Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Несчастье на поводке», Поль Констан

1

— Значит, по вашим словам, — сказала судья, — все началось со звонка в дверь.

Звонок — резкий, пронзительный, металлический звук, слишком громкий для пустого дома. Кэти отставляет утюг, кладет ладони на выглаженное белье — детскую пеленку. Замирает. Второй звонок, еще более долгий, громкий, настойчивый. Она затыкает уши. «Гость» трезвонит в третий раз, не унимается. Она перебирается к окну и украдкой выглядывает. Это не Тони. Суетится, сбегает по лестнице, дергает запертую на ключ дверь, открывает ее, кричит, что уже идет. Бежит по аллее к воротам, отпирает засов, оправдываясь: «Да-да, сейчас!»

— Забаррикадировалась? — говорит Джефф.

Кэти закрывает калитку, и, избегая называть его на «ты», отвечает, что больше не желает, чтобы бывший муж приходил, когда ему вздумается, и заходил к ней, как к себе домой.

— Резонно, — говорит Джефф.

Его прислала Лили. Вчера им показалось, что Кэти как-то очень подавлена. Они решили, что не могут оставить ее в таком состоянии одну расхлебывать все это.

Покинутая, потерянная, несчастная Кэти плачет навзрыд. И прямо возле ворот Джефф обнимает ее, утешает, успокаивает. Он будет о ней заботиться. На всю жизнь ей запомнятся его широкая грудь, к которой она прильнула, и охватившие ее огромные руки. Джефф — большой, толстый, почти ожиревший. Запомнится ей и его жаккардовый свитер — свалявшаяся в катышки синтетика — и едкий, горький запах пота, который в тот миг показался ей вовсе не противным, а каким-то теплым, — да-да, по-человечески теплым, — успокаивающим.

— Вы сразу оказались в его объятиях, — заметила судья. — Ничто вас не насторожило, а напротив, судя по вашим словам, вы испытывали к нему симпатию, даже влечение.

Разумеется, нет. При иных обстоятельствах Кэти даже и близко не подошла бы к нему. А где-нибудь на автостоянке, она бы и вовсе предпочла обойти стороной и его самого, и его лысину, и, как жалкую компенсацию, жиденькие волосенки, стянутые в хвостик, отвисшие на коленях спортивные штаны и грязные кроссовки. Она корила себя за то, что судит о людях по внешнему виду. Ну, как можно догадаться, что за невзрачной наружностью сожителя подруги (отныне, единственной) скрывается такая широкая душа. Именно так и сказала: «Такая широкая душа».

Он осматривает засов на воротах и замечает, что его можно запросто открыть: просунуть руку между решетками и поддеть щеколду изнутри. Она слушает его, и горе куда-то улетучивается. Он рекомендует ей установить дистанционное управление на ворота, как для телевизора, не механическую штуковину, а то, чем можно, не спускаясь, управлять прямо со второго этажа.

— А так можно? — спрашивает Кэти.

— Конечно, можно!

Раньше он работал с электроникой в одной конторе, и сам ей все установит.

Раз так, ей хочется большего, например, и звонок сменить. Этот — очень громкий.

— Отвратительный, — добавляет она, затыкая уши.

— Ладно, поставлю новый с боем, — обещает Джефф.

Она кивает, «звонок с боем, как в старину».

История с засовом внушает доверие. Кэти вспоминает, что еще в доме разладилось. А он теперь пусть думает, как починить. Хотя никакой он не предприниматель, а просто торгует битыми машинами, специализируется на запчастях. На свалке за холмом, в смятой в гармошку легковушке всегда найдется новый карбюратор или переключатель передач, совместимый со старыми моделями… Джефф может всё. Лили с восхищением повторяет: «Абсолютно всё». У него золотые руки. Пока они идут по аллее к дому, он замечает, что грунт местами просел, появились выбоины.

— Нужно будет подсыпать гравия, не промышленных отходов, а настоящей речной гальки, — продолжает Джефф и останавливается между двух платанов во дворе. — Красивые, — добавляет он. — Таких в городе не много. Сколько им? Лет сорок — пятьдесят?

— Гораздо больше! — восклицает она. — Они росли еще при моей прабабушке. Их посадили, когда был закончен дом.

Он не слушает ее, поддевает кору ногтем.

— Тебе повезло, ни следа бактериального ожога.

Она и не догадывалась, что платаны может поразить бактериальный ожог, кипарисы — да, они тогда чернеют и становятся похожи на сгоревшую тряпку, а тут какая-то зараза пошла и у платанов. Они гибнут один за одним по всему региону, может, действительно, бактериальный ожог. Переживая свое горе, она даже не задумывалась о платанах, таких огромных, широких, крепких. Болезнь неотвратима, возможна, вероятна. Если платаны погибнут, она этого не переживет. Она представила себе двор без одного платана, а потом без второго. Невыносимо.

— Настоящий дом, — сказал он, любуясь фасадом. — Когда дом без подвала и чердака, это — не дом. Дача, возможно, но не дом.

Лили рассказывала ему, что дом красивый, но он даже и подумать не мог, что он еще и такой большой. Ему нравится. Есть в нем что-то загадочное. Он так и сказал: «Что-то загадочное».

Кэти признательна ему и смущена, этот грузный, тяжеловесный, неотесанный, грубый невежа способен на тонкие чувства. Вот уже во второй раз с тех пор, как она открыла ему ворота, он показывает, что во многом разбирается и многое чувствует, во второй раз он находит нужные слова, слова, которые ее трогают. Толкая входную дверь, она раскрывает все самое дорогое другу, который сможет оценить деревянную лестницу, обветшалые обои, увядшую краску и даже странные фаянсовые плиточки на кухне ядовито-зеленого и ослепительно-желтого цвета, на фоне которых все женщины ее семьи готовили обед, на фоне которых дети о чем-то задумывались с куском во рту, зеленая плиточка, желтая плиточка, а вот тут — две зеленые подряд. Зеленая плиточка должна была быть в сердцевине соцветия из желтых квадратиков, а желтая плиточка — в россыпи зеленых. Неразрешимая загадка, от которой клонит в сон.

Он говорит: «А для детей — это просто райское местечко». Как будто читает ее мысли и выражается ее же словами.

2

Такое детство психиатры называют райским. Все свое счастье Кэти относит к периоду детства. Это подтверждают и свидетели, она была счастливым ребенком, родители окружали — но не душили — ее заботой, также как и остальные многочисленные родственники, к которым она до сих пор, вероятно, привязана. Отучилась в школе — как все. Потом в институте. После диплома — конкурс работников соцсферы. Она сначала хотела стать медсестрой, потом учительницей, но прошла по конкурсу на должность госслужащего, и само все решилось в пользу карьеры в органах местного самоуправления. Главное преимущество госслужбы в том, что ей не придется уезжать ни из города, ни даже из своего квартала, как раз тогда ей перешел по наследству от бабушки и дедушки дом на побережье. Кэти никогда не сожалела о карьере, которую могла бы сделать, если бы захотела. До того, как ее бросил муж, ей, кажется, не часто приходилось держать удары судьбы, случались лишь привычные для обыденной жизни испытания.

Смерть бабушки, дедушки и недавняя скоропостижная кончина отца сказались на всей семье, но, в особенности, изменили поведение ее матери.

В таком приглаженном и счастливом мире, почти лишенном неприятностей, разрыв с первым и единственным мужчиной после восемнадцати лет совместной жизни оказался настоящей трагедией и привел, как говорят психиатры, к полному опустошению. Мир пациентки рухнул в одночасье, и последующие за расставанием месяцы она блуждала в руинах идеальной картинки своей жизни, не в силах перевернуть эту страницу. Стоит учесть, что расставание с мужем протекало на фоне крайне тяжелых обстоятельств, в период беременности.

Пока она ждала второго ребенка, муж ушел к Малу — коллеге из юридического отдела службы водоснабжения, она тоже от него беременна. Так Тони становится отцом двух мальчиков с разницей в возрасте в три месяца. Отягощающее, но немаловажное обстоятельство в данном случае — ребенок любовницы, который родился раньше, лишает Кэти своего рода привилегии. В заключении психиатр — дипломированный специалист в области тропической медицины, экстраполирует. Он отмечает, что в Африке в структуре полигамных связей сын, родившийся первым, играет референтную роль для остальных братьев. Возможно, этот пример определил отношение Кэти к сыну: он для нее — слабее и ущербнее ребенка соперницы. Она потеряла уверенность в себе. И погрузилась в состояние самоотрицания, которое усугубилось постоянным, паническим страхом за здоровье ребенка, на которого она переносит свои фантазмы о смерти.

Помимо латентной паранойи, которую можно если не простить, то хотя бы объяснить ввиду обстоятельств, психиатры констатировали у пациентки и некоторую степень психической ригидности. Чувство долга, доведенное до самоотречения, готовности к самопожертвованию компенсировалось чувством удовлетворения от проделанной работы и признания своих заслуг. Она восприимчива к оценке окружающих, которая непременно должна соответствовать реальной ее сущности. Кэти — обворожительное дитя, примерная ученица, любящая жена, заботливая мать. На работе она без труда прошла все ступени карьерной лестницы госслужащего, и является начальником отдела. Отсюда можно сделать вывод об образцовой истории жизни.

Психиатры также установят, что она привязана к материальному, в особенности к дому на побережье — идеальное место для убежища — и ко всем предметам, которые в нем находятся. Она не хочет, чтобы их разбрасывали и даже трогали. Каждая комната имеет свое предназначение, и она его сохранила с помощью давнишней обстановки, безделушек на мебели и картин на стенах. Она не захотела, чтобы Тони поставил проигрыватель в гостиной, и если уж быть телевизору, то только тому, который еще бабушка с дедушкой купили. Со дня их смерти, здесь ничего не изменилось. Тони пришлось временно складировать вещи, компьютер, принтер, все свое добро в беседку, точнее, в пристройку в саду, вместе со снаряжением для подводной охоты и рыбалки на крупную рыбу, рядом с едва ли допустимой грудой спортивного хлама.

Тони шутил: «Я будто в доме покойников живу, а не у себя. У меня даже комнаты своей нет, в спальню к Кэти мне разрешено приходить только, если не буду скрипеть на лестнице, а то еще призраки вдруг проснутся». Он жаловался: «Я — король кондиционеров, я установил их всем соседям, а у себя в доме — летом закрываю ставни, зимой — включаю котел. Вот так и живем».

Он также утверждает, и это не пустые слова, на то указывают свидетели, что Кэти ничего никогда не выбрасывала, все хранила, и все восемнадцать лет держала в шкафу одежду дедушки и бабушки. Поскольку речи об установке хотя бы еще одного шкафа и быть не могло, они жили в большом доме, но с хронической нехваткой места. — «Короче говоря, — потешался Тони, — порядок в моих вещах был только тогда, когда они оказывались в корзине с грязным бельем или в стиральной машине. Стоило только что-нибудь постирать, как тот час оно перебрасывалось из комнаты в комнату, и свободного места не оставалось вообще. Свои рубашки, например, я чаще находил на гладильной доске, чем в ящике комода. И ничего лучше «очень организованная Кэти» не придумала, чем складировать в отдельной комнате, так называемой «бельевой», чистые вещи вместе с грязными. В общем, единственное, что было у нас общего в этом доме — это, собственно, бельевая!»

3

— Где ребенок? — спрашивает Джефф.

Кэти указывает рукой на лестницу. Он хочет на него посмотреть. Оба тихонько поднимаются наверх. Она открывает дверь бельевой, там есть стиральная машина, сушилка, гладильная доска с утюгом. В кресле — груда чистого белья. В корзине — головкой вниз на сложенной вдвое белой простынке лежит малыш.

— Такой маленький! — умиляется Джефф.

— Плохо растет, не может догнать сверстников, — расстроено говорит Кэти.

— Не нужно класть его на живот, — предупреждает Джефф. — Ты никогда не слышала о внезапной младенческой смерти?

Своего первенца она всегда так клала, ей акушерка показывала.

— Но с тех пор многое изменилось, — возражает Джефф. — Это неправильное положение, частая причина смерти новорожденных.

Кэти кажется, что она — плохая мать. Там же, в прачечной она представляет своего ребенка мертвым. Она закрывает глаза. Ей жутко.

— Мальчик? — спрашивает Джефф.

Кэти кивает.

— И зовут его?

Кэти молчит. Вспоминает.

— Камиль.

— Мальчика-то?! — удивляется Джефф.

— Камиль-Анжело, — уточняет Кэти.

Его собирались назвать Анжело, просто, Анжело. Тони давно хотел второго ребенка. Если бы это зависело только от него, то Анжело родился бы сразу после Оливье. Но всегда находилась уважительная причина повременить с беременностью, которая для обоих была желанной, но для которой она никак не могла подобрать нужный момент — конкурс госслужащих, обустройство нового дома, его новая работа в фирме по установке кондиционеров, сердечный приступ ее отца. Но возраст поджимает — в тридцать восемь лет следовало, наконец, решиться…

— Почему? — спросила судья. — Вы тогда могли сделать амниоцентез?

Адвокат пришел в удивление. Он не понимал, почему судья прервала рассказ Кэти. Почему вмешалась, хотя должна была оставаться беспристрастной. Он насторожился. Первый признак враждебности? Пока еще не осуждает обоснованно, но есть след, тень ревности. Потаенное желание материнства? Судья ставила себя на место обвиняемой, восстанавливала картину преступления не в ее пользу.

— Амниоцентез действительно был проведен, — ответил адвокат вместо своей подзащитной, — что не предполагает намерения сделать аборт.

— Но и не исключает обратного. Это — лучший способ подготовки…

И они начали препираться, вопрос-ответ, как не должны были здесь, в этом зале, не обращая внимания на Кэти. А та продолжила, будто не осознавая, что было брошено на чашу весов.

… ее опередила другая, соперница, которая в той же клинике родила мальчика на три месяца раньше. Анжело — не ее сын, а Малу. Своего она теперь не знала, как назвать. И вот она стоит в клинике, перед инкубатором, а в голове — пусто. В инкубаторе лежит Анжело, но не она его так назвала. Он — сын Тони, но не ее Анжело, он не может им быть. Ее мать придумала имя «Камиль», с мягким знаком, как бы в утешение, имя, выбранное на ходу, потому что нужно было регистрировать ребенка.

— Красиво, — уверяла она. — Ты не согласна?

Но это даже не вопрос.

— Да, красиво. Но Камиля у нее никогда и в мыслях не было, а об Анжело она думает уже много лет.

В свидетельстве о рождении написано, что мама зарегистрировала ребенка под именем Камиль (незнакомец) — Анжело (Второй), Анри (как его дедушка). Для нее — просто «ребенок».

Вдруг пробегает тень сомнения.

— Но Камиль — это же девичье имя!

— Девичье!

Мама об этом даже не подумала. Для нее Камиль — это мужское имя. Ей решать: то или другое.

— «То или другое», как она могла! Именно по ее вине, ребенок так и будет всю свою жизнь «тем или другим».

Тогда Кэти говорит: «Камиль — (прочерк) — Анжело». То, чего она так хотела избежать, как раз и происходит. Для всех окружающих есть два Анжело: «другой» и ее, незаконный и законный, но вопреки тому, что ему были должны, именно так «ему были должны» — торжествует незаконный. Он родился весом 3 килограмма 650 граммов, а ее ребенок — 2 килограмма 400 граммов. Еще с рождения «другому» надевали вещи трехмесячного, он — сильнее, и еще больше кичится своим старшинством. «Другой» уже, наверняка, сидит, а ее ребенок — весь хрустальный, хрупкий, если не сказать, дефективный, а тут еще и внезапная младенческая смерть кружит над ним, он — самый настоящий младенец, особенно, по сравнению с «другим», которого мама уже одевает как взрослого, у которого уже есть зубы, красная машинка и неутолимая жажда жить. В народе говорят, что дети, рожденные от любви, сильнее и жизнеспособнее других.

Кэти убеждена, что ее малыш еще в животе перестал развиваться, когда она узнала о существовании той, и обо всем, что было связано с изменой мужа, его уходом и переездом к сожительнице. В самом начале она даже радовалась беременности Малу. Они были одного возраста, вместе учились, вместе и работали. Но когда Анжело — незаконный родился, ее живот вдруг сжался, и ребенок начал задыхаться внутри. Нужно было, чтобы весь мир отвернулся от Малу, и наставил Тони на путь истинный. Нужно было, чтобы Анжело не назвали Анжело. Но оказалось все наоборот. Незаконная пара была принята обществом, а измена Тони — обоснована не только привлекательной внешностью Малу, но и закоренелыми недостатками Кэти, о наличии которых она даже не подозревала. Все вокруг ехидно сообщали ей о том, как рос Анжело — постыдный плод любви, созревавший на радость счастливым родителям. Он будто высасывал жизненные силы из ее ребенка, как у близнецов, один развивается за счет другого. Ей даже иногда казалось, что Анжело пил кровь Камиля-Анжело.

Джефф берет младенца на руки. Кэти видит его лапищи и своего крошечного ребенка. Ей страшно. Но Джефф кладет его на спину, поворачивает головку на бок и заворачивает в пеленку, чтобы тот не скатился. Лили права, он обожает детей. Он только что спас ее ребенка.

4

В заключении экспертов, которое лежит на столе у судьи, психиатры подчеркивают, что Кэти так или иначе видит вокруг себя только несправедливость и слабодушие. Но особенно она винит мать, отношения с которой прежде были просто безоблачными. Вот такая мать, которую раздражает, что она — дочь «не может взять себя в руки»: мать заставляет ее «встряхнуться», а она тем временем все глубже впадает в маразм. Кэти нужно было, чтобы мать говорила о происходящем как о стихийном бедствии, у нее у самой такое ощущение, а не заставляла ее бороться. Бороться с чем? С разрушениями после бури, выкорчеванными деревьями, повисшими на крышах домов мачтами кораблей? Ей нужно было, чтобы мать и дети просто исчезли вместе с ней в этом вихре, чтобы никто не выжил после катастрофы. Похоже, именно этого ни все эти люди, ни собственная мать не хотели понять: для них сход страшной лавины с глыбами льда, снега, кусками грязи — это всего лишь развод, как у всех, «как у каждой третьей пары в Париже и каждой пятой — в глубинке». Их всех это касалось, непоправимо расшатывало их картину мира.

Мать для себя решила, что ничего особенного не случилось. Она использовала выражение: «Жаль, конечно», которое Кэти казалось смехотворно ничтожным. Мать считала, что жизнь продолжается, и она не вынесет, если ее дочь похоронит себя, в тридцать восемь лет, заживо, в лучшие-то годы. Она говорила дочери, давно повзрослевшей, то же самое, что могла бы сказать подростку, что несчастная любовь проходит, и чем быстрее она пройдет, тем меньше времени мы потеряем.

Кэти объяснила психиатрам, до какой степени ее удивила примитивность матери, и ее начинания тоже. Взять хотя бы зацикленность пациентки на выборе имени. Мать дала ребенку первое попавшееся имя, даже не задумавшись о последствиях, а ведь сама Кэти годами лелеяла имя «Анжело», вынашивала его буква к букве, примерялась к нему, узнавала, когда оно мелькало изредка вблизи. «Анжело» родился в мыслях Кэти намного раньше, чем вырос в животе, а когда она захотела произвести его на свет, его украли.