Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Отель «Гонолулу»», Пол Теру

1. Потерянный рай

Ничто не возбуждает меня так, как гостиничный номер, пропитанный ароматами чужой жизни и смерти. В Гонолулу Бадди Хамстра предложил мне работу в гостинице и рассмеялся, когда я поспешно принял приглашение. Я пытался начать новую жизнь, как все, кто бежит в дальние страны. Гавайи — рай с хорошо развитой инфраструктурой. Милочка работала в том же отеле. Однажды мы с ней оказались одни на четвертом этаже, и я спросил: «Не хочешь ли заняться любовью?», а она ответила: «Что-то во мне хочет». Что вы улыбаетесь? В конце концов мы сделали это, и не один раз — всегда в пустом 409-м номере. Милочка забеременела, родилась дочь. Так через год после приезда на Гавайи я обрел новую жизнь и, как сказал после автокатастрофы один известный писатель, вновь нашел нечто для себя драгоценное. Стал управляющим и жил в отеле «Гонолулу». Восемьдесят номеров гостиницы потихоньку точили крысы.

— У нас многоэтажная гостиница! — хвастался Бадди, ее владелец.

Мне нравилось это слово, нравилось, как он выпевает гласные: о-о-э-а-я.

Номера маленькие, лифт тесный, холл крошечный, бар можно платком накрыть.

— Не маленькие, — возражал Бадди. — Европейский стандарт.

Я был разорен и унижен, я искал прибежища на этих немых зеленых островах. Мозг отказывался работать, я остро ощущал собственную ненужность, разучился писать и в сорок девять лет пытался начать все сначала. Один приятель посоветовал обратиться к Бадди Хамстре и дал мне рекомендацию. Работа требовалась отнюдь не ради сбора материала: приходилось зарабатывать себе на жизнь.

— Управляющий у меня типичный местный хаоле — дармоед, — повествовал Бадди. — Пристает к прислуге. Всегда пьян в стельку. Шарит по номерам.

— Это скверно, — посочувствовал я.

— На той неделе он себе на член наступил.

— И вовсе из рук вон.

— Лечить его надо, — сказал Бадди. — Чердак у него завален.

— Потому-то ему и нравится жить в гостинице — есть где свой хлам бросить.

Пососав больной зуб, Бадди снисходительно признал:

— Неплохая шутка.

Сама мысль жить в гостинице имела в моих глазах некое обаяние. Делить свою комнату с множеством спавших в ней раньше незнакомцев, дышать воздухом, в котором, словно прыткие пылинки в солнечном луче, пляшут их маленькие тайны, воображать чьи-то ночные встречи, слышать приглушенное, заикающееся эхо голосов, обонять двусмысленные запахи, атомы, молекулы, оставленные в гостиничном номере всеми, кто жил здесь раньше. Номер в гостинице — это нечто большее, чем символ интимной близости, это ее святилище, алтарь, уставленный фетишами и ритуальной утварью. Порой, подбирая для новых постояльцев тот или иной номер, я чувствовал, что решаю их судьбу.

Бадди Хамстра — здоровенный малый с грустными собачьими глазами, шорты болтаются на нем, как на вешалке. Крепкое словцо всегда наготове, курит без остановки, пока не начнет задыхаться и кашлять, и непрерывно пьет. Его прозвали «Тунец». Этот миллионер с моралью уголовника и лающим смехом, безрассудный и наглый, многих повергает в ужас. «Я — крутой сукин сын», — любит приговаривать он. Родом с материка, из городка Пресная Вода, штат Невада. На самом деле не такой уж он отпетый, каким прикидывается. В глазах у него скачет чертенок — признак неустанно работающего ума.

— Выпивку или травку?

Мы сидели в баре гостиницы, в одной руке Бадди держал стакан с коктейлем, в другой — сигарету.

— У меня просто убийственная трава, — похвалялся он.

— Мне пива.

Мы болтали о том о сем — о его татуировках, о скором затмении солнца, ценах на бензин, о том, кто поставляет Бадди травку, а потом Бадди перешел к делу, резко спросив:

— Гостиничный опыт есть?

— Я довольно часто останавливался в гостиницах.

Он расхохотался, как залаял, поперхнулся, челюсть отвисла, выдохнул клуб синего дыма. Придя в себя, Бадди сказал:

— Знаешь, я тоже много задниц повидал, но в проктологи не набиваюсь.

Я признался в полном отсутствии опыта, необходимого для руководства отелем. Я писатель, вернее, бывший писатель, и если пускался в разные предприятия, то лишь в своем воображении. Мне было неприятно говорить об этом. Бадди спросил о книгах, я упомянул несколько, все были ему незнакомы. Это уже лучше, подумал я. Не хотелось тащить за собой прошлое.

— Должно быть, ты здорово умеешь выдумывать всякие названия, — заметил он. — Раз уж ты писатель.

— Да, это часть моей работы.

— В отеле пригодится. Нужно давать названия ресторанам, верандам, гостиным. Бару, например.

Поскольку речь зашла о баре, я поднял голову и увидел табличку: мы сидели в баре «Рай Моми».

Бадди отхлебнул коктейля, задержал глоток во рту, поморщился, проглотил и сказал:

— Здешний управляющий — настоящий громила, к тому же опасный.

— Как это «опасный»?

— Поссорился с постояльцем, так? Тот вышел, хлопнул дверью. Приходит, а управляющий заложил кирпичами вход в его комнату, просто замуровал дверь, и все тут. Гость в крик, а он говорит: номер, может, и твой, зато коридор — наш.

Я попытался представить себе, как гость сворачивает в коридор и видит свежую кирпичную кладку на том месте, где прежде была дверь.

— А другой гость — согласен, он был что чирей в заднице, — так вот, управляющий напустил золотых рыбок ему в унитаз, чтобы он не мог им пользоваться. Тот взял и спустил воду. Тогда управляющий залил ему всю ванну строительной пеной. — Бадди отпил еще глоток и задумался. — Его спрашивают: «Да что с тобой?», а этот управляющий говорит: «Каждый раз, когда дрочишь, теряешь процент своего коэффициента умственного развития. Я, может, гением уродился».

В этот момент зазвонил мобильник. Бадди достал трубку, сунул мне свою визитную карточку и шепотом попросил заглянуть завтра к нему домой, на Северный берег. Уладив этот вопрос, он принялся во всю глотку орать в телефон. Только тут, услышав, какой разнос он кому-то учиняет, я понял, насколько любезно Бадди держался со мной.

 

На следующий день я застал Бадди перед телевизором, звук из которого нельзя было разобрать. Бадди валялся кверху брюхом, меньше болтал, но почему-то казался более беспутным. Лежал он в гамаке на веранде своего дома — большого квадратного здания с верандами, смахивавшими на выдвижные ящики стола. Особняк располагался на дальнем конце Сансет-Бич, под сенью шепчущихся пальм, в двух шагах от вздымающихся и опадающих волн. Грохот прибоя заглушал звук телепрограммы, женщины в купальных костюмах, позировавшие на экране, не могли тягаться сексапильностью с теми, кто грелся на пляже прямо под его верандой.

— Этот глупец управляющий, этот лоло, — закатил глаза Бадди, продолжая разговор с того самого места, на котором остановился, — я тебе еще кое-что расскажу. Он видит в гостинице симпатичную женщину, очень симпатичную, быстренько к ней, представился, провожает ее в номер. Они вместе любуются видом с ее веранды, и он говорит: «Извините, я на минутку», идет в ее туалет и там отливает — смачно, во всеуслышание. Она так перепугалась, что переехала в другую гостиницу.

Я слушал Бадди и следил, как по плинтусу веранды тихо крадется крыса, прикинувшаяся темным листиком.

— В одной комнате поставил настоящий массажный столик и предлагает женщинам сделать массаж. То и дело он заходит чересчур далеко. Кому-то это нравится, кому-то нет. Дамы жалуются.

— Он что, профессиональный массажист?

— Он просто котяра, у него три яйца. Я же говорил — он сам себе на член наступил.

Я расхохотался почти против воли, и Бадди залаял в унисон со мной. В этот раз он показался мне куда опаснее. Бадди покачивался в гамаке, словно огромная рыба, попавшая в сеть. Действительно Тунец. Придерживая стакан водки на куполе живота, Бадди продолжал перечислять провинности своего менеджера. Он пил, вечно попадал в некрасивые истории, запускал руку в кассу, оскорблял гостей, порой не воздерживаясь от непристойных выражений, спал на рабочем месте, предлагал большие скидки в обмен на личные услуги, а в результате в гостинице оказалось несколько постоянных жильцов, от которых теперь невозможно избавиться. Ему доставляет удовольствие морочить людям голову, он потирает руки, когда удастся кого-нибудь провести.

— А на этой неделе что отмочил! — рассказывал Бадди. — У него завязался романчик с одной гостьей — она, конечно, та еще киска, но замужем, приехала сюда с супругом. И вот, после того как этот управляющий, черт бы его подрал, оттрахал ее, она отключилась, а он быстренько сбрил ей все волосы на том самом месте. Интересно, как она объяснила это своему старику! — Бадди хихикнул, вскинул на меня глаза и строго спросил: — Что скажешь?

Эта дикая выходка так меня рассмешила, что, давясь смехом, я не мог и слова из себя выдавить. Правда, история несколько смутила и озадачила меня. В том мире, откуда я прибыл, такое никому бы в голову не пришло.

— Чертовски много можно узнать о человеке, присмотревшись, как он смеется, — сказал Бадди.

Стало быть, он за мной наблюдает?

— Похоже, колоритный персонаж, но не стоит доверять ему свой бизнес, — поспешил я ответить.

— Ты говорил, писатели умеют выдумывать названия, — напомнил мне Бадди. — Нам нужно новое название для бара.

— «Рай Моми» звучит неплохо.

— Моми — моя бывшая жена. Она работала в баре. Мы только что разошлись. Моей новой вахине Стелле это название не по душе. Ну?

Он приподнялся в гамаке, вперив в меня взгляд, а я ломал голову, пытаясь что-нибудь сочинить, несмотря на все отвлекающие моменты — телевизор, прибой, женщины в бикини, крадущаяся крыса.

— Может, назвать его «Потерянный рай»?

Бадди ничего не ответил — на миг он замер, но мозг его работал вовсю. Я слышал что-то похожее на гудение разогревающегося мотора. Потом я убедился, что это происходит всегда, если Бадди думает изо всех сил: шарики у него в мозгу крутятся, точно насаженные на ось шестеренки старого механизма, трутся друг о друга, и гул этой работы выходит через приоткрытые губы. Наконец он спросил шепотом:

— Это название чего? Песни какой-то? Рассказа?

— Поэмы.

— Поэмы. Мне нравится.

Он расслабился. Гул утих. Пружины, валы, приводные ремни перестали скрипеть и громыхать за его влажным лбом.

— Ты справишься с этим делом.

Так я получил работу. Почему? Потому что в прошлой жизни был писателем? Бадди никогда не читал, быть может, печатное слово казалось ему чудом, быть может, он питал преувеличенное уважение к писателям? Или проще: он был игроком, я — его ставкой. Бадди принадлежал к вымиравшей породе хищников Тихого океана. Для него это решение стало еще одной рискованной авантюрой, лишним поводом похвастаться удачей.

— У меня прекрасный штат, — предупредил он. — Они будут работать за тебя, тебе почти ничего и делать-то не придется. Но мне нужно, чтобы управляющий хотя бы выглядел солидно.

— Буду стараться.

— Знаешь, это тебе не космическая инженерия, — утешил меня Бадди. — Главному условию ты соответствуешь.

— Какому?

— Главное — ты хаоле с материка. — Он снова расхохотался, поудобнее устроился в гамаке и взмахом руки завершил аудиенцию.

Слово «материк», произнесенное на гавайском наречии, прозвучало как «планета Земля».

2. Выброшенные на сушу

Ощущение собственной ненужности могло нахлынуть вновь, но я тут же напоминал себе, что ныне я управляю «многоэтажной гостиницей». Теперь, когда гавайцы спрашивали меня, как я зарабатываю себе на жизнь, я не называл себя писателем — все равно никто не читал моих книг, — а предпочитал другой ответ: «Работаю управляющим в отеле «Гонолулу». Работа не только обеспечивала меня материально, она придавала мне определенный статус среди здешних прохиндеев.

Тридцать лет я кружил по свету и писал книги, а теперь мне дали работу только потому, что я — хаоле, белый человек. Я успел сколотить и потерять несколько — не скажу состояний, но, по крайней мере, этих денег хватало на обеспеченную жизнь, — утратил несколько домов, родную страну, семью, друзей, распростился с машинами, со своей библиотекой. Другие люди теперь сидят в изящных креслах, выбранных мной, любуются моими — уже не моими — картинами, висящими на стенах, за которые я заплатил.

У меня не было никакого плана — лишь бы сменить обстановку, и Гавайи показались мне подходящим местом, чтобы начать все сначала. Эту гостиницу словно для меня создали. Бадди меня понимал, он, судя по всему, и сам многое терял в жизни — жен и дома, деньги и родину, правда, не книги. Мне нужно было отдохнуть от собственного воображения. Поселившись на Гавайях и перестав писать, я надеялся вновь обрести связь с реальным миром.

Отель располагался не на берегу. Это была последняя из старых маленьких гостиниц Гонолулу, «гостиница-бютик», по выражению Бадди. Он выиграл это заведение на пари в начале шестидесятых, когда реактивные самолеты только-только начинали вытеснять круизные пароходы, но даже в ту пору отель «Гонолулу» был пережитком прошлого. Цены на землю в Вайкики росли, нашу гостиницу в любой момент могли купить под снос и вместо нее возвести большую уродливую конструкцию из числа однотипных отелей, расплодившихся по всему миру. Предчувствие неизбежного конца обостряло восприятие, и я запоминал все, что видел и слышал, фиксировал мимолетные подробности, превратился в записную книжку, в ходячий блокнот.

Несколько человек проживало в гостинице постоянно, были завсегдатаи, приезжавшие на всю зиму, но большинство гостей появлялось только в короткий отпуск. Тем не менее к тому времени, когда они выписывались, я уже знал о них все, что хотел, а порой и больше.

— Слава победителю! — приветствовал меня уборщик Кеола в первый рабочий день. «Саава побеэдиелю!» — точнее. Дел было мало. Бадди не соврал: персонал прекрасно справлялся сам. Повар Пи-Ви, Лестер Чен — мой заместитель, Трэн и Трей — бармены. Трэн эмигрировал из Вьетнама, Трей, серфингист с Мауи, руководил рок-группой «Кроткие». Раньше они именовали себя «Мясное заливное», пока всем скопом не обрели Иисуса. «Иисус — первый серфингист, он ходил по волнам, — талдычил Трей. — Я плаваю на доске во имя Иисуса». Чарли Уилнис и Бен Фишлоу нанимались на сезон. Тяжелой работой занимались Кеола и Кавика, которых я ценил за полное отсутствие любопытства. Милочка в то время вела хозяйство гостиницы. Ее мать, Пуамана, еще один выигрыш Бадди, вырастила дочь в нашем отеле.

— В маленьком отеле становятся видны самые лучшие и самые скверные стороны человека, — говаривал Пи-Ви. — В нашей гостинице, хоть она и на острове, гостит вся Америка, а некоторые даже специально приезжают сюда умирать.

Для японцев мы были слишком дешевы, для австралийцев — накладны, от Европы чересчур далеко, из Новой Зеландии сюда тащиться просто смешно. Туристов с рюкзаками здесь не привечали, командированные избегали нас, если не имели в виду поразвлечься в обществе проституток. Канадцы иногда заглядывали — вежливые, не склонные к показухе, бережливые; как все экономные люди, они не любили шуток, а если любили, то те, что поглупее. Канадцы презирали нас за то, что мы не сведущи в географии их страны, пугаемся ее необъятных, необжитых просторов, путаемся в диковинных, на наш слух, названиях. В разговоре они первым делом непременно заявляли: «Ну, не знаю, лично я — канадец», подчеркивая тем самым свое отличие от нас. Как-то раз к нам заглянула мексиканская семья, хотя вообще-то детей сюда не привозили. Так или иначе, Америка входила и выходила в двери нашей гостиницы, тут Пи-Ви прав.

Люди болтали, я слушал, наблюдал, читал понемногу. Гости представали передо мной без всяких прикрас. Иногда я сам, без спросу, вторгался в их дела, и жизнь их сливалась с моей — с той самой, новой и цельной жизнью, в которой мне предстояло научиться многому, чего я прежде не ведал.

— Мне вычистили бляшку из сонной артерии, — поделился со мной Кларенс Грир. Управляющий отелем на Гавайях то и дело выслушивает такого рода медицинские отчеты, а также сообщения о погоде там, дома. В Международных Водопадах, откуда приехали Шизерсы, было двадцать градусов ниже нуля[?]. Джирлин Коуфилд объясняла мне, как готовить сэндвичи «от трактирщика», Ванда Приветт поделилась рецептом тефтелей. Узнал я и многие другие рецепты, причем в американской глубинке почти всякое блюдо включало в себя банку консервированного супа. Я беспокойно поглядывал на мужчину в парике, зато сразу проникался доверием к тем, кто шепелявил. Я помнил, что диабетикам нужно беречь ноги от ранок и инфекции, покровительствовал афроамериканцам, полагая, что в их жилах течет настоящая, старинная американская кровь, пытался понять, что так печалит солдат, что угнетает военнослужащих — форма? короткая стрижка? Я выслушал столько рассказов, что зарекся использовать их в книге. От такого избытка сюжетов комплекс, мешавший писать, только усугублялся. Ничего, говорил я себе, нужно набраться терпения. А когда наступал час расставания с Гавайями, кое-кто из гостей уходил за пару кварталов на пляж и там тихонько плакал, прощаясь с солнышком.

Я полюбил этот первозданный, пустой мир, где не было власти, кроме права на участок земли, не было общества, хотя имелась социальная иерархия. Никому не удавалось вскарабкаться по этой лестнице, но утешение заключалось в том, что люди, располагавшиеся на самых высоких ступеньках, выглядели особенно глупо, ибо их ничтожные секреты были известны всем. Здесь, на маленьких островках, отсутствует укромность, люди все время сталкиваются нос к носу.

Гавайи — это действующие и остывшие вулканы, ясное небо и открытый океан. Как большинство островов Тихого океана, они все сплошь окраина без центра — плоские, узкие, эдакие перевернутые зеленые блюдца, разбросанные по морю. Сразу за береговой линией начинаются выступы пористой горной породы, но эти глиняные миски окутаны широкой, свободной драпировкой зелени, которая скрывает и смягчает очертания каркаса. Сверкающий на солнце пляж и роскошные изумрудные складки гор.

Когда-то эти острова были необитаемы, на них, словно в раю, царило постоянное изобилие, мирно уживались разнообразные растения и животные. Потом появились люди. В ту эпоху, когда Чосер в Англии писал «Кентерберийские рассказы», вторая, самая большая волна полинезийцев прихлынула к островам в двойных каноэ. Они запели от радости, увидев сушу, и объявили ее своей землей, хотя на самом деле они лишь случайно наткнулись на берег. Пришельцы создали общество, где были короли и простой народ, они поедали друг друга и чтили богов воды и огня, привезенных с прежней родины. Железо они впервые увидели на кораблях капитана Кука и повыдергивали из них столько гвоздей, что суда практически утратили мореходные качества. С помощью гвоздей островитяне смогли еще более искусно, чем прежде, украшать резьбой дерево. Первые поселенцы изменили облик островов, привезя с собой собак и свиней, а белые принесли на острова ружья и гонорею. Так началась история, и началась она с разложения. Сейчас половина островитян не умеют плавать и о своем прошлом знают не больше, чем я только что изложил, не гонясь ни за точностью, ни за подробностями.

Зато у нас есть солнце. Слепящее, сбивающее с толку солнце Гавайев, которое мы считаем своим капиталом и верим, не слишком это афишируя, в то, что мы — народ избранный, ведь на наших островах солнце светит каждый день. Не может быть плохим место, где столько солнца. Гавайи чисты и невинны, солнечный свет возвращает нам добродетель.

Подобно метеорологам на материке, которые предсказывают погоду с таким видом, словно несут за нее личную ответственность, все жители Гавайев гордятся здешним солнцем так, словно сами изобрели или, по крайней мере, открыли его и имеют полное право им распоряжаться. Наше обращение с гостями всегда подразумевало: «Чужестранец, будь благодарен мне за славный денек». Солнце принадлежало нам, а мы делились им с иноземцами, бежавшими к нам из своих мрачных, туманных стран. Солнце — наше богатство, солнце делает нас хорошими. Втайне мы все придерживались гавайской ереси: «Мы стали лучше благодаря солнцу. Мы выше этих чужаков, мы более солнечные».

Тщеславие сделало нас беспечными и небрежными. Здесь, под пальмами, люди столь же способны на жестокость, насилие или коварство, как и в любом другом месте, но двигаются они медленнее и оттого выглядят добродушными. При ближайшем рассмотрении обнаруживается неустойчивость и неорганизованность этой жизни, не говоря уже о поразительном количестве валяющегося повсюду мусора, об отвесных скалах, о невероятном множестве одичавших кошек, о пляжах, размытых приливной волной и поглощенных морем. Мы умело скрывали от гостей свою ненависть к жаре и держались подальше от прямых солнечных лучей. У чужаков докрасна обгорали носы, лупились плечи, созвездиями проступали веснушки, их поражал солнечный удар или рак кожи, а мы прятались в тени.

— Говорят, девиз Гавайев звучит так: «Хеле и локо, хаоле ино, Ака ха-ави маи кала», то есть «Валите домой, подонки с материка, а денежки оставьте нам», — сказал мне Бадди. — Но на самом деле настоящий девиз еще смешнее: «Уа мау ке эа о ка аина и ка поно» — «Жизнь страны увековечивается в праведности». Как бы не так, на хрен!

 

Наняв меня, Бадди больше не наведывался в гостиницу. Меня это устраивало, потому что, представляя меня людям, Бадди неизменно сообщал: «Он написал книгу», и я исходил желчью.

К тому же мне надо было освоить ремесло, а Бадди в наставники не годился. Вечно поддатый, со свойственными пьяницам заскоками, частыми сменами настроения, игривостью не к месту, он мог по сто раз повторять одно и то же, а сам под хмельком ничего не слышал.