Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Историческая проза
Показать все книги автора:
 

«Красная маска», Рафаэль Сабатини

Для Мазарини в последний год его правления стало частым делом посещать балы-маскарады, устраиваемые королём в Лувре.

Надев длинное домино, просторные складки которого делали его высокую тощую фигуру никем не узнаваемой, он обычно смешивался с толпой — не ведавшей о его присутствии — в надежде почерпнуть из придворных сплетен толику полезных сведений.

Такие посещения Лувра хранились в полной тайне от всех, за исключением месье Андре — камердинера, который одевал его, и меня — капитана его гвардии, который сопровождал его.

Это происходило обыкновенно в тех случаях, когда кардинал удалялся в свои личные покои под предлогом желания пораньше лечь в постель. Тогда, скрывшись от любопытных взглядов, он снаряжался на бал, а когда был готов, Андре вызывал меня из приёмной. В ту памятную ночь я, однако, был пробуждён от задумчивости, в которую впал, наблюдая, как двое пажей бросают кости и разглагольствуют о хитростях игры, голосом самого кардинала, произнёсшего моё имя:

— Месье де Кавеньяк…

При звуке скрипучего голоса, который ясно дал понять мне, что его преосвященство не в духе, один из юнцов поспешно сел на кости, чтобы скрыть от глаз хозяина нечестивость своего времяпрепровождения, в то время как я, удивлённый нарушением обычного порядка, резко обернулся и отвесил глубокий поклон.

Один взгляд на Мазарини поведал мне, что случилась какая-то неприятность. На его желтоватом лице цвёл гневный румянец, а глаза как-то странно, взволнованно блестели, в то время как унизанные драгоценностями пальцы подёргивали длинную остроконечную бородку, которую он по-прежнему носил по моде времён его покойного величества Людовика XIII.

— Следуйте за мной, месье, — сказал он; памятуя о его настроении, я приподнял свою шпагу, чтобы она не звякнула, и прошёл в кабинет, который отделял спальню от приёмной.

С завидным самообладанием сдержав гнев, который переполнял его, Мазарини протянул мне узкую полоску бумаги.

— Читайте, — бросил он коротко, как если бы боялся доверить своему голосу большее.

Взяв бумагу, как мне было велено, я внимательно рассмотрел её и внутренне засомневался, не впал ли кардинал в слабоумие, ибо, как я ни вглядывался, я не мог обнаружить никаких записей.

Заметив мою растерянность, Мазарини взял со стола тяжёлый серебряный подсвечник и, переместившись ко мне, поднёс его так, чтобы направить на бумагу яркий свет.

С удивлением я осмотрел её сызнова и в этот раз нашёл нечёткие следы букв, которые могли быть написаны карандашом на другом листе, лежавшем на том, что я сейчас держал.

С огромным трудом и страшась того, что прочитаю, я умудрился понять смысл первых двух строк, когда кардинал, придя в нетерпение от моей медлительности, поставил подсвечник и вырвал бумагу из моей руки.

— Вы разобрали? — спросил он.

— Не всё, ваше преосвященство, — ответил я.

— Тогда я прочту вам; слушайте.

И слегка дрожащим монотонным голосом он прочёл мне следующее: «Итальянец собирается сегодня ночью побывать инкогнито на королевском маскараде. Он появится в десять, на нём будут чёрное шёлковое домино и красная маска».

Он медленно сложил документ и затем, обратив на меня свои острые глаза, сказал:

— Конечно, вы не знаете этого почерка; но я хорошо с ним знаком; он принадлежит моему камердинеру Андре.

— Это вопиющее нарушение доверия, если вы уверены, что написанное относится к вашему преосвященству, — осторожно осмелился заметить я.

— Нарушение доверия, шевалье! — вскричал он с насмешкой. — Нарушение доверия! Я считал вас умнее. Неужели это послание не значит для вас ничего более, кроме нарушенного доверия?

Я вздрогнул, ошеломлённый, как только его умозаключения дошли до меня, и, заметив это, он сказал:

— Ага, я вижу, что значит… Ну, что вы теперь скажете?

— Мне едва ли хочется формулировать свои мысли, монсеньор, — ответил я.

— Тогда я сформулирую их за вас, — резко возразил он. — Готовится заговор.

— Боже упаси! — вскричал я, потом быстро добавил: — Невозможно! Ваше преосвященство все так любят!

— Бросьте! — ответил он, сдвинув брови. — Вы забыли, де Кавеньяк, что находитесь во дворце Мазарини, а не в Лувре. Нам здесь не нужны льстецы.

— Тем не менее я сказал правду, монсеньор, — запротестовал я.

— Достаточно! — воскликнул он. — Мы впустую теряем время. Я убеждён, что он связан с одним или, может быть, большим числом подлых мошенников его сорта, чьей целью является… ну, что является обычной целью заговора?

— Ваше преосвященство! — вскричал я в ужасе.

— Ну? — сказал он холодно, слегка приподняв брови.

— Простите меня за предположение, что вы можете ошибаться. Какой признак указывает, что вы то самое лицо, к которому относится записка?

Он взглянул на меня с непритворным изумлением и, может быть, жалостью из-за моего тупоумия.

— Разве там не сказано «итальянец»?

— Но, монсеньор, опять же простите меня, вы не единственный итальянец в Париже; при дворе их несколько — Ботиллани, дель Аста д'Агостини, Маньяни. Разве все они не итальянцы? Разве невозможно, что записка касается одного из них?

— Вы так думаете? — поинтересовался он, поднимая брови.

— Ma foi (клянусь — франц.), я не вижу никаких причин, почему этого не могло бы быть.

— Но не приходит ли вам в голову, что в таком случае не было бы ни малейшей необходимости для тайны? Почему бы Андре не упомянуть его имя?

— Ход с пропущенным именем, как мне кажется, если монсеньор позволит мне так сказать, равным образом желателен, составляется ли заговор против вашего преосвященства или же против какого-нибудь придворного щёголя.

— Хорошо аргументируете, — ответил он с ледяной усмешкой. — Но пойдёмте со мной, де Кавеньяк, и я представлю вашим глазам такой аргумент, который не оставит в вашем уме никаких сомнений. Venez (пойдёмте — франц.).

Я покорно последовал за ним через белые с золотом дверные створки в его спальню. Он медленно прошёл через всю комнату и, отодвинув в сторону полог, указал на длинное чёрное шёлковое домино, лежавшее поперёк кровати; затем, протянув руку, вытащил алую маску и поднёс её к свету, так чтобы я мог наверняка рассмотреть её цвет.

— Вы убедились?

И даже более чем! Какие бы то ни было сомнения, которые могли быть у меня на уме относительно вероломства месье Андре, сейчас совершенно рассеялись при этом сокрушительном доказательстве.

Изложив своё мнение его преосвященству, я в молчании ждал распоряжений.

Несколько минут он медленно расхаживал по комнате, склонив голову и играя со своей бородкой. Наконец он остановился.

— Я отослал этого мошенника Андре с поручением, которое задержит его ещё на несколько минут. По его возвращении я попытаюсь узнать имя его сообщника или, скорее, — добавил он насмешливо, — его хозяина. Я примерно предполагаю… — начал он, затем внезапно повернулся ко мне и осведомился: — Можете ли вы кого-то заподозрить, Кавеньяк?

Я поспешил уверить его, что не могу, на что он пожал плечами, таким способом показав, как оценивает мою проницательность.

— Ohimè! (Увы мне! — итал.) — горько возгласил он. — Как незавидно моё положение! Предатели и заговорщики нашлись в моём собственном доме, и нет никого, кто бы защитил меня от них!

— Ваше преосвященство! — воскликнул я почти с негодованием, ибо подобное обвинение в адрес того, кто служил ему так, как я, было жестоким и несправедливым.

Он пронзил меня острым взглядом из-под насупленных бровей, затем внезапно смягчился, увидев выражение моего лица, и, подойдя туда, где я стоял, положил свою мягкую белую руку на моё плечо.

— Простите меня, Кавеньяк, — сказал он ласково, — простите меня, мой друг, я обидел вас. Я знаю, что вы честны и преданны, а слова, которые я произнёс, были исторгнуты чувством горечи при мысли, что тот, кого я осыпал милостями, мог так предать меня, возможно, — горько добавил он, — ради нескольких жалких пистолей, точно как Искариот предал своего Господа… У меня так мало друзей, Кавеньяк, — продолжал он тоном мимолётной печали, — так мало, что я не могу позволить себе поссориться с тем единственным, в ком я уверен. Есть много таких, кто боится меня, много — кто лебезит передо мной, зная, что в моей власти возвысить или уничтожить их, но нет никого, кто любил бы меня. И мне же ещё завидуют! — и он издал короткий горький смешок. — Завидуют… «Вон идёт настоящий король Франции» — так говорят аристократы и простолюдины, снимая свои шляпы и низко склоняясь перед великим и могущественным кардиналом Мазарини. Они забывают о моих достоинствах, но порицают мои слабости, и, завидуя мне, они злобствуют против меня, ибо злоба — это постоянная излюбленная маска зависти. Они завидуют мне, одинокому старику в кругу придворных, которые, как дворняжки, лебезят передо мной. Ах, Кавеньяк, как мудро было сказано мудрецом, покойным кардиналом Ришелье, часто те, кому мир больше всего завидует, больше всего нуждаются в жалости.

Я был глубоко тронут его словами и тихим голосом, то печальным, то страстным, которым они были сказаны, ибо для Мазарини необычно было говорить так много на одном дыхании, и я понял, что предательство Андре наверняка жестоко его ранило.

Не в моих правилах было пытаться, противореча, убеждать его, что он ошибается; более того, я очень хорошо знал, что всё, сказанное им, — правда, и, будучи не льстивым придворным, для которого искусство лжи так же естественно, как дыхание, а грубым солдатом, который говорит только то, что у него на сердце, я хранил молчание.

Своими проницательными глазами он прочитал всё, что было в моей душе; взяв меня за руку, дружески пожал её.

— Спасибо, мой друг, спасибо! — пробормотал он. — Вы по крайней мере честны — честны, как шпага, которую при себе носите и чтите, и, пока эта моя слабая рука может управлять человеческими судьбами, пока я жив, вы не будете забыты. Но теперь идите, Кавеньяк, оставьте меня; Андре может вернуться в любой момент, и, пожалуй, в нём пробудятся подозрения, если он обнаружит вас здесь, ибо никто так не подозрителен, как предатели. Ждите моих приказаний, как обычно, в приёмной.

— Но безопасно ли оставлять ваше преосвященство с ним наедине? — вскричал я в некотором беспокойстве.

Он приглушённо рассмеялся.

— Думаете, этот мошенник жаждет попользоваться заслуженной им виселицей на Монфоконе?[?] — сказал он. — Нет, отбросьте страхи, до насилия не дойдёт.

— Крыса, загнанная в угол, — опасный противник, — ответил я.

— Знаю-знаю, — откликнулся он, — и поэтому принял свои меры предосторожности, вовсе не нужные, как по мне: voyez! (смотрите! — франц.) — и, когда он распахнул свою алую мантию, я увидел, что под ней блестит кольчуга.

— Это хорошо, — отозвался я и, поклонившись, удалился.

В тёмной и тихой приёмной — ибо пажей и их богопротивных игрушек не было, когда я вернулся, — я медленно расхаживал взад и вперёд, печально размышляя о том, что сказал кардинал, и кляня в душе этого пса Андре. И такое негодование почувствовал я против подлого предателя, что когда через полчаса увидел его стоящим перед собой с фальшивой улыбочкой на бледной физиономии, то лишь с трудом удержался, чтобы его не ударить.

— Вот ваше домино, месье де Кавеньяк, — сказал он, положив длинное тёмное одеяние на спинку стула.

— Его преосвященство готов? — поинтересовался я угрюмым тоном.

Поскольку мой тон обычно угрюмый, не было причины, чтобы он взволновал Андре на этот раз, чего и не случилось.

— Его преосвященство почти готов, — отозвался он. — И хочет, чтобы вы подождали в кабинете.

Это было необычно и заставило меня задуматься. Вывод, к которому я пришёл, заключался в том, что Мазарини ещё не развернул своей кампании против незадачливого слуги, однако хотел иметь меня под рукой, когда сделает это.

Не говоря Андре ни слова, я отстегнул свою шпагу, как то было у меня в обычае, и знаком попросил отнести её в мою комнату, поскольку не намерен был больше использовать её этим вечером.

— Не могу, месье де Кавеньяк, — ответил он, — простите, но его преосвященство пожелал, чтобы я сразу же вернулся. Он чувствует лёгкое недомогание и хочет, чтобы я сопровождал его в Лувр сегодня вечером.

Я в самом деле был удивлён, но выдал себя разве что взглядом. Методы кардинала были странными и непостижимыми, особенно касательно правосудия, и я был хорошо с этим знаком.

— В самом деле! — отозвался я серьёзно. — Надеюсь, это не означает ничего опасного.

— Боже упаси! — вскричал лицемер, в то время как придерживал дверь, чтобы я прошёл в кабинет. — Подумайте, месье де Кавеньяк, какая потеря это была бы для Франции, если бы с монсеньором что-то случилось.

Он истово перекрестился, и его губы зашевелились как будто в молитве.

А я, заражённый его благочестивым настроением, вознёс к небесам молитву вместе с ним, молитву такую жаркую, какой никогда ещё не рождало моё сердце, молитву, чтобы с его хилым телом смогли позабавиться заплечных дел мастера, прежде чем под конец оно будет передано палачу на Монфоконе.

Когда он оставил меня в кабинете, я не спеша облачился в домино, которое он мне принёс, и, на основании того, что, как я знал, должно было происходить в спальне, рассудив, что мне какое-то недолгое время придётся подождать, уселся и внимательно прислушивался к любым звукам, которые могли проникнуть через завешанные гобеленами стены.

Но как я ни напрягал уши, всё, что я уловил, — это жалобный вопль: «Je le jure!» (Я клянусь! — франц.), за которым последовал кардинальский хохот — такой ужасный, такой безжалостный, такой обвинительный, и ещё одно слово: «Клятвопреступник!»; затем всё опять стихло.

Я объяснил это тем, что, как мне было известно, кардинал в гневе редко повышал голос, а скорее понижал его, в то время как Андре, осознавая моё соседство, возможно, прилагал старания утаить свои заверения от моих ушей.

В конце концов дверь открылась, и появилась фигура, облачённая в чёрное домино, капюшон которого так низко был опущен на лицо, что я не смог увидеть, надета маска или нет.

За ней вышла ещё одна фигура, облачённая похожим образом, и так всецело скрывало домино очертания фигуры, что я не знал, кто кардинал, а кто камердинер, потому что оба они были более или менее одного роста. По той же причине невозможно было распознать, мужчины были это или женщины.

— Вы здесь, Кавеньяк? — прозвучал голос Мазарини.

— Здесь, ваше преосвященство, — воскликнул я вскакивая.

Говоривший повернулся лицом ко мне, и пара глаз сверкнула на меня через прорези алой маски.

Мгновение я стоял ошеломлённый, как только представил себе опасность, которой он таким образом подвергается.

Затем, вспомнив, что на нём кольчуга, я в душе немного успокоился.

Я взглянул на другую молчаливую фигуру, стоявшую рядом с ним со склонённой головой, и мне захотелось узнать, что же происходит. Но мне не дали терять время на размышления, ибо, как только я поднялся, кардинал сказал:

— Ну, Кавеньяк, надевайте свою маску и пойдём.

Я повиновался ему с той расторопностью, которой меня научили двадцать лет военной службы, и, бросившись открывать дверь приёмной, первым прошёл через неё к некой панели, с которой был хорошо знаком. Тайная пружина сразу отреагировала на моё прикосновение, и панель повернулась, обнаруживая крутой и узкий лестничный пролёт.

Мы быстро направились вниз, Андре — первый, ибо я побеспокоился обезопаситься от толчка сзади, что привело бы к сломанной шее. Я следовал за ним по пятам, в то время как кардинал замыкал шествие. Внизу я открыл ещё одну потайную дверь, и, пройдя через неё, мы очутились в вестибюле бокового и редко используемого входа во дворец Мазарини.

В следующее мгновение мы стояли на тихой и безлюдной улице.

— Посмотрите, Кавеньяк, ждёт ли карета, — сказал кардинал.

Я поклонился и собирался выполнить его распоряжение, но, положив руку на моё плечо, он сказал:

— Когда мы приедем в Лувр, вы последуете за мной на расстоянии, чтобы, находясь слишком близко, не возбудить подозрения, и, — добавил он, — ни в коем случае не заговаривайте со мной. А теперь идите за каретой.

Я быстро пошёл на угол Рю Сент-Оноре (улицы Святого Гонория)[?], где обнаружил ожидающий нас старомодный экипаж, какими пользуются богатые горожане.

Свистом я разбудил полусонного кучера и, сурово велев ему быть наготове, вернулся к его преосвященству.

В молчании я последовал за двумя фигурами в масках по тёмной скользкой улице, ибо днём шёл дождь и булыжники были мокрыми и грязными. Старик кучер стоял в стороне, пока мы усаживались, нимало не представляя себе, что глаза, которые пристально осмотрели его из-под алой маски, принадлежали всемогущему кардиналу.

Он стегнул своих лошадей, и мы двинулись со скоростью улитки, в избытке сопутствуемые громыханием и тряской, особенно досадными для того, кто, как я, привык к седлу.

Однако поездка в Лувр не была длинной, и вскоре я был выпущен на волю, поскольку карета замерла, как обычно, в переулке.

Выйдя, я протянул руку кардиналу, но, оставив это без внимания, он тяжело ступил на землю без посторонней помощи следом за Андре, за которым я усердно наблюдал, чтобы мошенник не попытался сбежать.

Я следовал за ними на расстоянии примерно четырёх туазов[?], как мне было приказано, недоумевая по дороге, каков же мог быть план действий у кардинала.

Мы протолкались через шумную толпу черни, жаждавшей увидеть причудливые маскарадные костюмы, которой дюжина королевских гвардейцев с трудом не давала запрудить боковой вход, используемый только привилегированными особами.

Было около полуночи, когда мы вошли в бальную залу. Его величество, как я узнал, уже удалился, почувствовав лёгкое недомогание; вот почему я заключил, что если готовился какой-то серьёзный заговор, то удар, которому в противном случае помешало бы присутствие короля, ничто долее не могло удержать.

Едва мы продвинулись на дюжину шагов, как моё внимание было привлечено высоким худым человеком с хорошей осанкой, одетым в наряд шута времён Генриха Третьего или Четвёртого.

На нём была чёрная бархатная туника, доходившая до колен, с капюшоном, увенчанным рядом колокольчиков; спереди она была распахнута, открывая взору дублет из жёлтого шёлка в частую красную полоску. Соответственно один чулок у него был красным, а другой — жёлтым, и обут он был в длинноносые башмаки из недублёной кожи.

Одеяние шута превосходно шло его высокой гибкой фигуре, и в свете событий той ночи я часто недоумевал, почему он выбрал настолько заметный маскарадный костюм. Тогда, однако, я думал не о впечатлении, которое он производит, но встревоженно наблюдал, как он провожает глазами кардинала, и, странно сказать, Мазарини с интересом вернул ему взгляд.

Несколько мгновений я внимательно следил за его движениями и, уверенный, что он и есть тот человек, которому Андре выдал маскарадный костюм своего хозяина, инстинктивно переместился поближе к кардиналу.

Некоторое время спустя я потерял его из виду в пёстрой толчее; потом, когда музыканты заиграли весёлую мелодию и середину залы очистили для танцующих, а мы были грубо оттеснены в угол вместе с другими зрителями, он внезапно снова появился недалеко от нас.

Его преосвященство находился прямо передо мной и на расстоянии вытянутой руки от шута; Андре стоял неподвижно сбоку от меня, настолько неподвижно, что я на мгновение подумал, что Мазарини, должно быть, ошибся.

Толпа внезапно качнулась, и одновременно я услышал голос, раздавшийся громко и отчётливо и перекрывший музыку, шум голосов и шарканье танцующих:

— Да погибнут все предатели во имя благоденствия Франции!

При звуке этих слов, от которых у меня застыла в жилах кровь, я быстро глянул в сторону шута и заметил блеск стали в его поднятой руке.

Затем, прежде чем кто-нибудь успел схватить убийцу за руку, она обрушилась вниз со страшной силой — и в грудь кардинала погрузился нож.

Оставив без внимания лёгкий негромкий смех, который вырвался у Иуды рядом со мной, я стоял охваченный ужасом, однако надеясь в душе, что кольчуга, надетая Мазарини, должна была устоять перед poignard (кинжалом — франц.).

Когда же я увидел, как он, однако, завалился назад даже без стона на руки соседа, когда я увидел красную кровь, бьющую струёй и расплывающуюся огромным ярким пятном на чёрном домино, исступлённый нечленораздельный вопль сорвался с моих губ.

— Notre Dame! (Матерь Божья! — франц.) — выкрикнул я в следующее мгновение. — Вы убили его!

И я было бросился вперёд, чтобы схватить убийцу, когда внезапно сильная, энергичная рука легла на моё плечо и хорошо знакомый голос, при звуке которого я замер как зачарованный, прошептал мне в ухо:

— Тихо, болван! Успокойтесь.