Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Одержимость», Реджи Оливер

Это было последнее место, где я хотел бы оказаться тем субботним утром. Мистер Берри снял пару ключей с большого кольца, на котором их болталось еще множество. Одним из них он отпер дверь. Из комнаты за ней донесся запах, или даже дух. Это не было зловоние, но изнутри веяло затхлостью, дряхлостью и заброшенностью. Сразу становилось понятно, что лишь неделю назад в ней умер старик.

— Прошу, — сказал мистер Берри, владелец дома, почти гостеприимно, а затем вернулся к своей обычной угрюмой манере речи. — Я хочу, чтобы вы забрали отсюда все к вечеру воскресенья. С утра понедельника придут декораторы, и я хочу как можно скорее запустить новых жильцов. В моем деле, боюсь, нельзя позволять себе простоя. Я все же не благотворительная организация, знаете ли.

Последнее предложение было ярким примером ремарки, которую не нужно произносить. Берри был тучным человеком с самодовольным лицом, похожим на луковицу: из тех людей, что гордятся тем, что «не терпят никакой ерунды». Мне не нужно его сочувствие. Не то чтобы мне вообще нужно было сочувствие.

— Весь хлам, что вам не нужен, отвезите на свалку. Не могу позволить вам оставить его на мусорке снаружи, иначе Совет обрушится на меня тонной кирпичей. Только мебель оставьте. Она моя. — Он поколебался. — Ммм… кроме бюро. Но если вы заберете все из ящиков, то можете оставить его здесь, если хотите. Я не против. — Я был уверен, что он окажется не против. Несмотря на ветхость, это все же была мебель времен короля Георга из красного дерева — единственный пристойный элемент меблировки в комнате. — Ладно, оставлю вас. — Берри снова поколебался. — Заберете это с собой? — Он указал на картину, висящую над каминной полкой.

Я кивнул.

— Так значит, мистер Вилье был вашим дядей, верно?

— Правильно.

— Ха! — Этот возглас обозначал одновременно жалость и презрение. — Немного же он вам оставил, а?

Я пожал плечами. По правде говоря, я едва знал дядю. Берри оставил мне ключи с указанием вернуть их ему в воскресенье вечером «незамедлительно» — он ожидал, что к этому времени квартира будет освобождена от вещей дяди и «безупречно чистой». Последнее требование было надувательством: я пришел, чтобы забрать вещи, а не убирать здесь. Я приподнял бровь — Берри все понял. Затем он удалился — удивительно быстро для человека его комплекции.

Квартира находилась на первом этаже дома с террасой, на одной из маленьких улочек, выходящих на Аппер-стрит, Ислингтон. Когда эти дома строили в начале девятнадцатого века, это было удобное жилье для зарождающегося среднего класса, но потом дела пошли хуже. Когда в конце 1960-х — начале 1970-х годов Ислингтон снова вошел в моду, эти дома отказывались следовать за временем. По большей части они были разделены на квартиры, в которых жила бедная, но полная устремлений молодежь и уставшие от всего старики. Окна, выходящие на улицу, покрывал толстый слой желтоватой сажи — казалось, они были поражены какой-то кожной болезнью.

Я включил свет, но комната, даже освещенная светом покрытой никотиновыми пятнами лампочки, все равно оставалась полутемной. Кроме большой залы, в которой я оказался, в квартире были спальня и маленькая кухня. Кроме висящей над каминной полкой картины стены украшало лишь несколько фотографий в рамках. Других украшений в комнате не было. На книжных полках громоздились неаккуратные кучи книг и журналов, относящихся к профессии моего дяди — фотографии.

Было бы неправдой сказать, что брат моей матери, Хьюберт Вилье, был паршивой овцой в семье. О нем просто не упоминали, он не посещал семейных сборищ и, насколько мне известно, ни разу не послал никому из нас даже поздравительной открытки на Рождество. Я знал о его существовании, и это, по большей части, все, что мне было о нем известно. Мои периодические вспышки любопытства и попытки выяснить больше всегда терпели неудачу. Мать говорила, что не знает, где живет дядя Хьюберт и чем занимается, но это, как я узнал после ее смерти, было неправдой.

Среди ее бумаг я нашел его адрес и документы, свидетельствующие, что временами мать пересылала дяде крупные суммы. Решив, что дяде Хьюберту следует хотя бы сообщить о смерти мамы, я навестил его. Он принял меня, но отказался прийти на похороны. Впоследствии я приходил к нему еще раз или два, и нельзя сказать, что эти визиты были приятны. Однажды он попросил у меня «взаймы» сотню фунтов — я не надеялся получить их обратно и не получил. Затем, едва ли через год после кончины матери, дядя тоже умер, и я с удивлением узнал от адвоката, что в завещании упомянут как единственный наследник. На его похоронах я тоже был в одиночестве.

Я арендовал фургон на уик-энд и озаботился достаточным количеством коробок и ящиков, чтобы перевезти его вещи. Так что тем субботним утром мне предстояло убрать из квартиры вещи, четко осознавая, что я стираю с лица земли последние следы человеческой жизни. Как и можно было ожидать, это было скучное и унылое занятие. Одежда дяди — а некоторые предметы гардероба некогда дорого стоили — была в заплатках и потертостях, не пригодная даже для того, чтобы отдать ее на благотворительность. Посуда и ножи были дешевыми, разве что несколько книг можно было продать или оставить себе. Похоже, дядя старался экономить на всем. Я не нашел никаких бутылок алкоголя, ни пустых, ни полных, так что он, видимо, отказывал себе и в этом удовольствии. В раковине все еще стояла одна невымытая тарелка. Дядя вел пустую, одинокую жизнь.

Фотографии в рамках он делал сам. Это были наводящие тоску снимки заброшенных зданий, ветхих особняков, промышленных пустырей — подобные пейзажи были популярны среди нынешних любителей «художественной фотографии». Они были неплохи, но едва ли лучше или хуже многих других, что мне доводилось видеть. Его эстетике не хватало оригинальности. Кроме того, изображение выцвело по краям, и бумага потрескалась. Меня заинтересовала лишь картина над каминной полкой, на которую Берри явно положил глаз. Это был выполненный масляными красками портрет в три четверти — изображение девушки с длинными светлыми волосами, стоявшей на балконе и задумчиво смотрящей вдаль. Нарисовано было хорошо; портрет явно был выполнен кем-то, кто учился профессионально рисовать. Кое-какие детали композиции — к примеру, рука девушки на балконных перилах — выглядели не очень удачно, но картина подкупала своей искренностью и свежестью. На девушке было платье с высокой талией, напоминающее наряды эпохи Возрождения, и прическа с замысловато уложенными косами усиливала этот эффект. Девушка была прекрасна. Я вспомнил, как спрашивал об этой картине у дяди Хьюберта в свой последний визит.

Какое-то время он молча смотрел на меня, и в старческих водянистых глазах вдруг вспыхнула злоба. Я сразу же понял, что затронул какую-то запретную тему, но извиняться не собирался. В конце концов, это он был должен мне кучу денег, а не наоборот. Поняв наконец, что меня не запугать, дядя отвернулся и уставился в окно.

— Когда-то она была моей, — отстраненно прошептал он. — Несколько раз… Много раз… Она и сейчас моя.

Он принялся что-то бормотать, будто его мысли, как и голос, отдалялись куда-то. Но я в общих чертах улавливал смысл.

— Есть так называемые племена дикарей, — продолжал он. — В Новой Гвинее, кажется, или это в джунглях Амазонки? А-а, черт возьми, кому какое дело? Как бы то ни было, эти парни отказываются фотографироваться, потому что верят, что в изображении остается часть их души или духа, неважно… Так вот, я скажу тебе кое-что. Не такие уж они, черт их дери, примитивные, как мы думаем, и не такие уж они, черт их дери, тупые. А? Нужно лишь правильное оборудование. А? Вот и все.

Когда он посмотрел на меня, то снова был мыслями в настоящем.

— Думаешь, я лишь сбрендивший старик, да? Ты ни слова не понял из того, что я сказал.

Я покачал головой.

— Точно. Не понял.

— Хорошо… Хорошо!

Он тяжело захрипел — я решил, что это должно означать смех. Есть такой тип эгоиста, которому нужно, чтобы все его любили и все про него знали; но есть и другой, более опасный тип, который предпочитает оставаться загадкой, окутывать себя ореолом таинственной силы.

Теперь, когда дядя был мертв, я мог провести собственное расследование. Я снял картину со стены и осмотрел ее поближе. Художник явно был талантлив, но его талант расцвел не полностью. Я взглянул на обратную сторону картины. На изнанке полотна углем было написано: «Л. В. в образе Джульетты, май 1961» — и подпись, которую я узнал. Это была подпись моего дяди, Хьюберта Вилье.

Дядя Хьюберт очень мало рассказывал о своей жизни, но мне удалось разузнать, что прежде, чем избрать карьеру фотографа, он учился в школе живописи Слейд. Это полотно осталось из того периода его жизни. Оно явно что-то для дяди значило, но кем была эта Л.В.?

В тот мой последний визит дядя Хьюберт не сказал ничего, что могло бы намекнуть на ее личность. Он много и сбивчиво говорил, как часто делают старики, особенно когда им уже плевать, слушают их или нет. Бо́льшую часть его бормотания было даже не разобрать. Я помню, что он говорил что-то насчет «добраться до Ирвинг-хаус», но когда я спросил, где это, объяснив, что могу его подвезти, он лишь вновь попытался рассмеяться, замотав головой: опять это злобное удовлетворение от мистификации. Он сказал что-то вроде: «Доберусь туда своим ходом», что, по мне, звучало как полная чушь. После этого он уставился в окно и замолчал столь красноречиво, что я решил: больше в моем присутствии он не нуждается. Поняв намек, я ушел. В следующий раз я видел его уже в гробу в похоронном бюро.

К вечеру субботы я запихнул бо́льшую часть вещей дяди в ящики или мусорные мешки. Самые легкие из них я сложил в фургон. Завтра придется еще раз вернуться, причем прихватить помощника, чтобы он подсобил с более громоздкими вещами. Стены теперь были голыми, на окнах не было занавесок, а на мебели — подушек и покрывал. За окном мерк дневной свет Ислингтона; квартира дяди Хьюберта походила на труп, на сброшенную оболочку, лишенную смысла существования. Оставалось лишь разобрать содержимое бюро из красного дерева. Я оставил его напоследок; сам не знаю почему.

Это был стол с проемом между тумбами, отодвигающейся столешницей и ящиками, которые все оказались заперты. Это придавало уверенности в том, что до меня в них не полазил мистер Берри; но это также означало, что следует найти ключи.

К счастью — полагаю — антикварная мебель была моим бизнесом, и я уже сталкивался с похожей моделью. В нише для коленей есть небольшой гвоздь, который, если его повернуть, открывает потайное отделение в ее стенке. Кое-что зная о подозрительном и затворническом характере дяди Хьюберта, я предположил, что ключи он будет хранить в этом потайном ящичке, и оказался прав. Но найти его оказалось непросто: гвоздик был спрятан куда тщательнее, чем обычно. Когда я наконец заполучил ключи, на улице было уже темно. Нужно было отправляться домой, но меня охватил азарт: из-за любопытства я позабыл о голоде и усталости. Любопытство — то ли это слово? Часть меня не хотела знать, что в ящиках, но я каким-то образом чувствовал, что должен это выяснить.

Когда я открыл и отодвинул столешницу, содержимое стола едва не выскочило из него, как чертик из табакерки. Бумаги, газетные вырезки и фотографии были засунуты внутрь в полнейшем беспорядке, без какого-либо подобия аккуратности. Моим первым порывом было швырнуть все без разбору в мусорный пакет, но что-то меня удержало.

Это был не шум, а наоборот — тишина. Внезапно, без какой-либо на то причины, гул машин на Аппер-стрит за окном смолк. Возможно, что-то было не так с моими ушами, но не похоже на то. Когда я зашуршал бумагами в столе, шелест раздался куда отчетливее, чем когда-либо. Будто это был настоящий грохот. Меня словно окружили и вели к чему-то.

Я присел у стола на расшатанный виндзорский стул и подтянул к себе последний ящик. Затем принялся просматривать бумаги, сортируя их. Я делал это с заметным тщанием, будто офисный работник, который знает, что за ним следит босс, подозревающий его в нерадивости. Казалось ли мне, что за мной следят? Нет. Я лишь говорю, что чувствовал потребность вести себя так, будто за мной следят.

Почти все бумаги имели отношение к работе дяди фотографом. Я всегда предполагал, что на выбранном поприще дяде Хьюберту не сопутствовал успех. В те несколько раз, что я встречался с ним, он не особо распространялся о прошлой жизни, но при этом производил общее впечатление неудачника, и это заставляло думать, что его очевидные таланты не получили признания. В частности, он говорил об одном деле, в котором его обманули, однако не вдавался в подробности. Он обычно говорил обо всем крайне туманно, но складывалось впечатление, что он вступил в сражение со всем миром и мир выиграл.

Вопреки этому, бумаги, разложенные передо мной на столе, говорили о том, что мой дядя Хьюберт вполне себе пользовался успехом, по крайней мере в 1960-х и начале 1970-х. Тут были фотографии моделей для «Харперз» и «Вог» на несколько страниц; были фотопортреты знаменитостей для воскресных приложений газет; была серия статей о жизни лондонского дна, иллюстрированная его фотографиями, в «ВэнитиФейр», и статьи об Аскоте, Хенли и других людях высшего общества. В газетных вырезках, повествующих о модных показах, упоминалось о его присутствии. Похоже, дядя Хьюберт был чем-то вроде знаменитости в своем кругу. Одна из фотографий, глянцевая, размером восемь с половиной на шесть с половиной дюймов, заставила меня остолбенеть, но сделал ее не дядя.

На фотографии был запечатлен молодой человек, присевший за камерой фирмы «Хассельблад» на треножнике в процессе фотографирования. Одна его рука лежала на фотокамере, вторая вытянута вперед, будто он давал указания своей модели. Одет мужчина был в рубашку с цветочным узором и высоким воротником на пуговицах и узкие джинсы, подчеркивающие худую фигуру. Мягкие вьющиеся светлые волосы спадали на плечи, обрамляя лицо в форме сердца, обладающее почти женственной красотой. Икона шестидесятых, изящный Адонис, Нарцисс с Карнаби-стрит. Зеркало, стратегически размещенное позади, отражало его спину и модель фотографии, длинноногую девушку в черных чулках, элегантно сидящую на высоком барном стуле. Печатный текст на обратной стороне сообщал следующее:

 

Модный молодой фотограф Хьюб Вилье в своей студии в Сохо: «Для меня фотография не просто ремесло, это стиль жизни, способ самовыражения»

 

Рядом кто-то дописал карандашом дату: «1966».

Значит, вот он какой, молодой дядя Хьюберт. Стемнело, а я ничего не ел с тех пор, как перехватил сэндвич за ланчем. Этим, возможно, объяснялось головокружение и тот загадочный ужас, что я испытал при виде фотографии. Дядя Хьюберт, которого знал я, был развалиной: редкие седые волосы, беспорядочно торчащие из покрытого струпьями и старческими пятнами черепа; у носа пролегли глубокие морщины, щеки обвисли; уголки рта опущены в вечно недовольной гримасе. Лишь одинаковое выражение глаз — диких, ярких, василькового цвета — выдавало сходство с этим молодым богом на фотографии. Что же случилось? От этих мыслей меня пробрала дрожь, хотя, должен признать, в комнате внезапно стало гораздо холоднее.

Я посмотрел на часы. Было почти одиннадцать. Я решил сложить все бумаги в ящик, не просматривая их дальше. Так я и сделал, но мое внимание привлекло кое-что еще. Это было письмо на дорогом бланке, напечатанное на машинке. Наверху было указано название известной фирмы-производителя пленки и фотоинвентаря. Датировано письмо было шестым мая 1973 года.

 

Дорогой мистер Вилье!

Огромное спасибо за то, что позволили изучить Ваше великолепное устройство. Я возвращаю Вам прототип и образцы Вашей работы. Хотя устройство и вызвало немалый интерес, с сожалением сообщаю, что мы находим Ваше предложение недостаточно коммерчески выгодным, чтобы продолжать сотрудничество. Для того чтобы выпустить его на рынок, необходимо провести дальнейшие исследования, а финансовые условия, предлагаемые Вами, делают это невыгодным вложением. Тем не менее желаю Вам успеха с Вашим проектом.

Искренне Ваш

 

Далее следовала кривая нечитаемая подпись, но нижняя часть письма была оторвана, возможно, в приступе ярости, так что имя отправителя оставалось неизвестным.

Собрав бумаги сверху стола, я заглянул в ящики по бокам. В трех ящиках справа я не нашел ничего интересного, кроме пачки писем, написанных одной рукой. Также я обнаружил дюжину дядиных визитных карточек: фиолетовых, украшенных желтыми психоделическими арабесками и такого же цвета буквами, гласившими «ХЬЮБ ВИЛЬЕ, ФОТОГРАФ», вместе с адресом студии на Дин-стрит, Сохо. В тумбе слева был лишь один ящик, объемом равный трем с другой стороны и открывающийся сверху. В нем лежали несколько альбомов фотографий и большая квадратная коробка из черной кожи. Она была тяжелая, и я предположил, что внутри находится фотокамера, но проверять не стал. К тому времени я просто хотел уйти.

С трудом я затащил ящик, в который сложил содержимое стола, в арендованный фургон. На следующий день я вернусь, взяв с собой помощника, чтобы вывезти остальное.

Улица у дома дяди Хьюберта была пуста. С Аппер-стрит доносились звуки дорожного движения, приглушенные, прерывистые. Зевнув, я погрузил ящик через заднюю дверь фургона. Слишком я тут задержался, а мне предстояла еще долгая дорога.

Машину я поставил в достаточном отдалении от квартиры Хьюберта, поскольку нигде ближе не было подходящего места для парковки. Закрыв дверь фургона, я обернулся и увидел, что окно на первом этаже — окно в его квартире — было открыто, и кто-то высовывался из него. Я мог разглядеть лишь темный силуэт — улица была плохо освещена, — но было видно, что это силуэт женщины, очень хрупкой и худой, будто от анорексии. И хотя это была лишь тень, у меня возникло четкое ощущение, что она смотрит на меня. Затем она вытянула руки в умоляющем жесте, и в этот миг мне показалось, что у окна к ней присоединились другие.

В тот момент я почувствовал не столько страх, сколько ярость от того, что что-то мешает мне вернуться домой и хорошенько выспаться. Я развернулся, сел в фургон, хлопнул дверью и поехал прочь. Успокоился я лишь после того, как проехал несколько миль, и лишь тогда понял, что гнал по улицам Лондона со скоростью больше шестидесяти миль в час. Когда часом позже или около того я добрался до дома в Чизвике, я был вымотан, но заснуть не смог.

До семи утра я ворочался в постели — к этому времени надежда на то, чтобы выспаться, оставила меня. Я забрал вещи дяди из фургона и перенес их в свою гостиную. Кое-какие из этих вещей нужно было осмотреть. Мой разум был одержим ими, не давая мне уснуть.