Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Маньяки
Показать все книги автора:
 

«Чикагская петля», Пол Теру

— Я весь день на работе думал о тебе, — говорил он. — Все думал, чем бы нам заняться. Мы могли бы пойти погулять.

Она едва заметно вздрогнула. Паркер понял, что ей некомфортно. Он сказал о работе, и Ева стала представлять себе его офис.

— Как там твой коллега Монстр?

Паркер улыбнулся, слегка встревоженный ее внимательностью.

Он сказал ей как-то, что у него есть коллега, которого все зовут Монстр. Его хобби — красть женское нижнее белье. Рассказав ей это, Паркер просто ждал вопроса типа: «А что он делает с этими трусиками?» У него не было офиса, о котором он говорил Еве. У него не было коллеги, помешанного на нижнем белье. Паркер был архитектором, доросшим до главы проектного бюро. Его компания — Хай Импакт Пропертиз — располагалась на Вест Уокер.

Но она смотрела на него и явно хотела сменить тему, но он настаивал.

— Ты не поверишь, — продолжал Паркер. — Мы и понятия не имеем, зачем ему это. Он держит всю эту коллекцию трусиков в шкафчике своего рабочего столика. Бог его знает, что он с ней делает. Представляешь?

Ева беспомощно ответила:

— Я даже не хочу думать об этом!

— Я думаю, что он когда-нибудь попадется!

— Надо сдать его. Пусть все знают. Даже если у него все в порядке с головой, это же воровство!

— Воровство — прикольно, — подхватил Паркер. — Слово-то какое… Ты что, он же безобидный! Если они узнают, ему крышка! Если все это всплывет… Тогда ему кранты!

Ева задумалась, а потом сказала со вздохом:

— Какой-то ты агрессивный!

— Я — агрессивный?

Он терпеть не мог, когда ему говорили такое, да еще прямо в лицо. Такие обвинения провоцировали его именно на то поведение, в котором его обвиняли. Паркер возразил, что он спокоен как удав. И сам усомнился в том, что Ева поверила ему.

— Так может сходим куда-нибудь для разнообразия? — спросил Паркер. — В ночной клуб, например!

Ева иронично ухмыльнулась и спросила:

— Ты представляешь меня в ночном клубе?

Она намекала на свой внешний вид: спортивный свитер и старые джинсы.

— Это только для начала, — настаивал Паркер. — Потом можно еще куда-нибудь сходить.

По ее выражению лица — достаточно было посмотреть в ее глаза — он понял, что она не хотела. Паркер был этому рад.

— Я бы чувствовала себя не в своей тарелке.

— Ладно, — ответил он, всячески пытаясь скрыть свое облегчение: у него словно камень упал с души, ему даже физически стало легче дышать. — Больше не буду настаивать. Пойдем, когда созреем.

— Спасибо, что не обиделся на меня, — сказала она, и погладила его по руке, а потом по щеке. Тепло ее пальцев было долгожданной наградой для Паркера. — Ненавижу трудности.

Думала ли она о том, что он говорил ей о еде? Так или иначе не концентрировалась на этом. Паркер понял, что, не настаивая на ночном клубе, проявив гибкость, он смог завоевать ее доверие. И она будет держаться за него еще сильнее, чем если бы была влюблена в него или хотела его.

Только потому, что он долго не настаивал и с ним было так просто.

«Нельзя обидеть и еще кое-кого», — подумал Паркер и посмотрел на часы. Лишь половина седьмого: и все же он уже представил, как собирается другая женщина, которая будет ждать встречи с ним. Он знал ее имя, вес и рост. Вот она сейчас смотрится в зеркало и думает о нем. Она тоже горела любопытством и питала надежды, ведь они никогда не виделись.

Ему вдруг очень захотелось, чтобы Ева ушла. Паркер встал, надеясь, что она тоже начнет собираться. Он сказал ей, что будет очень рад увидеться с ней снова. Это были просто слова — звуки в определенном порядке, но Ева улыбнулась и сказала: «Ты мне нравишься!». И сказала это с таким чувством, которое, как Паркер представлял себе, женщины берегут для любви и страсти.

Он хотел сказать, что ему нравилось быть с ней, потому что она ничего не требовала от него и потому что ему верила. Но Паркер знал, что, если он скажет ей, как мало ему нужно от нее, она тут же прекратит общаться с ним или запаникует, мучаясь подозрениями и страхами, как это свойственно женщинам.

— Мне пора, — сказала она.

Он не уточнил, куда она спешит.

— А ты не очень любопытный, да? — спросила она.

— Я очень счастливый, — сказал Паркер.

И он был действительно счастлив видеть, как она берет сумку и задвигает стул.

— Вспоминай меня хоть иногда, — сказала Ева. В этот момент он впервые услышал в ее голосе нотки одиночества.

— Верь мне, — отозвался Паркер.

Она посмотрела на него с надеждой и благодарностью, и их губы почти соприкоснулись. Ева дотронулась пальцами до его губ, что стало тенью несостоявшегося поцелуя, после чего она, казалось, прислушалась к звукам фортепьяно, доносившимся со сцены. Пианист играл «Time after Time», и Паркер знал, что она думала над чудесными словами этой песни.

Он взял ее за руку, и его явное желание выпроводить ее, его утешающий тон заставили Еву усомниться и задержаться.

Паркер сказал:

— В моей жизни есть место для тебя, но есть ли место для меня в твоей жизни?

Ее последовавший за этими словами взгляд — одно то, как немного расширились ее глаза — был красноречивее всяких слов. В жизни Евы было место, был вакуум, который душил ее. И он представил ее одну в комнате. Она слушала грустные песни и становилась еще печальнее.

— У нас все будет хорошо! — уверил он.

Блуждающий взгляд Евы, в свою очередь, уверил его в том, что в этот момент она думала о том, как хорошо им будет вместе. Для такой одинокой женщины, как Ева, слово «мы» обладало особой, почти магической силой и красотой. Паркеру даже стало за нее страшно. Он испугался той власти, которую приобрел над ней. Он был рад видеть, как она уходит. Сейчас рад.

У него еще было достаточно времени, чтобы пройти пешком полторы мили до Феликсиз — бара на Норд Раш, где его должна была ждать некто Шэрон (одинокая женщина, рост…, вес…, «мелированная блондинка»), Это было их первое свидание, придет она вовремя или нет, было не так важно.

Объявление в «Чикаго Ридер», на которое она ответила, гласило:

«Успешный, сильный, неординарный, благородный одинокий мужчина 35 лет, имеющий собственный бизнес, ищет открытую и легкую на подъем женщину для встреч, совместных поездок и т. д. Пишите с фото и номером телефона на а/я 58362».

Ответ был коротким, написанным зелеными чернилами, но было бы достаточно и просто фото: в ее лице была смелость, даже дерзость. У нее была темная загорелая кожа, короткие густые волосы, верхние пуговицы ее блузки были расстегнуты. Она улыбалась как человек, устраивающийся на работу. Когда они говорили по телефону — да, она знает Феликсиз, — он заметил ее странную манеру говорить, словно ей не хватало воздуха и она постоянно сглатывала. В пятницу? Отлично! В тот момент — это было на прошлой неделе — Паркер сомневался, что поедет на эту встречу.

Но вот он здесь, проталкивается в толпе бара Феликсиз и ищет глазами пышную шевелюру Шэрон. Она сидела за угловым столиком. К ней приставал какой-то тип, который исчез, как только Паркер заговорил с ней.

— Ты именно такой, каким я тебя представляла, — начала Шэрон.

Они выпили по чуть-чуть. Она заказала водку, назвав ее Столи, а он снова заказал минералку.

— Я тут подумал. Мы могли бы пойти в ночной клуб, — предложил Паркер, — а потом еще куда-нибудь.

Ему было абсолютно безразлично. Это были просто слова. Если женщина согласится, придется принять все последствия. Он не открывал дверь со словами: «Входи, будь как дома!». Он просто обстоятельно отпирал дверь ключом и говорил: «Дверь открыта». Паркер предоставлял женщине решать, хочет ли она знать, что за этой дверью.

Шэрон слегка нетрезво улыбнулась и уточнила:

— В ночной паб или в ночной клуб?

— А что, есть разница?

— В одном едят, в другом в основном пьют, но я не знаю точно, где что, — сказала Шэрон и уточнила, — я не была ни там, ни там настолько долго, чтобы понять разницу.

В ходе их первого разговора по телефону она спросила: «Что значит неординарный? Что ты имеешь в виду под словом «благородный»?». И он ответил: «Я полагаю, что мы понимаем под этим одно и то же». На это она дико расхохоталась.

— Я думаю, люби себя, чихай на всех — вот рецепт счастья.

Ее смех почему-то заставил Паркера предположить, что она точно знает, что делает. Этот смех выдавал богатый жизненный опыт.

— Что ты делала сегодня?

— Да просто бродила, — ответила Шэрон.

У нее была маленькая грудь и тонкие ручки, глаза были очерчены зеленой подводкой. Когда она смеялась, открывались большие ровные зубы.

— Просто бродила по улицам, дома очень жарко.

— Ты одна?

Она снова рассмеялась, обнажив свои ровные белоснежные зубки.

— Сегодня я слышу этот вопрос уже в миллиардный раз…

Шэрон говорила легко и непринужденно, будто они были старые друзья. Но Паркер чувствовал, что на это есть другая причина. Она просто привыкла разговаривать с незнакомыми людьми. И она все еще говорила.

— Я зашла после обеда в кафе отдохнуть, — рассказывала Шэрон, — и вот я захожу, а у барной стойки стоит около миллиона парней. Так вот я прохожу и сажусь на свободное место, и они начинают угощать меня наперебой, 50 человек сразу! И потом они начинают кадриться ко мне. Что с этими парнями? Я бы с радостью ушла, но на улице так жарко, воздух как из доменной печи, 200 градусов по Кельвину, и они все… Все эти разговоры без конца о засухе: не поливайте газоны, не принимайте ванну. Об этом трещат по радио пятьсот раз на день… И все же я ушла, потому что эти парни меня достали.

Он хотел, чтобы она замолчала.

— Так что насчет ночного клуба? — еще раз попытался Паркер.

У Шэрон была манера маленькой девочки складывать губки бантиком и делать удивленное лицо перед тем, как начать говорить. Так она показывала, что обдумывает ответ.

— Ну… тогда мне сначала надо переодеться, — сказала она.

— Можно переодеться потом, — ответил он.

— Ты предлагаешь — пойти в одно из этих круглосуточных заведений? — Шэрон резко взглянула на него.

Паркер слегка махнул рукой, ухмыльнулся и сказал:

— Выбирай!

— Ну… — сказала она и снова скорчила гримасу маленькой девочки.

Она могла отказаться. Могла сказать что угодно. Он ни к чему ее не принуждал. Просто потому, как он слегка махнул рукой, она поняла, что ответственность полностью на ней, и за последствия — тоже. Паркер действительно возложил на нее ответственность. Согласившись на эту встречу, согласившись пойти, Шэрон признавала, что знает его.

Она уже была в компании незнакомых мужчин — это ясно. Возможно, размышлял Паркер, она знала его даже лучше, чем он сам, что налагало на нее, однако, еще большую ответственность.

Садясь в такси, Шэрон сказала:

— А знаешь, мне нравятся твои ботинки!

— Да, хорошие — дышащие! — ответил он.

Она даже не улыбнулась. Его ответ встревожил ее больше, чем если бы он сказал что-то дерзкое.

— Мои ноги абсолютно одинакового размера, — добавил Паркер. — Это большая редкость.

Когда она снова повернулась к нему и заговорила, ее лицо все еще было встревоженным.

— Я думаю, они подходят. Если парень необычный, то он должен быть благородным.

Таксист улыбнулся, а Паркер и Шэрон посмотрели друг на друга. Но этот таксист, одетый во все черное, смеялся не над их словами, а над тем, что видел на экране портативного телевизора, где шло шоу «Свидание вслепую».

2

Входя с Шэрон в какой-то полуподвальный ресторан, Паркер прошел мимо кондиционера, который издавал звуки, похожие на потрескивание масляного обогревателя, только при этом он ревел намного громче. Этот рев исходил из грязного вентилятора, который заполнял пространство зала вонючим прохладным воздухом. Казалось, что этот прохладный воздух задерживал и усиливал запах грязных ковров, специй, несвежей еды, старой штукатурки и мертвых насекомых.

Заведение называлось «Шахерезада». Посетителей в нем почти не было, но когда Паркер подколол поэтому поводу официанта, тот ответил: «Еще рано для ужина. Через час-другой зал будет битком». При чем он сказал это с явным упреком. И с акцентом. Или он просто не успел что-то прожевать?

Шэрон оглядела нарисованные на стенах мечети и минареты, коврики, висящие как картины, колеса и седла на стенах, а также колокольчики и канделябры и — почему-то — рыболовные сети с запутанными в них пробками.

— Держу пари, у них здесь отличная кухня, — сказала Шэрон.

Она шутит? Она все еще не сняла солнечные очки, поэтому Паркер не мог видеть выражения ее глаз.

— Я люблю китайскую кухню. Хлюп-чавк, чавк-хлюп.

Ее очки поблескивали, когда она смотрела на картины и прочий антураж заведения.

— Иногда меня тянет путешествовать, — мечтательно произнесла Шэрон, — поездить по Европе. В Париж. Побывать в заведениях типа этого.

— Ты хоть когда-нибудь была за пределами Чикаго?

— На Юкатане. Один раз. Но мне не хотелось бы говорить об этом.

Паркер делано безразлично пожал плечами, хотя ему было интересно узнать об этом подробнее.

— Никогда не путешествуй с алкоголиками. Это омерзительно.

Он решил, что ее серьезность во всем и есть одна из граней ее глупости.

Она говорила без умолку, но именно поэтому казалась Паркеру все скучнее, особенно когда делала многозначительные паузы в своем монологе. Она его нервировала, но ее миниатюрное тело приковало его внимание. Он знал, что Шэрон поймет его только в том случае, если он возьмет ее. Позволит ли она это — вопрос другой. Решать ей.

В этот самый момент в ресторан впорхнула женщина с черной спортивной сумкой в руках. Она запыхалась и была очень бледна. На ней была футболка и синие джинсы. Ей что-то злобно говорил араб, стоявший при входе ресторана. Все это Паркер увидел в зеркале у входа в ресторан, но, прежде чем он успел сконцентрироваться на этой женщине, она растворилась во мраке.

Подошел официант. Что-то в его манере двигаться выдавало в нем иностранца. В том, как он складывал руки, как держал голову. Своеобразный невербальный акцент. Он предложил Паркеру пухлое меню с тяжелой кисточкой, протянутой через пружину. Но Паркер сказал, что они с Шэрон не голодны, и заказал только напитки. Водку для нее и минеральную воду себе.

Шэрон, чей монолог об алкоголиках был прерван появлением официанта, начала грызть орешки из стоявшей на столе пиалы.

— Они слишком соленые, — предупредил Паркер. — Если съесть все орешки из этой пиалы, то это грозит серьезным иссушением организма.

Она скорчила гримасу, а потом рассмеялась очень громко, будто он рассказал страшно смешную историю. Этот смех оборвался так же быстро, как разразился. Она не нашла в этих словах на самом деле ничего смешного. Шэрон сказала снова строго и серьезно: «Что хочу, то и ем».

Из колонок зазвучала музыка — флейта и ударные в сопровождении тамбурина, — и прожектор выхватил из темноты женщину в блестящем красном восточном одеянии. Пританцовывая, она перемещалась по залу на цыпочках. Это была та самая бледная женщина с черной сумкой, которую Паркер увидел до этого стыдливо оправдывающейся перед арабом у входа. Но она была почти неузнаваема, и эта перемена повергла его в шок и вызвала у него стойкое отвращение.

— Вот, что я сказала этому парню, — прогремела Шэрон.

Какому еще парню?

— Что хочу, то и ем.

Танцовщица остановилась в середине зала и стала исполнять танец живота, двигая бедрами и извиваясь с невообразимой скоростью. В этом танце было что-то бездушное и механическое. В том, как сотрясалось ее тело в блестящих красных одеждах, в каждом изгибе ее рук. Это было не столько эротично, сколько зловеще и устрашающе.

— Она, скорее всего, из Скоки, — прокомментировала Шэрон, — я вижу это. Я сама из Скоки. Она так и хочет, чтобы ее кто-нибудь трахнул.

Эта фраза прозвучала так неожиданно, что Паркер на миг вообразил, что Шэрон чрезвычайно остроумна. Но уже в следующий миг он понял, что это не остроумие, а порочность. О чем она вообще говорит? Она все еще рассказывает свою историю о том мужчине, и этот монолог перекликается со звучащей музыкой.

— Он скупил мне весь бар, а потом мы сели в его машину. Она была огромная, длиной около пятидесяти футов, что-то типа лимузина. И все прохожие глазели на меня и думали — кто это? Этот вопрос витал в воздухе. И мы проехали тогда около девятисот миль. Он жил в районе О’Харе.

Возможно, танцовщица и была из Скоки. В ней не было ничего арабского. Она была уже далеко не молода и очень худа. У нее было много браслетов на руках и ногах. Женщина танцевала босиком и отбивала ритм маленькими бубенчиками на пальцах. Все ее движения были заученными. Она подошла к их столику, не спуская глаз с Паркера, встала к нему так близко, что на миг он почувствовал запах ее липкой кожи, и стала трясти бедрами.

Она выглядела очень уверенно и совсем не улыбалась, как бы говоря: «На! Я точно знаю, что ты этого хочешь». Паркер ненавидел ее и проклинал судьбу за то, что родился мужчиной.

— Классный у нее прикид, — восхищалась Шэрон, — он дорогой, настоящий арабский, это точно!

У Шэрон горели глаза. Если бы у нее сейчас был такой костюм, она надела бы его и тоже стала бы танцевать этот танец. Она уже проделывала это с мужчиной, который увез ее дальше района О’Харе на своей длинной машине.

— Мы вошли к нему в дом, и он сразу начал приставать ко мне. А я крикнула: «Прекрати!» Ты думаешь, он услышал? «А зачем ты тогда пришла сюда?» Я долго смотрела на него, а потом ответила: «Я думала, ты меня уважаешь».

На это Паркер нервно расхохотался, смотря при этом мимо Шэрон на худощавую танцовщицу, извивавшуюся перед ним. Громкая музыка заполонила все пространство. Он все еще смеялся, а Шэрон уже продолжала говорить. И Паркер понял, что музыка перекрыла жесткость его смеха. Она, скорее всего, подумала, что он просто открыл рот.

— И вот мы стоим в этой комнате. В ней кровать шириной около пятидесяти футов. А на полу ковер. Такой толстый, что я тону в нем чуть ли не по шею. Он наливает мне выпить в стакан, в котором поместилась бы целая бутылка водки, и все это время он то и дело ходит вокруг меня.

— И ты даже не представляла, чего он хотел? — спросил Паркер.

Танцовщица снова начала крадучись перемещаться по залу, извиваясь, заламывая руки, плавно изгибая пальцы и поводя плечами. Она подошла к мужчине за другим столиком. Она облизала губы, закрепила браслеты высоко над локтем и пристально посмотрела на него. Ее костюм был призван заводить мужчин, но каждый раз, когда он наклонялся вперед, танцовщица отшатывалась от него. Она была слишком шустра для откровенных прикосновений, но не настолько, чтобы избежать шипков и шлепков.

Шэрон продолжала:

— Он начал обращаться со мной более вежливо. Говорить комплименты и все такое. Я ему все еще нравилась. И он был все так же настойчив.

— Ты стояла в его комнате среди ночи вот так с растрепанными волосами и стаканом водки в руках?

— И что? — возмутилась Шэрон.

Паркер впервые видел ее возмущение. В следующий момент она улыбнулась и победно вскинула голову.

— Он был просто сопляк. Я попросила его отвезти меня домой. Что он, впрочем, и сделал.

Танцовщица снова приблизилась к ним. Один мужчина засунул пятидолларовую купюру за ее невесомую юбочку. Другой — в ее лиф. Купюры выделялись темными пятнами на ее коже. Она снова танцевала около Паркера и явно призывала его смотреть на нее. Он посмотрел на нее взглядом, в котором было столько отвращения и ненависти, что танцовщица, казалось, вздрогнула и быстро переместилась в другой конец зала. Паркер снова повернулся к Шэрон, которая, скорее всего, все еще думала о том мужчине, над которым сейчас смеялась.

Танцовщица уже ушла, но музыка еще звучала, когда он сказал:

— Я жил в религиозной общине на северо-западе. Каждую субботу вечером один парень приводил к себе новую девушку. А мы смотрели из кухни. У нас не было девушек, поэтому мы ему так завидовали. Через час — а иногда чуть больше — девушка выходила из комнаты, бледная, измученная, словно в полудреме. А парень безразлично провожал ее домой. После ЭТОГО у людей появляется особое выражение лица. Какой-то блуждающий, пустой взгляд, словно после иглоукалывания. На следующей неделе приходила уже другая девушка, а еще через неделю третья.

— Некоторые парни просто коллекционируют девушек, — ответила Шэрон, — но некоторым девушкам это нравится.

— Вот это мы и пытались понять, — продолжил Паркер, — и однажды мы спрятали под его кроватью кассетный магнитофон. Кстати, я говорил, что он был поляк? Но это совсем не важно. Он привел очередную девушку. Они всегда выглядели такими невинными! Примерно через час они ушли. И у нее был тот же взгляд, ее кожа блестела от интенсивного секса, она выглядела измученной, потому что они кончали и начинали снова. Ее зрачки были расширены, она выглядела слабой, будто у нее был жар.

— Так что было на кассете магнитофона?