Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Политический детектив
Показать все книги автора:
 

«Бессмертный город», Пьер Реми

Часть первая

Посвящается Софи, в память о Пьере Касте и Альфаме

Глава I

Когда Жюльен Винер получил пришедшее на домашний адрес письмо на бланке премьер-министра, первой его мыслью было, что это шутка. С тех пор как он удалился от коридоров власти или, скорее, с тех пор как извилистые тропки государственной службы пролегли мимо него, утекло слишком много воды, чтобы он мог вообразить, будто сильные мира сего по каким-то неведомым причинам прибегнут к нему. Еще более странным было то, что на письме стояла гербовая печать канцелярии председателя совета министров, а не министерства, к которому он все еще принадлежал.

Было позднее утро, час, когда он, чиновник без должности, вынырнул наконец из ночи, короткой и длинной одновременно; короткой — поскольку он поздно лег после вечера в компании друзей, где было мало выпито, но много говорено, и длинной — так как, несмотря ни на что, было десять утра и его друзья, а тем более бывшие коллеги уже давно сидели за рабочими столами или рисовали в своих мастерских, занимаясь этими важными делами, которым, как правило, предаются самые легкомысленные люди, считающие себя чуть ли не бездельниками. Жюльен Винер выронил из рук аккуратно сложенное вчетверо письмо. На этом большом листе бумаги стояла четко выведенная фиолетовыми чернилами подпись одного из тех, кого он раньше знавал, с кем даже дружил, но кто своим непомерным честолюбием и мелкими подлостями давно уже сделался ему чужим. Было слишком невероятно, чтобы Депен, с которым они не виделись четыре года, взялся за перо и назначил ему встречу, дав понять, что речь идет о важном назначении на престижное место.

Жюльен Винер решил наконец, что невероятное — это менее всего вероятное, и отбросил появившуюся было мысль тут же позвонить в секретариат премьера и удостовериться в подлинности послания. Он просмотрел остальную корреспонденцию, которую горничная-португалка принесла ему на подносе Earl Grey[?] вместе с ломтиками теплой булки, затем встал и направился в ванную; когда-то он подолгу нежился по утрам в горячей воде, расслабляясь и прогоняя сонливость, но с приближением пятидесятилетия, признаков или, как говорят еще, предвестников которого он, однако, совершенно не ощущал, он полюбил контрастный душ — сначала обжигающий, потом понемногу доходящий до ледяного: такой взбадривал лучше, чем самый крепкий кофе. Обойденный вниманием начальства, которое, казалось, решило надолго оставить его в нынешнем состоянии, он устроил свою жизнь так, что она была чуть ли не жизнью счастливого пенсионера: читал все, что накопилось за годы, и путешествовал, насколько позволяло до сих пор получаемое скудное жалованье. Вечерами прилежно навещал друзей, в большинстве своем моложе его, — они помогали ему забыть превратности карьеры, приведшей к тому, что в сорок восемь лет он стал забытым всеми чиновником.

С новыми приятелями, да и со старыми, с которыми он вновь свел дружбу, Жюльен почти никогда не обсуждал своих дел. Он любил живопись старых мастеров, малоизвестные тексты знаменитых писателей и знаменитые книги малоизвестных писателей; вот об этих книгах и полотнах он и говорил вечера напролет. Молодых дам и девушек забавляла легкость, с которой он рассуждал об искусстве, а женщины развлекали его. Времена, когда лет в двадцать пять — тридцать он был способен задумать и написать эссе, статью о полотнах, которые обожал, вероятно, остались позади, и все же долгими днями вынужденного безделья Винер порой думал, что мог бы вернуться к былым замыслам, за которые так никогда по-настоящему и не взялся.

Этот лелеемый им без особой уверенности план состоял в том, чтобы создать свой собственный воображаемый музей, в котором его излюбленные произведения — «Саломея» Филиппо Липпи[?] из Прадо, «Юдифь» Орацио Джентилески[?] или юноша в черном Лоренцо Лотто[?] из Венецианской галереи академии — завели бы меж собой разговор о жизни, любви и смерти. Став, таким образом, литературными персонажами, Саломея, Юдифь, юноша в черном и многие другие герои завязали бы некую интригу, которая представлялась Жюльену фантастической, в духе Борхеса с примесью Гофмана. Но по натуре Жюльен был дилетантом и слабовольной личностью. Поиграть с замыслом было, конечно, приятно, но у него всегда находилась тысяча неубедительных даже для него причин, чтобы отложить момент, когда нужно сесть за стол и исполнить задуманное.

На самом деле Жюльен Винер не сумел примириться с неудавшейся после первых многообещающих шагов карьерой. И с тех пор, несмотря на то что кое-кому сегодня нравилось утверждать, будто дела были для него всего лишь времяпрепровождением, он испытывал известную горечь. Особенно тосковал он о временах, когда из окон отделанного панелями кабинета в VII округе он созерцал, как парочки диких уток устраиваются весной на житье в огромном парке с озером, к которому вела терраса особняка эпохи Просвещения, где некоторое время находилось место его службы в соответствии с волей начальства, обладающего порой недурным вкусом. Другой занял его место, столь преданная ему секретарша стала предана другому, а шофер с военной выправкой забыл о его существовании. Он вышучивал все это со своими друзьями, но те-то знали, что он перестал быть счастливым.

 

На следующий день Жюльен Винер все же наведался в кабинет этого Депена, чье письмо его так озадачило. Жан Луи Депен принадлежал к самым высокопоставленным чиновникам; неразборчивый в средствах уже тогда, когда приходилось биться за каждый шажок вперед, он затем с тем большей легкостью поднялся но ступеням иерархической лестницы и в один прекрасный день оказался на вершине пирамиды, тщательно очищенной от всех лишних и всего лишнего. Ускорение, которое он при этом продемонстрировал, привлекло внимание личного помощника нового хозяина. Депену пришлось покинуть кабинет, обшитый почти такими же панелями, как и тот, из которого попросили Жюльена Винера. Но если Жюльен всего лишь переселился к себе в квартиру на улице Жакоб, поближе к друзьям и книгам, то ловкач Депен в нелегкой борьбе отвоевал престижную клетушку под самой крышей другого особняка в Сен-Жерменском предместье, где ему стало казаться, и не без оснований, что он бдит там во имя спасения государства. Тем, кто знал его получше, было известно, что в действительности его функции были более чем двусмысленными, поскольку доходили до него лишь наиболее деликатные из государственных дел, то бишь личные секреты его единственного хозяина, и он с прямо-таки сокрушительной тактичностью распутывал их тончайшие нити.

И все же Жюльен Винер не представлял себе до конца всего, почти абсолютного веса этого образцового чиновника. Когда придворник с серебряной цепью на груди ввел его в небольшую приемную, где у министров начинали стучать сердца и где летели головы, ему показалось, что он всего лишь наносит визит старому приятелю, который внезапно вспомнил о нем. По наивности Жюльен решил, что его бывший почти друг заметил, в какую опалу он угодил, и великодушно протягивает ему руку помощи. Обращение на «ты», теплый прием, оказанный ему с порога Депеном — тот горячо пожал ему руку и указал на уютное кресло, тогда как сам уселся на неудобном стуле, — утвердило его в этом мнении. Несколькими годами моложе его, Депен когда-то входил в компанию друзей, вместе проводивших лето на Лазурном берегу. Жюльен припомнил, как увел однажды у своего юного товарища (они учились в одной школе) девушку, которую тот привез с собой из Парижа; он подумал, что вот на таких-то воспоминаниях и зиждется подлинная дружба, и то, как Депен тут же со смехом напомнил ему про этот случай, подтвердило его догадки.

После нескольких банальных фраз: о подружке хозяйке виллы, о девушке, которую они даже не оспаривали друг у друга, и судьбе, что вновь свела их, — Депен приступил к сути дела. Для этого он пересел с неудобного стула за свой стол; Жюльен едва ли заметил, что сидит гораздо ниже собеседника и вынужден слегка приподниматься на своем сиденье, иначе ему ничего не будет видно, кроме разделяющего их стола в стиле ампир.

— Сам патрон поручил мне вызвать тебя, — начал высокий чин.

Для поколений людей, на протяжении сорока лет сменявших друг друга возле премьер-министра, слово «патрон» было чем-то большим: ключевым словом любовного лексикона. Депен тут же запнулся, явно с целью дать собеседнику время выразить сперва удивление, а затем признательность. Жюльен Винер не выразил ни того, ни другого. Он и пришел-то на эту встречу только потому, что не мог уклониться, однако состояние ничегонеделанья, в котором он пребывал, его настолько устраивало и превратилось в способ существования, что он стал страшиться всего непрошеного, что могло увести его с этого пути, то есть любой возможности получить назначение, каким бы оно ни было, и попасть в систему. Поэтому, когда Депен объявил, что премьер-министр соизволил подумать о Жюльене, Винер почувствовал скорее, как сжалось его сердце — что там еще на него свалится? — нежели благодарность, которой ожидал от него тот, кто сделался евангелистом, передающим простым смертным божественное послание.

Удивленный отсутствием реакции, Депен тем не менее продолжал:

— Некоторые из нас того же мнения: последние годы с тобой обходились не лучшим образом. Сегодня мы хотим поправить это.

Далее он пояснил, о чем речь, приведя Жюльена в полное замешательство. По причинам, касающимся как судеб Европы, так и равновесия между Востоком и Западом, а также согласно воле премьера вновь утвердить присутствие Франции в регионе, где оно стало настолько естественным, что о поддержании и сохранении его забыли и думать, а также в силу того, что культура, равно как экономика и торговля, стала одним из коньков той роли, которая выпала Франции за рубежом, и, наконец, имея в лице Жюльена Винера как высокообразованного человека, так и тонкого дипломата, глава правительства принял решение вновь учредить закрытое несколько лет назад консульство и на пост консула назначить его, Жюльена Винера.

— Согласись, блестящая идея! И на сей раз патрон не ошибся, назначение в Н. подойдет тебе как нельзя лучше!

Депен говорил не в сослагательном наклонении, а в будущем времени изъявительного. Идеи премьер-министра само собой были блестящими, но одновременно являлись приказами для тех, кого касались. Жюльен понял это именно так. Он опустил голову, но в одном смысле был теперь спокоен. Больше всего он боялся насильственного прикомандирования к одной из служб, которые слишком хорошо изучил: длинные зеленоватые коридоры, темные приемные и крошечный рабочий кабинет со спертым воздухом, весьма напоминающий ящик, в который он мог и без того в любую минуту сыграть. Назначение же в Н. было для него такой неожиданностью, что он был не в состоянии оценить ни значения его, ни тем более житейских последствий, которые оно могло бы иметь для него; он воспринял его лишь как внезапную, нежданную-негаданную ссылку в один из тех четырех-пяти городов, где вот уже несколько столетий творилась культурная, музыкальная, эстетическая история Европы.

— Жить в Н.! Ты отдаешь себе отчет, как тебе повезло? — продолжал между тем Депен. — Кто из нас не мечтал об этом?

Даже искушенный в дипломатической лжи — пружине великих начинаний — Депен и тот был на сей раз искренен, и Жюльен это почувствовал. И впрямь, кого, имеющего хоть какое-то отношение к искусству и культуре, не прельстила бы перспектива более или менее продолжительного пребывания в Н. в условиях, которым можно лишь позавидовать.

Жюльен знал Н., так как провел там лет двадцать назад счастливейшую в жизни неделю, и сохранил о нем воспоминание чарующей красоты. Расположенный в центре того, что некогда именовалось Центральной Империей, и в то же время в силу своего южного положения открытый итальянскому влиянию, городок этот в начале века был одним из непременных пунктов свадебных путешествий, а всегда существовавшие там колонии иностранцев продолжали поддерживать легенду о нем. Многочисленные шедевры, поделенные местным гением между церквами, музеями, дворцами и особняками, превращали поездку в Н. в паломничество, не менее потрясающее сердце и рассудок, чем путешествие во Флоренцию или Венецию. Но если Венеция и Флоренция, подобно Риму или Вене, являются столь великолепными и привлекательными городами, что побывавший там однажды непременно мечтает вернуться, то Жюльену никогда не приходило в голову возвратиться в Н.

Осознав внезапно всю никчемность своей жизни в Париже и не заглядывая в будущее, он проникся предложением своего младшего сотоварища, ставшего одним из его начальников. Еще сильнее вытянувшись на кончике своего кресла — поскольку Депен откинулся на спинку сиденья, раскуривая приличествующую его положению сигару, — Жюльен пылко поблагодарил его. Но ближайший советник премьер-министра был, кроме всего прочего, человеком весьма занятым, поэтому он прервал излияния Жюльена и снабдил его некоторыми необходимыми сведениями.

Консульство в Н. некогда было одним из лакомых кусков для дипломатов. Там прошло школу изрядное число высокопоставленных чиновников, блиставших за тем на небосклоне Кэ д’Орсе[?]. Там же было последнее служебное пристанище для полномочных министров, имеющих заслуги, но дилетантов; перед выходом на пенсию их отправляли туда пообтесаться в обществе, к которому все они — от Лондона до Вены и от Мадри да до Рима — принадлежали на протяжении всей ю карьеры. Затем времена изменились. Центр тяжести в Европе переместился и из Н. в силу политических и экономических причин также подвинулся к северу страны. Стала набирать силу прекрасная, не менее древняя метрополия П., в ста километрах от Н. Пятнадцатью годами раньше туда переместилась как резиденция консула Франции, так и другие консульские представительства. Что же до великолепного дворца в стиле Возрождения в Н., полтораста лет олицетворявшего собой одну из вершин образа Франции за рубежом, он так и остался собственностью французского правительства, но за исключением бельэтажа, отведенного под архивы, сдавался внаем частным лицам и даже одному американскому университету, снимавшему его для проживания и научных изысканий своих студентов. Значит, речь шла о новом открытии консульства в этом замечательном здании.

За те несколько минут, в течение которых длился этот сухой и четкий монолог, Жюльен не раскрыл рта. Может быть, ему даже хотелось, чтобы Депен не дал ему такой возможности. Новоиспеченный консул Франции в Н. был слишком ошеломлен тем, что с ним произошло, чтобы выдавить из себя хоть слово.

— Это место просто создано для тебя! — повторил Депен, откидываясь на спинку кресла и давая понять, что беседа окончена. — Тебе остается лишь дождаться, пока будет подписан приказ о назначении, и в следующий раз мы увидимся уже в твоих новых владениях!

С напускным отчаянием Депен указал на беспорядок, царивший в крошечной мансарде, которой он очень гордился, — она была завалена досье, каждое из которых содержало, может быть, частицу государственного могущества.

— Уверяю тебя, ты будешь гораздо лучше устроен там, чем я в своей конуре!

И, уже закрывая за Жюльеном дверь, он бросил фразу, окончательно сбившую того с толку:

— Возможно, через несколько дней патрон захочет повидать тебя; постарайся не исчезать из Парижа!

Был конец осени. Многие деревья еще не расстались с листвой; Жюльен шел пешком по залитому рыжим солнцем бульвару Сен-Жермен к улице Жакоб; один вопрос не давал ему покоя: почему, черт побери, глава правительства хочет лично познакомиться с чиновником, который возвращается в строй простым консулом в городе-музее?

Когда он тем же вечером рассказал друзьям о встрече, они поздравили его с удачей и почти убедили в том, что назначение консулом для него, которого того гляди упрятали бы послом в Лисабон или Вену, — настоящая удача. И потом, жить в Н.! Ты представляешь, что тебе преподносят на блюдечке с голубой каемочкой? — воскликнул Пьер Антуан Лентрен, его лучший друг.

Жюли, жена Пьера Антуана, была красавицей; Жак Паллас, обедавший в этот вечер с ними, был в ударе как никогда; чета итальянцев, только что открывших картинную галерею во Флоренции, заговорила об Андреа и Соне, владельцах галереи в Н.; Жюльен подметил, что Сандрина, дочь Пьера Антуана, уже перестала быть маленькой девочкой и иронично улыбается; он вернулся домой, считая себя счастливчиком.

Часть ночи он провел в поисках — он искал в своей домашней библиотеке, которая разрослась так, что в ней ничего нельзя было уже найти, старые издания об Н. и о тех, кто там когда-либо жил. Он уже мечтал об этом герметично закрытом и полном тайн мирке, что как по волшебству откроется для него. Все там будет нетронутая и благородная красота.

 

Дальше все закрутилось очень быстро. Осень завершилась страшной непогодой, начало зимы было суровым как никогда. Накануне Рождества, когда Жюльен собрался все же навестить друзей в Провансе, ему позвонили из секретариата совета министров, он уж и ждать перестал; ему было назначено на вторую половину того же дня.

Принявший его старец показался ему выше и утомленней, чем на фотографиях и по телевизору. Небольшой кабинет был обставлен при одном из его предшественников мебелью, уже вышедшей из моды, но в свое время служившей примером того, что называлось современным французским дизайном; хозяин его сделал движение, словно вставая навстречу посетителю, но на самом деле не встал. Худое лицо было изборождено длинными вертикальными морщинами, еще более удлинявшими его; чрезмерно тонкие губы слегка растянулись в подобии улыбки.

— Счастлив видеть вас, господин консул, — проговорил он тоном, в котором Жюльену почудилась ирония.

Слегка смутившись, новоиспеченный консул стоя произнес несколько банальных фраз, после чего величественный старец предложил ему устраиваться рядом с ним. Вокруг в больших, темного дерева книжных шкафах несли почетный караул шеренги книг в богатых переплетах. Жюльену было известно, что государственный муж их все прочел, иные даже снабдил пометками. Он же подготовил некогда к изданию труды Плотина[?], Макиавелли. Жюльену подумалось, что между ним и этим состарившимся на службе политиком существовало, может быть, сродство, о котором он никогда не узнает. Он пожалел об этом, как жалеют, когда друг прошел мимо, не заметив вас.

— Знаете, я вам завидую, — продолжал тот, кто учился у Алена[?], был знаком с Брианом[?] и дружил с Валери[?], — в Н. прошли несколько счастливейших минут моей жизни, и я хотел бы, подобно вам, пожить там.

Старец вспомнил друзей по Н., из которых в живых не осталось уже никого. Среди них был поэт — гордость литературы родного края, герой Сопротивления, чьим именем была названа одна из городских площадей; скульптор, прославившийся огромными мраморными глыбами, которые устанавливались в парках вокруг вилл на холмах, а также одна молодая женщина, по словам патрона, божественно игравшая на скрипке, — смерть не пощадила и ее.

— Видите, все мои тамошние друзья отошли в мир иной, может, поэтому у меня их так много! — проговорил он, засмеявшись.

Смех его не был грустным, но Жюльен подумал, что старик, сидящий рядом с ним на диване, обтянутом белой кожей, и вправду очень стар. Все с тем же веселым, чуть ли не радостным видом перебрав в памяти еще несколько имен умерших друзей — писателей, философов, — он провел рукой по лбу, как бы стирая с него нечто гнетущее — жест этот благодаря телевидению был хорошо знаком, — а затем посерьезнел.

— Миссия, которую я вам поручаю, чрезвычайно деликатного свойства, вы сами в том убедитесь на месте. Множество дружеских нитей связывает Н. с Францией, и по тем причинам, которые назвал вам Депен, я придаю исключительную важность упрочению этих связей и этой дружбы.

Депен говорил лишь о культуре и равновесии в Европе, да и то в очень туманных выражениях; Жюльен надеялся, что его собеседник пояснит свою мысль, но тот ограничился повторением уже сказанного, только в еще более обобщенном виде. Однако во время разговора он не переставал разглядывать Жюльена с вниманием, казавшимся несоразмерным с банальностью произносимых слов. Вскоре Жюльен ощутил некоторую неловкость.

— Вы убедитесь, — продолжал старый политик, — Н. — непростой город, не похожий ни на один другой. И хотя Австрия, Италия, Франция и пытались по очереди оставить на нем свою печать, его собственный гений сумел так возвыситься над ничтожными притязаниями мимолетных визитеров, что даже отчасти присвоил их себе: Иосиф II, равно как Бонапарт, затем Наполеон, Гарибальди или Кавур[?] — эти имена звучат в названиях улиц города наравне с именами его великих граждан. Впрочем, я подозреваю, что те, кто решил дать имя завоевателя одному из проспектов города, хотели показать, что завоеватель не только не оккупировал и не разграбил его, а напротив, сам был завоеван городом, подобно тому как был им околдован я.