Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Отель «Гонолулу»», Пол Теру

Он старался развлечь меня, но его шутки были утомительны, в особенности заезженные анекдоты, которые Бадди рассказывал, то ли чтобы создать определенное впечатление о себе, то ли просто желая меня шокировать. Я выучил эти побасенки наизусть: и про парня, который на суде заявляет: «Черт, я-то считал себя ковбоем, а на самом деле я лесбиянка»; и «Если б господь не предназначил это нам в пищу, оно бы не смахивало на авокадо» (тут Бадди пускал в ход свой чудовищный мексиканский акцент); и финальную фразу, когда слон говорит голому человеку: «Как ты ухитряешься дышать через свой маленький хобот?»; и хриплый возглас, можно сказать, боевой клич Бадди: «Девять дюймов под килем!» Что боссу веселье, то работнику тоска.

Через несколько дней после того, как я приступил к работе, Бадди пригласил меня к себе и познакомил со своей новой женщиной, Стеллой. Стелла, по ее словам, приехала из Калифорнии.

— Услада моей похоти, — отрекомендовал ее Бадди, протягивая мне блюдо с пирожными. — Это она испекла, с травкой.

Я взял одно, слегка надкусил. Бадди, отдуваясь, нахваливал пирожные: они-де ему легкие подлечили.

— Ты плаваешь хоть иногда? — поинтересовался я.

— Опасное течение, — ответил он. Он произносил «тченье».

— Странно, что Бадди не назначил менеджером тебя, — подольстился я к Стелле. — Ты прекрасный повар и удовлетворяешь основному требованию — ты тоже хаоле с материка.

— У тебя нашлось еще одно важное качество, — возразил Бадди, фамильярно тыча пальцем мне в грудь. — Все дело в том, что ты сразу меня понял.

Я растерянно улыбнулся.

— Помнишь, я рассказывал тебе насчет того дерьмового менеджера? — спросил он.

Агрессивный малый, любитель попользоваться массажным столиком, вечно пьяный, допускавший самые нелепые промахи, не говоря уж о своеобразных розыгрышах, мартовский котяра о трех яйцах. Конечно, я все запомнил.

— Так это я и есть!

Бадди ожидал аплодисментов — ловко он меня провел! — и я не стал его разочаровывать, хотя, честно говоря, кое о чем уже догадывался, да и служащие в отеле перешептывались. Меня удивило другое: Бадди верил, что я справлюсь. «Не ошибается тот, кто ничего не делает», — подбадривал он меня. Впереди подстерегали новые неожиданности, и постепенно я научился не терять бдительность. Я искал новую жизнь, а нашел много жизней — жену и ребенка, мир этих островов и свою неготовность принять его.

3. Птичий щебет

Я решил было, что наш уборщик Кеола напрочь лишен любопытства, но вскоре застал его в тот момент, когда он опорожнял ведра с отходами в большой мусорный ящик позади отеля. Несколько листков бумаги выпорхнули из ведра. Кеола наклонился, большими неуклюжими пальцами ухватил их, но не затем, чтобы бросить в общую кучу, — нет, он принялся вчитываться, поднося к глазам хлопавшие на ветру страницы и чему-то улыбаясь. Меня это просто потрясло. Оглянувшись, он посмотрел на меня «тухлым глазом», как говорят местные.

Лишь какое-то время спустя я набрался храбрости спросить Кеолу, с какой стати он читал выброшенные бумаги. Он начисто все отрицал. И вообще, если мне покажется, что он делает что-то такое странное, читает, например, так это потому, что он страдает «неспецифическими отключками». Он якобы вообще не понимает, о чем речь.

— У меня более хуже с кратковременной памятью, шеф. Здесь такое часто. Диагноз такой.

Неделю спустя из окна офиса я услышал голоса Кеолы и Кавики — они очищали от сорняков клумбу возле бассейна.

— Э-э, где-э был вчера?

— Э, на-а работе.

— Я те-э зва-анил.

— Не-э слыха-ал.

— Не-э, те-я не-э было.

— Те-э нада, да-а?

Я чуть шею себе не свернул, прислушиваясь к этим голосам. Они околдовали меня, словно птичье пение.

— Едем в Мака-а. Поймать волна.

— Я косить чертова трава. Басс не хотеть сорняки.

— Какой басс?

— Ну, шеф.

— Э-э, а я уже все сделать.

— Столько чертова трава. Я все время потеть. У меня штаны испортиться. Мне еще деревья резать.

Две птички на ветке, чирик-чирик, я с трудом разбираю их чириканье, пытаюсь его запомнить. Несколько дней спустя они снова принимаются за свое:

— А еще та баба. Ее грабить.

— Какая баба?

— Одна хаоле.

— А кто грабить?

— Один хаоле.

— Чертовы хаоле.

— Все наркотики.

— Ага.

— Они уйти дно.

— Ага. Э-э, а как он это сделать?

— Прятаться дерево.

— Наверху?

— Сзади дерево. Видеть вахина с один сумка. Говорить: «Это моя». Цап сумка, а вахина орать, как один дьявол.

— Они все наркотики.

— Взять деньги. Купить бату.

— Бату. Снежок. Пакалоло.

— Пакалоло мягкий. Бату более хуже.

Чирик-чирик. Я сижу под окном, притворяюсь, будто занят работой.

На следующий день:

— Э-э, как тот парень?

— Какой парень?

— Тот новый парень.

— Тот хаоле, да-а? Он более лучше.

— С виду акамаи.

— Он говорить телигентный.

— Ага. Все говорить ему хорошо.

— Та вахина она завестись.

— Экономка?

— Не экономка, главная горничная.

— А Тунец — он такой прохиндей.

— Ага, первый класс пилау луна.

— А чего он все время глядеть нас и потом смеяться?

— Вот гад. Ему легко работа.

— Ага.

— Ага.

— Это мне тяжело-тяжело работа.

— Он сидеть пить пиво. Болтать.

— А мы потеть-работать.

— Ага.

— Ага.

— Слышь, у него один большой книга, у хаоле-парень.

— Я не видеть книга.

— Его офис.

— Хаоле офис?

— Ага. Хаоле-парень офис. Большой книга. Телигентный.

— Да, читать нет легко, а?

— Хаоле легко-легко.

— Ага.

— Ага. Этот хаоле-парень он тоже прохиндей.

— Страсть какой прохиндей.

Чирик-чирик. Они все болтают, фразы становятся все короче, все загадочней. С трудом я понял, что речь идет обо мне, а книга — это мой Толстой.

4. Роз

В историю входят другие люди, мы же просто живем и умираем, смотрим новости, прислушиваемся к сплетням, сохраняем в памяти имена. Нас никто не вспомнит, хотя порой общественное событие или известная персона проходят рядом, задевая нас. Мой босс Бадди Хамстра считался местной знаменитостью, потому что был лично знаком со всеми прославленными людьми, когда-либо посещавшими Гавайи. Он постоянно говорил о них, утверждая, что Гавайи — тоже часть мира, а он, Бадди, — часть истории. В этой гостинице останавливался Бэйб Рут, в 1927 году, еще до ремонта, когда она была не выше кокосовой пальмы, и Уилл Роджерс здесь побывал, а с Фрэнсисом Брауном, который был наполовину гавайцем, Бадди играл в гольф. Фрэнсис корешился с Бобом Хоупом, а Хоуп на островах считался своим человеком. Команда, снимавшая фильм «Гиджет едет на Гавайи», тоже проживала у Бадди.

— Закари Скотта, который играет ковбоев, я хорошо знал, — сказал мне Бадди. — Он часто сюда приезжал.

— Его жена сбежала с Джоном Стейнбеком[?], — подхватил я, но на Бадди это не произвело ни малейшего впечатления — он не знал, кто такой Стейнбек.

Для Закари Скотта Бадди нашел местную подружку.

— Плясали хулу в постели. — Он рассказывал об этом открыто, без стеснения, так что и слушатель не видел в этом ничего дурного. Бадди был сводником, но отнюдь не сутенером.

В начале 1962 года Спарки Леммо обратился к Бадди с просьбой: пусть Бадди подберет «девочку с острова», молодую, красивую, послушную. Бадди требовались более четкие инструкции, и Спарки сказал, что девушке предстоит провести вечер с очень важной персоной, настолько могущественной, что визит этого человека на острова держали в тайне: его самолет приземлился не на аэродроме Гонолулу, а на каком-то другом — на острове Оаху их было тринадцать, считая военные, — и остановился со свитой в отеле «Кохала Хилтон». В отель его доставили в лимузине с затемненными окнами.

— Говард Хьюз? — попытался угадать Бадди.

Говард Хьюз в те времена проделывал такие штуки — личный самолет, куча прихлебателей, миллионы направо и налево. Спарки не ответил. Услышав это имя, он как-то замялся, и это убедило Бадди, что его догадка верна: точно, Говард Хьюз.

Впрочем, это мог быть кто угодно: множество знаменитостей наведывалось на Гавайи, а кое-кто и жил здесь — Дорис Дюк в Блэк-Пойнте, Клэр Бут Люс на Даймонд-Хед, Линдберг на Мауи, Джимми Стюарт обзавелся ранчо возле Коны, на Гавайи то и дело заявлялся Элвис. Знаменитости приглашали к себе в гости других знаменитостей.

— Бинг Кросби?[?] — прощупывал Бадди. Кросби играл на Гавайях в гольф.

Спарки вновь ушел от ответа — сказал только, что этому человеку требуется местная девушка, гавайская красавица.

— Ха! — с торжеством выдохнул Бадди Хамстра. — Они не могут найти вахину у себя в «Кохала». Им приходится обращаться в отель «Гонолулу».

Он радовался такой востребованности, потому что репутация его гостиницы уже успела пошатнуться. Таитянские танцы на веранде, его любимое «Шоу Прекрасных Полинезиек» убеждали публику, что Бадди — прохиндей. Разумеется, прохиндей, потому-то Бадди так хорошо понимал, как бывает слаб мужчина. «Сам я никогда не платил за это», — с гордостью утверждал он, но примитивное упорство похоти было ему знакомо.

— Скажи мне, что это за человек, — настаивал Бадди.

Спарки поджал губы, выражая этой гримасой, что сказал бы, да права не имеет.

— Очень важный человек, — повторил он. — Надо найти такую девушку, которая его не узнает.

— А я бы его узнал? — уточнил Бадди.

— Слушай, это срочно. И не проститутку, просто милую, веселую девушку. Маленькую кокосовую принцессу.

Как раз такая «кокосовая принцесса», Пуамана Уилсон, крутилась в то время около гостиницы, искала работу. Бадди догадывался, что девушка сбежала из дому, и покровительствовал ей. Раньше она училась в монастыре на материке, но ушла оттуда и не хотела возвращаться в Хило, к своей семье. Бадди позволял ей помогать на кухне под присмотром Пи-Ви, но велел держаться подальше от бара. Он поселил Пуаману в комнате для прислуги и приглядывался к ней, подумывая жениться со временем, если девочка не пустится во все тяжкие. Пусть пока подрастет: жизнь в монастыре консервирует, и, хотя девушке шло к двадцати годам, она казалась совсем незрелой. Веснушчатая, забавная, но не лишенная опыта — это Бадди знал наверное. Милая, не слишком умная, привлекательная на гавайский лад, надутые губки — то ли беззаботная девчонка с пляжа, то ли мегера. Вполне подходит: простодушна и расположена к любви. Но Бадди предупредил: «Пусть мне ее вернут».

Пуаману позвали с кухни. Даже в переднике, вспотевшая, она была хороша.

— Тебя отвезут в другую гостиницу, — предупредил Бадди.

— Что я должна делать?

— Быть милой — только и всего.

Она прекрасно поняла его. Ей не нужны были более подробные наставления.

Пока Пуамана мылась и наряжалась, Спарки предложил Бадди комиссионные, но он отверг их с некоторым даже негодованием: деньги подразумевали сделку, коммерческое соглашение. Это просто дружеская услуга, сказал Бадди.

Нарядившись в парео[?], с цветком за ухом, Пуамана отбыла в отель «Кохала» в сопровождении Спарки Леммо. Когда она вернулась, Бадди спал. Днем он застал ее на кухне, снова в футболке, фартуке и резиновых шлепанцах, и спросил, как все прошло.

— Красивая комната, — ответила Пуамана. — Номер люкс.

Пуамана — в этом она вся! — заговорила о гостиничном номере, а не о мужчине и не о плате за ночь. Бадди спросил о ее партнере.

— Прикольный, — сказала Пуамана и больше ничего не стала рассказывать.

Она притихла, все чаще запиралась у себя в комнате, словно яйцо там высиживала. Шесть недель спустя Пуамана известила Бадди о своей беременности. Родив девочку, Пуамана сказала: «Она хапа», то есть наполовину туземка, наполовину хаоле. Назвала девочку Кууипо — «Милочка» — и превратилась в заботливую мать, флиртовать прекратила, начала копить деньги, всецело посвятила себя дочери, красавице, которая семенила на крепких ножках в холл гостиницы и весьма точно воспроизводила там, не оступаясь, все движения хулы, когда ей не исполнилось еще и года.

В тот год убили президента Кеннеди. Спарки заехал в отель к Бадди. Тот был очень пьян и слезлив: «Я воевал с ним на Тихом океане!» (Это, кстати, было неправдой.)

— Это его Пуа развлекала в «Кохала Хилтон», — сказал Спарки.

— Нет, не верю! — ответил Бадди.

Подобное замечание казалось на редкость неуместным в тот день, когда вся нация оплакивала этого человека, когда его гроб, покрытый «Доблестью прошлого»[?], везла на сером лафете шестерка белых лошадей.

— Так или иначе, правды мы никогда не узнаем, — сказал Бадди.

Но после этого он все-таки спросил Пуаману, может ли быть отцом Милочки тот человек из «Кохала».

— Больше я ни с кем не спала в тот месяц, — был ответ.

Бадди давно наблюдал за Пуаманой. У нее были свои представления о нравственности, укрепившиеся с рождением ребенка.

— Ты что-нибудь знаешь о нем? — спросил он.

— Это хаоле. — Пуамана улыбнулась, вспоминая человека, с которым она в ту ночь занималась любовью. — Хаоле с материка.

— Больше ты ничего не помнишь?

Она продолжала улыбаться, но что-то мелькнуло в ее глазах, словно вернулось какое-то конкретное воспоминание.

— Кровать у него красивая, — сказала она и снова захихикала. — Но он не хотел в кровати. Он хотел в ванне, теплая вода, он лег, а мне велел лечь сверху. А второй раз стоя, он спиной к стене.

— Ты не рассказывала мне.

— Это же смешно! — Тут она еще что-то припомнила и добавила: — Сказал, у него спина болит.

Эта подробность — «президентская позиция» — известна каждому, кто хоть что-то знает о президенте Кеннеди. Хотя до встречи с ним Пуамана была невинна (по местным понятиям), хотя она добросовестно исполняла материнские обязанности, эта ночь, одна-единственная ночь, развратила ее. Когда Пуамана занялась проституцией, Бадди взял малышку на свое попечение. На какое-то время Милочка сделалась его дочкой-ханаи, согласно довольно свободной системе усыновления, принятой на Гавайях.

Эту историю Бадди рассказал мне почти тридцать лет спустя, когда я влюбился в Милочку и у нас тоже родилась дочь. Милочка предлагала назвать ее Тейлор, Бритни или Логан — это еще что за имя? — но я настоял, чтобы мы назвали ее Роз, и Милочка согласилась, хотя и не знала, что так звали ее бабушку с отцовской стороны.

5. Крещение

Та книга, которую Кеола и Кавика называли «телигентной» из-за ее немыслимых размеров, а внутри-то все длинные сложные слова, — та книга была «Анной Карениной» в издании «Пингвина», и с нею я в первые месяцы работы в отеле «Гонолулу» не расставался и то и дело совал в нее нос, когда мне остро требовался кислород. Гавайи — хорошее место, солнечное, но для такого чужака, как я, острова оставались раскаленной пустыней, пока я не обрел любовь.

Издание «Пингвина» изначально было не слишком удобным: очень уж толстый том, — а здесь, во влажной атмосфере, он еще и разбух. Все книги становятся толще, попав на берег моря.

Я сидел и смотрел на большие ласковые волны, катившиеся к Вайкики, неторопливо приподнимаясь над ровной поверхностью океана, строясь рядами, набухая ближе к берегу, вздымая белые гребни, перед тем как обмякнуть, опасть, рассыпаться и умереть, превратиться в хлопья, похожие на мыльную пену, и впитаться в промокший песок. Казалось, что где-то вдали огромная невидимая рука создает каждую волну по отдельности, взбивая океан, приводя воду в движение, творит их вновь и вновь ради великолепной концовки.

Книга Толстого на островах стала бременем, лишней обузой и постоянно вызывала насмешки: «Что ты будешь делать с этой штукой?», «Да уж, с ней не заскучаешь».

— Более толще, чем Библия, — заметил как-то раз Кеола и включил опрыскиватель так удачно, что через распахнутое окно обрызгал и стены моего кабинета, и меня самого. Промокла и книга, отчего разбухла еще больше, и, даже после того как страницы просохли, корешок, ее позвоночник, сохранил все тот же сутулый изгиб.

Я сказал Кеоле (он поливал кустарник возле бассейна):

— Чтобы узнать о своей болезни, человек идет к врачу. Он спрашивает: «Насколько плохи мои дела?», и врач отвечает: «Сформулируем это так: не беритесь за толстую книгу».

— Э? — переспросил Кеола, усмехаясь, всем своим видом выражая недоумение, повернулся, махнул шлангом и окатил и меня, и книгу. Простая душа: вырвет, бывало, крючковатое жало у многоножки из хвоста, посадит многоножку себе в рот и пугает чужаков, широко улыбаясь, открывая рот, позволяя насекомому свободно ползать по своим губам и смуглой щеке. «Вот как выглядит дьявол», — наставлял он. Кеола обрел Иисуса.

В Вайкики стояла жара, меня уже тошнило от всех этих песенок про «Перламутровые ракушки», «Пузырьки-пузыречки» и «Прекрасные руки хулы». Я был во всех отношениях одинок и собирался начать все заново в том возрасте, когда ничто не кажется новым. Я воображал себя Рембо, потеющим в абиссинской конторе. Отвергая участь писателя, я выбирал себе в святые покровители авторов, оставивших это ремесло и занявшихся другим делом: того же Рембо, Мелвилла, Т. Э. Лоуренса, Сэлинджера, самого Толстого. Порой Бадди заглядывал в гостиницу обсудить дела. Один раз мы обсуждали с ним, как бы уговорить старого телеактера Джека Лорда[?] раз в неделю наведываться к нам (угощение и выпивка бесплатно), чтобы постоянно проживавшая у нас журналистка мадам Ма могла упомянуть об этом в своей еженедельной колонке. Люди приходили бы к нам только ради того, чтобы оказаться рядом со звездой из сериала «Гавайи, пять-ноль», однако Лорд, сделавшийся затворником, отверг приглашение. В другой раз Бадди сказал:

— У Тома Селлека[?] есть свой интерес в «Черной Орхидее», зато на Мауи живет Джордж Харрисон. Отличный материал для статьи: «Битл обедает в отеле «Гонолулу»».

— Как бы нам его залучить?

Мы ели липкий лиловый пои[?], жирную свинину и остывшие макароны. Бадди вдумчиво жевал, улыбаясь, демонстрируя ряд крепких белых зубов, как у Вронского, обсуждая свои проблемы, словно Облонский.

— Я подумывал насчет шведского стола, — заявил он, слизывая с кончиков пальцев пои, и без всякого перехода спросил: — У тебя от таких книг голова не болит?

— Голова болит, когда я не читаю.

В первые недели работы, видя Милочку, я испытывал неутолимую похоть, но по-прежнему выжидал, когда подвернется случай пригласить ее на свидание. Не хотелось попасть в неловкую ситуацию, чересчур откровенно ухаживая за подчиненной. Чтобы закамуфлировать свои намерения, я принялся расспрашивать Бадди о ее матери.

— Пуамана была у нас «леди Укелеле»[?], — сообщил Бадди. — Начинала «кокосовой принцессой».

— Мне показалось, она не слишком умна.

— Ты говоришь так, словно это очень плохо.

— Она, может быть, даже неграмотна.

— Книги — не главное в жизни. У нее есть мана, — слышишь, «Пуа-мана»? — духовная энергия. — Фыркнув, Бадди добавил: — Чем дольше живешь на островах, тем лучше понимаешь: низкий коэффициент интеллекта у женщины — часть ее обаяния.

— Но у тебя жена умная.

— Стелла не жена мне, а вахина. Трах-партнер. Вообще-то у меня проблемы с женщинами. Стелла меня в гроб вгонит. Потрясная баба.

Я хотел сказать Бадди, как он похож на Облонского, просто чтобы полюбоваться на его реакцию, однако после ланча, переходя из столовой в холл, Бадди подозвал меня:

— Поди сюда, хочу тебе кое-что показать.

Он опустился на колени возле бассейна, и я встал рядом с ним. Бадди сказал:

— Видишь ту темную штуку на дне возле слива?

Я наклонился, посмотрел вниз и ничего не увидел. Наклонился еще ниже, не заботясь о равновесии, и тут Бадди столкнул меня в бассейн.

— Купился! — возвестил он, когда я вынырнул, облепленный тяжелой намокшей одеждой.

— Забавник! — пробурчал Лестер Чен мне вслед: я прошел мимо стойки портье, оставляя на полу небольшие лужицы.

После этого Бадди всякий раз при виде меня вспоминал свою проделку, в глазах его мерцал блаженный огонек воспоминания, причем я «не мог не заметить некоторой особенности выражения, как бы сдержанного сияния, на лице и во всей фигуре», как у Облонского в «Анне Карениной», когда тот сидит за столом с Левиным, лакомится устрицами и рассуждает о любви и браке вообще, отвлекаясь от собственных проблем с женщинами (он завел интрижку с француженкой-гувернанткой).

Кеола сказал мне:

— Иисус — Господь. Если б не Иисус, я быть в большая пиликия.

Я перечитал исповедание веры Левина:

«Что бы я был такое и как бы прожил свою жизнь, если бы не имел этих верований, не знал, что надо жить для Бога, а не для своих нужд? Я бы грабил, лгал, убивал».

Кеола, как и Левин, обрел Иисуса. Его убежденность покоряла. Как-то раз, проверяя, хорошо ли наш мастер починил питьевой фонтанчик возле туалета, я неожиданно для самого себя пустился в расспросы о его вере и удивился страстности, с какой Кеола мне отвечал.

— Иисус — то же самое еда. Если ты не есть, ты идти умереть, — заявил Кеола, в последний раз поворачивая хромированный бутончик на фонтане. — Мужчины и женщины жениться. Мы здесь не хотеть геи жениться. Я не против геи. Я их прощать, если они каяться. Люди такие глупые. Понимаешь, один ребенок, нет выбор. И люди — это люди, а не обезьяны. Я не говорить эти школы, что им учить, но это вонючее вранье, что мы от одна обезьяна, это только прогнать Бога. Пробуй пить, босс.

Я наклонился над струйкой, она брызнула мне в лицо, попала в нос.

— Это очень хорошо для тебя, — сказал Кеола.

Спасен ли я? Вот что хотел знать Кеола. Я ответил, что был крещен — разве этого не достаточно?

Он засмеялся безрадостным, полным снисходительного сожаления смехом утвердившегося в вере христианина.

— Ты нет спастись. Ты один грешник. Читать целый день книга, такая плохая книга!

— Как ни странно, человек, который ее написал, рассуждал примерно также, как ты.

— Этот хаоле?

— Да, наверное, Толстого можно назвать хаоле. Но он обрел Иисуса, как и ты.

— Ты больше лучше родиться снова. Креститься так, — он снова плеснул водой мне в лицо. — Макнуться.

Тут он заметил Кавику — тот проходил мимо, неся в каждой руке по пятигаллоновой корзине липкого риса. Подмигнув приятелю, Кеола принялся напрягать и перекатывать мышцы на манер культуриста, восклицая: «Эй, Рэмбо!»