ, на обложке.

Внутри были самые странные и ужасные фотографии, какие мне доводилось видеть. Я не хочу сказать, что на них были запечатлены ужасы: нет, совсем наоборот.

На первый взгляд это была серия монохромных, напечатанных в сепии на гладкой полуматовой фотобумаге снимков обнаженных женщин. Задний фон был расплывчатым, туманным, будто там простиралась бесконечная пустынная даль. Первое, что поразило меня в этих фотографиях, — это то, как они передавали все детали и чувство перспективы. Они казались трехмерными.

Запечатленные на снимках женщины все были молоды, некоторые из них едва вышли из подросткового возраста. Они были изображены в полный рост — некоторые сидели на корточках, другие стояли, одна лежала на кровати в окружении смятых покрывал. Девушки были стройными и красивыми, но фотографии не были порнографическими, они вовсе не вызывали возбуждения. На каждом лице был страх. Все они в ужасе смотрели прямо в камеру. Фотографии были такого качества, что изображения казались почти осязаемыми. Глаза девушек были широко раскрыты и пусты, словно бы им никогда больше было не познать счастья. Бескрайняя тень, клубящаяся за ними, будто собиралась поглотить их, а смятые покрывала на кровати девушки, казалось, готовы были ожить и задушить ее.

Тяжело было на них смотреть, но еще тяжелее было отвести взгляд, настолько яркими, завораживающими казались эти снимки. Изображения были неподвижны, но, казалось, вот-вот задвигаются, будто модели лишь застыли на время. Это напомнило мне о том, как я видел в больнице тело своей матери. Я знал, что она больше никогда не будет двигаться, но почему-то продолжал ждать этого, и разум играл со мной шутки, когда я смотрел на тело.

Последнее изображение в альбоме поразило меня больше остальных. На нем была запечатлена девушка, обнаженная, как и остальные, с длинными светлыми волосами, которая, казалось, пыталась убежать от фотоаппарата, но обернулась и в ужасе посмотрела на преследователя. Задний фон на этом снимке был четче, чем на остальных: лес с деревьями, растворяющимися в бесконечной серой дали. Трехмерность фотографии создавала иллюзию пространства по другую сторону, будто стоило мне протянуть руку — и я прошел бы сквозь поверхность фотоснимка и оказался в этой холодной бездне. Камера видела то, чего не видела девушка, — древесный корень, огромной черной змеей выползший на ее путь. В следующий после того, как был сделан снимок, миг девушка споткнулась бы и упала головой вперед на холодную серую лесную землю.

Мне следовало закрыть альбом и вернуться к своей жизни, но фотография не отпускала меня. Что-то в лице девушки казалось знакомым. Через недолгое время я осознал, что смотрел на Л. В., модель для картины моего дяди.

Кто такая эта Л. В.? Какое место она занимала в дядиной жизни? Я должен был прояснить этот вопрос. Я принялся перебирать бумаги, которые забрал из письменного стола. Вдруг я вспомнил о письмах, перевязанных резинкой, на которые едва глянул. Они были написаны фиолетовыми чернилами на бледно-голубой бумаге, некоторые конверты украшены грубо нарисованными цветами. Они были адресованы дяде Хьюберту, проживавшему в Глеб-Плейс, Челси.

Это были любовные письма, подписанные «Лейла». Наверное, это и была Л. В. Это подтверждалось и тем, что она упоминала в письме о своей работе в театре, кино и на телевидении. Л. В. была актрисой, как можно было понять по портрету, как и Лейла.

Хотя письма были пятидесятилетней давности, мне все еще было неловко читать их. Лейла была юна, наивна, она преклонялась перед Хьюбертом. Она изъяснялась штампами, как часто бывает с людьми, которые говорят искренне. Я чувствовал, что вторгаюсь в ее личную жизнь, а полезной информации в письмах было очень мало — кроме того, что она боготворила дядю, а он злился на нее, и что она всегда считала это своей виной. Лишь в последнем письме мне удалось найти что-то, проливающее свет на это дело.

 

Хитроу, утро пятницы

Мой дорогой Хьюб!

Возможно, тебя удивит адрес вверху страницы, но, пожалуйста, не злись. Я думаю, что ты все равно будешь злиться, но что ж, так тому, полагаю, и быть. Вот я и в Хитроу, остался еще час до того, как я сяду в самолет и улечу в Штаты. Прости, что не сказала тебе; я собиралась, но ты попытался бы остановить меня и была бы ужасная ссора, а ты же знаешь, я терпеть не могу ссоры. Так что к тому времени, как ты это прочитаешь, я буду в куче миль от тебя по другую сторону океана, и у меня нет телефонного номера или чего-то такого, так что придется тебе ждать, пока я напишу снова или типа того. Дело в том, что мой агент выбил для меня роль в фильме там. Я понимаю, что это лишь очередной дешевый ужастик, но это работа, а мне нужно зарабатывать на хлеб и мне нужно проветрить голову. Видишь ли, дорогой Хьюб — и не хмурься так, от этого появляются морщины!!! — хотя я и люблю тебя без памяти — честное слово! — так просто не может дальше продолжаться. И дело не в других девушках — хотя ты делаешь мне больно, правда! — и не в ссорах и даже не в побоях и насилии, потому что ты всегда потом извиняешься (почти всегда) после этого. Нет, дело в том, чтоох, это сложно объяснитьдело в том, что, когда я с тобой, мне кажется, что я перестаю существовать. Я вроде как ничто. Да, я твоя девочка, твоя крошка, твоя милая, но я не принадлежу СЕБЕ. Понимаешь? Нет, я не жду, что ты поймешь. Ну, помнишь, как мы вместе пошли в «Бибу» и ты выбрал за меня платье, а я хотела другое, но ты просто пошел и купил то, что хотел, а затем вытащил меня из магазина прежде, чем я посмотрела на другие. Я чувствовала себя подавленной несколько дней. Да, я понимаю, что это звучит глупо и что твой вкус куда лучше моего, потому что ты у нас звезда, гений, но дело не в этом. Иногда я просто хочу что-то свое и делать то, что мне нравится, но ты хочешь, чтобы я все время была твоей игрушкой, а я просто не могу так. В любом случае, вот почему я еду в Л. А. сниматься в этом фильме, и я понимаю, что это звучит глупо и жалко и все такое, так оно, наверное, и есть, но это то, что я сейчас чувствую. Но я все еще люблю тебя, мой дорогой Хьюб, и все еще считаю, что ты самый классный и великий гений во всем мире! Так что не думай слишком плохо о своей

вечно любящей тебя

Лейле

 

Остаток страницы был весь покрыт крестиками, символизирующими поцелуйчики.

 

Утром в то воскресенье часов в десять пришел Мартин. На самом деле он актер, но бо́льшую часть времени не может найти работу по профессии, так что я плачу ему за помощь в бизнесе. В основном ему приходится двигать мебель, делать ставки на аукционах и выполнять прочую работу мальчика на побегушках. Сегодня он должен был помочь мне забрать из квартиры Хьюберта стол и остатки его вещей.

Мартин — один из тех людей, которые не могут сразу начать работать. Ему нужно выпить кофе, поболтать, выкурить одну из вонючих сигарет прежде, чем он начнет что-то делать. Я позволяю ему это, потому что берет он недорого и не жалуется, когда я зову его в неурочное время. Этим утром я хотел как можно быстрее отправиться в квартиру дяди, вывезти все и покончить с этим, поэтому, пока Мартин, продолжая болтать, цедил свой кофе, я сгорал от нетерпения. Прежде чем мы отправились в Инслингтон, он захотел посмотреть, что я уже вывез из квартиры.

Потягивая кофе, он вошел в гостиную.

— Немного тебе оставил этот старик, да?

Матрин замер перед картиной «Л. В. в роли Джульетты», рассматривая ее в тишине. Мое терпение было на исходе.

— Узнаешь ее? — спросил я. — Это вроде как какая-то актриса.

— Это не Лейла Винстон?

— Она актриса?

— Да. Была еще до моего рождения. Шестидесятые, начало семидесятых. Какое-то время была известной. Ну, знаешь, «Выводок дьявола».

— Что это?

— Ты не слышал о «Выводке дьявола»? Это фильм ужасов. Конец шестидесятых. Стал культовой классикой. Вообще-то фильм, конечно, говно, но там есть одна сцена…

— Что с ней стало?

— С кем?

— С Лейлой Винстон.

— Без понятия. Воспоминания о ней потускнели и позабылись, как позабудемся все мы.

— Можешь выяснить, что с ней стало?

— Это еще одна работа?

— Да, если хочешь.

— О’кей. Работа детектива. Я это сделаю.

Вскоре я заметил перемены в поведении Мартина, примерившего на себя роль частного детектива. Он шатался по моей гостиной, кругом суя нос и хмурясь. Он начинал всерьез раздражать меня.

Как ни в чем не бывало, Мартин поднял альбом с 3D-фотографиями.

— Положи! Не трогай! — закричал я.

— Ладно, ладно… — Мартин выглядел шокированным.

— Идем, — сказал я. — Нам пора. Хватит терять время.

Разнообразия ради, когда мы добрались до Ислингтона, Мартин не стал тянуть с работой. Мы забрали все пожитки дяди и затащили стол в фургон. Когда мы уже ехали к домовладельцу, чтобы отдать ему ключи, Мартин, необычайно тихий, сказал:

— Странное место. Видел этих женщин на лестнице?

— Каких еще женщин?

— На лестнице из квартиры. Две или три. Я не разглядел их лиц, но они так странно тянули ко мне руки. Они проститутки — или что?

— Понятия не имею, — резко ответил я. — Я никого не видел.

Это была не вполне правда.

Я остановился снаружи дома Берри, который был в нескольких улицах от квартиры дяди, и пошел относить ключи, оставив Мартина внутри. Берри жил в подвале одного из своих домов. Он пригласил меня в гостиную, самым заметным элементом которой был гигантский плоскоэкранный телевизор на стене. Как раз шел футбольный матч, и зелень футбольного поля с перемещающимися по его поверхности красными и синими пятнами заставляла все другие цвета в комнате казаться тусклыми.

Берри жил в атмосфере обветшалой роскоши. Напротив яркого экрана стояло огромное рассохшееся кресло, такое же бесформенное, как и он сам. На столе лежали пакеты чипсов и других вредных закусок и стояла наполовину опустошенная упаковка из шести банок «Лагера». Берри, казалось, был вполне горд своим обиталищем. Он предложил мне сесть в другое, столь же рассохшееся кресло. Я отказался и протянул ему ключи.

— Так значит, вы все вывезли, — сказал он, записывая что-то в блокнот. — Стол забрали?

Я кивнул.

— Смогли открыть его?

— Я нашел ключи.

— А-а… — сказал он, падая в кресло. — А картина? Забрали ее?

— Забрал.

— Знаете, я предлагал за эту картину хорошие деньги, когда он был еще жив.

— Когда он был уже мертв, вы вряд ли смогли бы это сделать.

— Нет-нет, я имел в виду, что его положение не было таким, чтобы можно было отказываться от подобного предложения. С арендной платой он всегда опаздывал. В любом случае, он говорил, что я могу забрать ее, когда он умрет.

— Правда? — сказал я, не скрывая недоверия в голосе.

— Точно, — ответил он и немного помолчал. — Вообще-то, он говорил много ерунды. Сказал мне, что сам ее нарисовал.

— Так и было.

— Серьезно? Ну… Сложно было понять, когда он говорит правду. Все время нес какую-то херню. Рассказывал байки о том, что был каким-то знаменитым фотографом.

— Он и был.

— О… Вот как… — Берри, похоже, упал духом. — Тогда скажите-ка мне, как он оказался на дне гребаного Ислингтона?

Я пожал плечами и посмотрел мимо него на плоский экран телевизора. Экран больше не был зеленым, он был серым, и на этом фоне двигались тени, силуэты истощенных обнаженных женщин. Берри что, случайно переключил на какой-то порноканал? Женщины сидели на корточках или ползали на четвереньках и вытягивали руки в умоляющих жестах, будто просили о чем-то.

Берри схватил пульт и принялся давить на кнопки.

— Гребаная штуковина! — заявил он.

И вдруг телевизор снова загорелся ярко-зеленым и раздался оглушительный рев толпы. Я ушел.

На следующий день мне нужно было отправиться в Вест-Энд, чтобы повидаться с клиентом. Я договорился встретиться с ним за ланчем в моем клубе «Бруммельс» в Сент-Джеймсе, и мы успешно поговорили о делах. После ланча я решил прогуляться и без какой-либо определенной цели направился в сторону Пиккадили и Шафтсбери-авеню. Тогда-то я и вспомнил о визитке дяди — одна из них лежала у меня в кармане. Сохо был не так далеко отсюда. Я могу найти этот адрес на Дин-стрит и посмотреть, что стало с его студией.

Полагаю, я так и не избавился от мыслей о дяде Хьюберте. Даже за ланчем они посещали меня в самые неподходящие моменты. Я говорил себе, что это не должно превращаться в одержимость, тем не менее чувствовал, что остались неразрешенные вопросы. Например, почему в газетах не было некрологов?

Я дошел до Шафтсбери-авеню и свернул налево на Дин-стрит. Проблем с тем, чтобы найти нужный адрес, не возникло. Каким-то образом это оказалось там, где я думал, но неожиданностью стало то, что в этом доме все еще располагалась фотостудия. Через двойные стеклянные двери я вошел внутрь.

Сидевшая за полукруглым столом ресепшена молодая девушка была занята тем, что красила ногти в темно-фиолетовый цвет. Я вежливо кашлянул, привлекая ее внимание, и объяснил, что пишу книгу о Сохо шестидесятых годов и был удивлен, узнав, что фотостудия располагается на этом месте с того самого времени.

— О, правда? — с безразличием ответила девушка, будто демонстрация интереса или энтузиазма была бы с ее стороны нарушением профессионального этикета.

— Я подумал… — начал я.

К этому времени девушка перестала даже смотреть на меня и полностью погрузилась в маникюр.

— Я подумал, может, остался кто-то, кто работал здесь в шестидесятых или семидесятых?

— Не, — не поднимая глаз, сказала она. — Не думаю.

— Подождите-ка… — остановился направлявшийся в сторону выхода приятной наружности секретарь. — А как насчет Кэмпа Кита?

— О, точно, — ответила девушка и, к моему удивлению, тут же нажала кнопку микрофона на столе. — Кита, пожалуйста, — скучным голосом произнесла она. — Не мог бы он подойти на ресепшен? К нему пришли.

— Огромное вам спасибо, — сказал я. — Премного благодарен.

Губ девушки коснулась самая мимолетная из всех улыбок, прежде чем лак для ногтей вновь безраздельно овладел ее вниманием.

Когда пришел Кит, он оказался именно таким, как я ожидал, — толстяком с крашеными волосами и вялым рукопожатием. Он носил одежду темных тонов, но золотые браслеты на руках и медальон на шее напоминали о шестидесятых и семидесятых. Я пересказал ему свою наспех придуманную историю, и он оказался более чем рад поговорить об этом. И предложил «свалить» в кафе напротив студии.

За кофе и несколькими пончиками он рассказал, что ему принадлежала часть здания и он управлял студией на первом этаже. Он перебрался в Сохо в шестидесятые, понял, что район ему подходит, и так и не переехал. Этот человек, похоже, легко относился к себе и к миру; мне он понравился.

Затем я сказал:

— Я вот думаю… Знали ли вы в шестидесятые человека по имени Хьюб Вилье?

Кит запрокинул голову и несколько секунд изучающе смотрел на меня. В этом жесте было что-то театральное, но не было позерства.

— Знал ли я Хьюба Вилье? — спросил он. — Знал ли я Хьюба Вилье! Уж будьте уверены, знал. Он дал мне первую работу в «Дыму». Я был его шестеркой, мальчиком на побегушках. Было время, когда я практически управлял студией. Все там делал. О да, я знал Хьюба Вилье.

— И каким он был?

— Ну… У вас найдется свободная неделька? Знаете, его прозывали Князем Тьмы.

— Нет. Почему?

— Уж не без причины, дорогой мой, насколько мне известно. Для начала, у него был отвратительный характер. Кроме того, он был падок на все: наркотики, женщин, извращенный секс, все такое. Он все, что движется, трахал. Даже меня пару раз. Я тогда был симпатягой, но он был просто красавцем. — Он хлопнул себя по тыльной стороне левой ладони. — Закрой рот, Кит. Мы не хотим смущать этого милого джентльмена, правда? Но при этом он был чертовски хорошим фотографом, это уж точно. На одном уровне с Дэвидом Бейли, и Донованом, и Даффи. Он был воплощением бушующих шестидесятых. Проблема в том, что он хотел быть единственным, лучше, чем Донован и Бейли, даже не лучшим, а единственным. Это было, конечно, невозможно. Тогда он изобрел эту штуку, называется «3D-фотография», и эту странную камеру с двумя линзами. Собирался заработать на этом состояние. Вообще-то, это было довольно интересно. Проблема в том, что это был сложный и дорогой процесс: специальная пленка, специальная фотобумага, все прочее. Он обращался с этим проектом в несколько фирм, но требовал слишком большой процент. Так что он решил реализовать все сам, вложил кучу денег… Закончилось это катастрофой, он все потерял. Конечно, Хьюб винил в этом всех, кроме себя. После этого он исчез с горизонта. Не знаю, что с ним после произошло.

— Он недавно умер.

Кит некоторое время молчал, но больше никакой реакции не последовало.

— Ну что ж, — наконец сказал он. — Она приходит за всеми. Даже за Князем Тьмы. Вы его знали?

— Это мой дядя.

— Правда? — Кит изучающе посмотрел на меня. — Да, теперь я вижу. У вас взгляд похож. Иногда. Конечно, он был куда симпатичнее.

— Вы не помните одну из его девушек, Лейлу Винстон?

— Старлетку? О да! Милая девушка, но ужасно наивная! Она целовала землю, по которой он ходил, а Хьюб обращался с ней как с дерьмом, конечно же. В один прекрасный день она просто собралась и улетела в Штаты. Я бы поаплодировал ей.

— Не знаете, что с ней случилось?

— Нет. Растворилась в Ewigkeit[?], как говорил мой друг Курт. Он немец, знаете ли, но славный малый. Думаю, она содержит приют для ослов где-нибудь в Норфолке. Этим заканчивает большинство старлеток, когда их звезда гаснет. Когда их перетрахает столько двуногих животных, они начинают предпочитать общество четвероногих. И кто может их винить? Посмотрите на Дорис Дей. Посмотрите на Бриджит Бардо. Хотя я бы лучше не смотрел, на самом-то деле… Ой, и посмотрите, как летит время! Мне нужно возвращаться, а то за мной вышлют поисковые группы. Удачи с книгой и спасибо за пончики. Вкуснота!

Когда я тем вечером вернулся домой, то обнаружил в почтовом ящике посылку. Она была от Мартина и содержала DVD с фильмом «Выводок Дьявола» с Лейлой Винстон в главной роли. Я соорудил себе поесть и сел смотреть.

Это был не слишком хороший фильм — яркий образчик типичного эксплуатационного кино, снятого одной из компаний, пытавшихся повторить успех фильмов ужасов от «Хаммер». Сюжет, если его можно так назвать, состоял в том, что невинная девушка, которую играет Лейла Винстон, попадает в лапы группы богатых сатанистов в «ближних графствах». По большей части это чушь собачья, конечно, хотя иногда выходит ненарочно смешно, но одна сцена запоминается, и, полагаю, именно из-за нее фильм стал «культовой классикой». В ней девушка, которую играет Лейла Винстон, обнаженная, спасается бегством от преследования по ночному лесу. Не спрашивайте, как она оказалась голой и почему ее преследуют. Ах да, забыл упомянуть: это фильм из тех, где преследователя никогда не видно; показывают лишь сгорбленную гуманоидную тень среди деревьев. Видно лишь мимолетно, но от этого-то и становится страшно. Можно слышать его дыхание, и один раз видно его красные глаза в лишенных листвы ветвях. Благодаря работе оператора можно понять, что тварь настигает Лейлу, и в последний раз мы видим ее, когда она поворачивается, с ужасом в глазах, чтобы взглянуть на преследователя. Затем девушка спотыкается о корень, и экран темнеет.