Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детективы: прочее
Показать все книги автора: ,
 

«Я побывала на том свете», Пьер-Луи Буало и др.

Мы бы хотели, чтобы читатели присылали нам описания тех видений, свидетелями которых они стали непосредственно перед смертью и которые смогли бы нам пригодиться в наших дальнейших исследованиях.

Доктор Озис и доктор Хоралъдсон

Описание

Я бы никогда не отважилась составить это длинное (слишком длинное) описание, если бы вышеуказанные строчки случайно не попались мне на глаза. Но случайность ли это?.. Как бы то ни было, прежде чем приступить непосредственно к описанию, я должна немного рассказать о себе, чтобы показать, по мере возможности, что я никогда не переставала спрашивать себя, сомневаться, искать разумные объяснения фактам, таковыми не являющимся. Должна еще добавить, что этими фактами я не делилась ни с кем, даже со своей матерью, до такой степени они кажутся на первый взгляд невероятными.

И наконец я должна признаться, что совершенно не умею излагать свои мысли так, как делают это писатели. Следует напомнить, что речь на этих страницах идет об описании, то есть это тот рассказ, который мне хотелось бы видеть столь же откровенным и строгим, как протоколы судебного процесса. Не по своей вине я пережила ужасные дни, а то и месяцы, и история моих чувств переплелась с событиями, о которых я сейчас поведаю. Постарайтесь понять первое, если вы хотите верно определить происхождение и значимость вторых.

Меня зовут Кристина Вошель, урожденная Роблен. Мне двадцать шесть лет, и я живу недалеко от вокзала Сен-Лазар, на улице Шатодан, где у моего мужа, филателиста по профессии, свой кабинет. Его мать — Женевьева Вошель — вдова и живет вместе с нами. Моя мать тоже вдова. Впрочем, все эти детали можно наверняка найти в каких-нибудь архивах. Поэтому нет необходимости заполонять мой рассказ бесполезными сведениями. Я буду сообщать их по мере надобности для ясности последующего повествования. Если какой-нибудь судебный следователь заинтересуется моим случаем, ему нужно будет просто раскрыть досье Вошель.

Последнее уточнение. Я постоянно слышала о себе, что очень красива. В Сорбонне, когда я готовила лиценциат по филологии, меня всегда преследовала толпа разгоряченных самцов, других слов я просто не нахожу. Это веселило меня, хотя по натуре я человек замкнутый и никогда не поощряла их. Чувственные волнения не моя стихия. В то же время я была жутко сентиментальной. Я ожидала большой любви, теперь-то я понимаю, что глупо говорить об этом, но я и была глупой, только и всего. Иногда я задумываюсь, возможна ли такая смесь литературной культуры и примитивной наивности? С равным интересом я читала «Гамлета» и кинороманы. В моей комнате друг против друга стояли фотографии Поля Валери и Гарри Купера. И подводя итог, скажу, что мне совершенно не хотелось работать и было ужасно скучно. Как могла я в таких условиях не согласиться на замужество?

Я была независима и ревностно оберегала свою свободу. Моя мать имела приличный доход. Поэтому я вижу лишь одно объяснение: то глубокое безразличие, с которым я встречала каждый новый день с чувством скуки и смирения. Я хорошо знала Бернара Вошеля. Мы с мамой потешались над этим старообразным молодым человеком, чопорным и услужливым. Каждый раз, когда он подчеркнуто вежливо обращался к моей матери, создавалось впечатление, что он намыливает руки. «До чего же он раздражает меня, — вздыхала мама. — Но все же он неплохой мальчик и вовсе не виноват, что плохо воспитан». И здесь я должна отметить, что его мать и моя, хоть и выказывали взаимные знаки внимания, не больно-то любили друг друга. Они были знакомы с детства, вместе учились, затем работали секретаршами на фирме Вошель и Роблен. И так как в жизни подобное случается не менее часто, чем в романах, секретарши превратились в жен: с одной стороны — Женевьева Вошель, с другой — Марта Роблен. Но Вошель, который был намного старше жены, имел от первого брака взрослого сына. И лучше сказать это сразу — когда мы поженились, Бернару было пятьдесят один год.

Мы абсолютно не подходили друг другу, но моя мать, занявшая после смерти отца кресло генерального директора фирмы Роблен и загруженная работой, мечтала меня «пристроить», как она выражалась, в то время как Женевьева Вошель — главный акционер фирмы — переживала, видя, как ее сын стареет, оставаясь холостяком. Поэтому Бернару вечно превозносили мои достоинства и наоборот. Бернар был довольно некрасивым, но работящим, богатым и еще Бог знает каким. И напрасно я уверяла мать, что торговля марками — не профессия.

— Это не столь уж важно, — замечала она. — У него прекрасный характер. Он одержим, это правда. Но он ласковый, добрый, услужливый и далеко не всегда был счастлив. Его отец всю жизнь бегал за юбками. Мать сбежала с каким-то американцем. К счастью, рядом была Женевьева. Благодаря ей до самой смерти Вошеля у него был семейный очаг. В конце концов, совершенно нормально, что теперь он хочет пожить, как все люди. К тому же он любит тебя.

— Это он тебе сказал?

— Нет. Такого он бы никогда себе не позволил. Женевьева призналась.

— Но ведь я-то его не люблю!

— Просто ты его плохо знаешь. А потом — любовь, любовь, у вас только и разговоров, что про любовь. Если бы ты была так же занята, как я, ты быстро бы поняла, что любовь изнашивается скорее, чем все остальное.

— Что остальное?

Она молчала, но я догадывалась. Для нее всем остальным был успех, власть и гордость от представления, что ты лучше других. Она была рождена для власти.

— А потом, — порой игриво добавляла она, — если с мужем становится скучно, ему наставляют рога.

И при этом громко смеялась, чтобы показать, что это всего лишь шутка. Ей нравилось иной раз шокировать окружающих крепким словцом, нарочитой грубостью, которую она считала мужской привилегией. Она знала, что за ее спиной рабочие забавлялись и перешептывались: «Вот это номер!» Я ненавидела ее манеры и если мало-помалу и свыклась с мыслью когда-нибудь стать госпожой Вошель, то лишь потому, что мне надоела домашняя атмосфера вечного возбуждения. У матери был очень красивый салон, но он постоянно был полон посетителями, этакими господами с кейсами, курящими сигары и пьющими виски, ожидавшими, когда же их примут, в то время как в секретарской комнате стрекотала пишущая машинка и трезвонил телефон. Говорила ли я, что картины, некогда купленные моим отцом по весьма внушительным ценам — он ничего не понимал в искусстве и его часто обманывали, — были заменены плакатами с изображениями катамаранов, тримаранов, одним словом, всех тех устройств для развлечения, которые создали в Антибе репутацию предприятий Роблена.

Должна признаться, что зрелище это было удивительное. Конечно, эти плавающие по воде пауки слегка кружили мне голову, все эти огромные конструкции, похожие на рыбин с открытой пастью, притягивали взгляд, навевая ощущение какой-то дикой поэзии. И когда я проходила через салон, который все больше и больше походил на зал ожидания, то всегда думала: «Неужели и я принадлежу фамилии Роблен? Ведь я так люблю тишину и покой!»

Это немаловажная деталь, а впрочем, в этом рассказе нет бесполезных деталей. Если бы у меня был дом, соответствующий моим желаниям, я бы даже не глянула на Бернара. А в нем мне нравилось — как бы это сказать? — та его часть, которую следовало бы назвать скрытой, тайной. Он был невысоким, худым, гибким. Всегда одет в черный бархат с более светлым галстуком-бабочкой. Передвигался он совершенно неслышно по толстому серому ковру своего обширного кабинета. Его пальцы постукивали по корешкам папок, и он осторожно показывал издали какую-нибудь марку, запечатанную в целлофан, так, будто посетитель был заразным. Он с почтением произносил: «„Радуга“ Кузинэ, коричневое и голубое, Мавритания. Стоит очень дорого. Я обещал ее одному знакомому хирургу. А вот еще одна, эта пока ничья. Республика Мали, зубчатая. Санта Мария, в черном, синем и красном оформлении, во всей своей красе».

Он говорил о марках не как торговец, а как художник, которого мысли о расставании со своими картинами приводили в отчаяние. Он все время потирал руки под пристальным взглядом своего кота, восседающего на столе. Этот кот, весь черный за исключением небольшого белого пятна на грудке, был вылитый Бернар, как если бы природа, слепив вначале человека, затем, смеха ради, вылепила из остатков этого маленького волнующего двойника.

Окна были постоянно завешаны тяжелыми шторами, и только люстра освещала комнату, в которой находилась пара кресел, расположенных вокруг стола подобно двум внимательным слушателям. Никаких пепельниц, лишь серый телефон, пинцеты, лупы да каталог. Приглушенный таким образом внешний мир входил сюда только под видом пестрых картинок, цена на которые произносилась исключительно шепотом. И клянусь, без преувеличений, Бернар Вошель был специалистом, сравнимым лишь с ювелирами, трясущимися над драгоценными камнями в Амстердаме, Лондоне, Нью-Йорке, но тогда я этого еще не понимала.

Мне он казался смешным с его привычкой вытирать дверные ручки, покидая свое убежище. В карманах у него был внушительный запас бумажных платков. Быстро и немного смущаясь, он протирал щеколду, затем комкал бумажку и бросал ее на потеху Принцу. А тот набрасывался на нее, кусал, гонялся за ней, подпрыгивая всеми четырьмя лапами. А иной раз он медленно приближался к смятой бумажке, выгнув спину, вытянув хвост и оскалив зубы, подобно убийце. Бернар говорил посетителям: «Он любит играть. А вы любите котов?» И чтобы сделать ему приятное, те отвечали «да». Я тоже сказала «да», но побаивалась Принца. Сидя на краешке стола и грациозно обвив лапы хвостом, он рассматривал меня с холодным безразличием, и поскольку я не опускала глаз, он медленно прикрывал веки, пока не оставалась лишь слегка различимая щелка, сквозь которую сочился ярко-зеленый взгляд.

Я была чужой. Он почувствовал еще раньше меня, что однажды этот дом станет моим. По просьбе Бернара я приходила сюда очень часто заниматься его перепиской под тем предлогом, что сам он терпеть не мог писать, а прежде всего затем, чтобы заманить меня к себе. И по какой-то незначительной причине он в один, прекрасный день уволил свою секретаршу. Ничем не занятая, подталкиваемая матерью, ободряемая — весьма ненавязчиво — госпожой Вошель, я приняла предложение Бернара, но с двумя условиями: я буду помогать ему на добровольных началах, поэтому ни о каком вознаграждении не может быть и речи, и второе — я буду приходящим посетителем, то есть могу быть свободна в любое время.

Он согласился на все. А я не заподозрила подвоха. Два раза в неделю, по вторникам и пятницам, я устраивалась за машинкой в маленькой комнатке, прилегающей к кабинету, и отпечатывала письма, записанные на диктофон. Иногда Бернар приглашал меня в свой кабинет и знакомил с каким-нибудь особенным клиентом, будто стараясь крепче привязать к своей работе, и я легко догадывалась, что он гордился мною, моей красотой (да простят мне такую нескромность), моей манерой одеваться — очень просто, но с врожденной элегантностью, которую я унаследовала от отца. Он позволял себе называть меня Кристиной в присутствии посетителей, слегка непринужденно и с некоторой двусмысленностью, что и явилось причиной нашей первой ссоры. Она вспыхнула сразу же после ухода Доминика.

— Но я же не могу всякий раз называть вас мадемуазель Роблен, — извинился он.

— В таком случае, — ответила я, — в присутствии посторонних не называйте меня вообще никак. Или же говорите: моя помощница.

Принц тихо слушал, изящно облизывая свою лапку, но мне показалось, что он приоткрыл один глаз, когда Бернар, который никогда ни о чем не догадывался, объявил: «Господин Доминик Делапьер».

У меня тоже не возникло никаких предчувствий. Конечно же Доминик был красив, молод, шикарно одет, с изысканными манерами, к тому же белокурыми волосами напоминал легендарных викингов. Он тоже коллекционировал марки, что казалось мне совершенно недостойным занятием для свободного человека. Не знаю, как это лучше объяснить. Бернар ведь тоже занимался марками, но он не тратил попусту время, вклеивая их в альбом. А Доминик — да; тот был увлеченным коллекционером и, должно быть, по вечерам сидел, склонившись над этими виньетками с лупой в руках, и подсчитывал количество зубчиков, а почему бы и нет? Я так хорошо представляла его за рулем «порше», а вместо этого он был поглощен занятием, достойным лишь стариков, и сдерживал дыхание, чтобы не дай Бог не попортить эти ценные картинки.

Я возвращалась в свою комнату разочарованная и раздраженная. И думаете почему? Глупцы говорят о любви с первого взгляда. Однако все знают, как ведут себя вирусы. Они проникают в клетку, медленно развиваются, хотя иногда и засыпают. Для них самое важное — это найти «землю обетованную» и покорить ее, стать ее властелином. И можно было предположить, что когда-нибудь вирус «Доминика» сожрет Кристину до самых костей, которыми бывают усыпаны пески пустынь.

И это бы неминуемо случилось. Но тем временем я вышла замуж за Бернара. «Тем временем» означает недели и даже месяцы, проведенные визави, бок о бок, месяцы разделенных эмоций, так как я с интересом следила за некоторыми особенно деликатными сделками и в конечном итоге сама трепетала, как болельщик на матче.

Был некий «Вьетнам» с надпечатками о тридцатилетием юбилее битвы Дьен Бьен Фу, зубчатый, многоцветный, с изображением Хо Ши Мина и его штаба, который принес нам немало беспокойств, но это дало мне возможность открыть в Бернаре такие качества, как терпение, хладнокровие, решимость, о которых я никогда и не подозревала. Чтобы отблагодарить, он пригласил меня на обед. А с чего мне было отказываться? И когда войдя однажды утром в свой кабинет, я обнаружила возле телефонного аппарата букет цветов, почему бы это могло мне не понравиться? Так изо дня в день я обманывала себя, говоря своей матери:

— Ну, ладно, он выигрывает при ближайшем знакомстве. Но я же никогда не смогу свыкнуться с его привычками. Ты можешь мне объяснить, зачем он постоянно все протирает? Даже после ухода своих лучших клиентов он вытирает все, к чему они прикасались.

— А когда вы бываете в ресторане?

— То же самое. Сначала он должен произвести свою маленькую уборку. И знаешь, что он мне как-то сказал? Что оставленные кем-либо следы вызывают в нем отвращение.

— Ну а ты?

— Я думаю, что, когда я ухожу домой, он обязательно протирает своими бумажными салфетками мой стол, печатную машинку и блокнот.

Маму это страшно веселило.

— Да он очарователен, твой Бернар. И на что только ты жалуешься? Не курит. Не пьет. Ни с кем не спит.

— Этого я не знаю. Я же не слежу за ним.

Мама прыснула.

— Вот было бы смеху, если бы он бегал за каждой юбкой со своей салфеточкой. Нет уж, дорогая, поверь мне, именно мелкие привычки спасают от больших страстей. Этот мальчик очень хорош. Будь с ним поласковее.

Что я и делала, сопротивляясь все слабее и слабее. Я ждала момента, когда он наклонится надо мной, поцелует и откроется наконец, так как чувствовала, что он все больше и больше влюбляется, и эта игра завладела моим вниманием, заполнив пустоту жизни. Не могу утверждать, была ли это любовь, и если уж говорить откровенно, я была, как большинство тех девушек, которые считают себя безнравственными и… Ну да хватит об этом. Не будем вдаваться в теории. Хочу только, чтобы стало ясно, что со стороны его матери я не чувствовала никакой, даже скрытой враждебности. Не знаю, о чем они говорили в мое отсутствие, но мне кажется, она поощряла его, будь то хотя бы лишь для того, чтобы соблюсти приличия, ибо таковые заменяли ему и мораль, и религию. А поскольку она часто бывала в свете и в отличие от моей матери принимала у себя, то, естественно, опасалась сплетен. Одним словом, наполовину согласная, я была что называется «наживкой».

Здесь я должна заметить, что Бернар не мог довольствоваться согласием матери, ему было важно и мнение Принца. Посему я решилась на первый шаг, который заключался в почесывании кота за ушками и щекотании подбородка. Тот не противился, но и не урчал от удовольствия. Он лишь смотрел на своего хозяина и как бы говорил: «Это все, что я могу для тебя сделать. Если бы еще ее лак для ногтей поменьше вонял!» Он зевал, издавал какой-то душераздирающий заячий писк и спрыгивал на пол. Бернар улыбался.

— Вы уж простите его, — сказал он мне. — Мы с ним старые холостяки.

И уже серьезнее:

— Но что касается меня, то все зависит только от вас.

Так он сделал мне предложение.

Я даже сразу и не поняла. Тогда он достал из кармана маленькую коробочку, открыл ее подрагивающими руками и показал мне кольцо, сверкавшее, как уголек.

— Это вам, — выдавил он.

Бернар не решался надеть его мне. И я сама, с какой-то внезапной жадностью, надела кольцо на безымянный палец, и мы замерли друг против друга.

— Вы согласны? — наконец спросил он.

Он притянул меня к себе, но его первый поцелуй не удался, поскольку мы столкнулись носами. «Ох, простите!» — выдавил он, отпуская меня. Это нас и спасло. Мы расхохотались.

Именно в этот момент я полюбила его… За этакую неловкость, застенчивость, щедрость, да просто за то, что это был он, и он начинал мне нравиться. Я взяла на себя инициативу, обвила руками его шею, вытянув левую ладонь таким образом, чтобы был виден рубин, сверкавший миллионами огней, будто цветок в окружении лепестков из бриллиантов. Из нас двоих слабой стороной оказался Бернар, и, отстраняясь от меня, он со смущением сказал:

— Простите меня, Кристина: у меня нет опыта.

Ну, мне-то было известно, что опыта по части женщин и ласк у него не было! Он с восхищением смотрел на меня.

— Я так счастлив, — сказал он. — Пойду сообщу маме.

Нет необходимости описывать нашу помолвку. Хочу лишь сказать, что мадам Вошель только покачала головой, увидев мое кольцо, а моя мать, чуть позже, воскликнула, приблизив драгоценность к глазам: «Семь или восемь миллионов. Уж я-то знаю!»

Дни шли своим чередом, только теперь я почти каждый день обедала с Бернаром в ресторанчике недалеко от вокзала Сен-Лазар. Здесь я ближе узнавала его и просто свыкалась с ним. Виски Бернара лысели, а когда он улыбался, от глаз расползалась тонкая сеть морщин. Волосы темные, щетина, казалось, игнорировала бритву и делала щеки буквально синими. Принимаясь за работу, он водружал на нос очки, а другие, которыми приходилось пользоваться, чтобы смотреть вдаль, покоились в это время в кармане. Однажды, помешивая сахар в чашке с кофе и сложив остатки от булочки в пакетик для Принца, он вдруг заметил:

— Я кажусь вам старым, не так ли?

— Вовсе нет, — возразила я, смутившись. И чтобы скрыть смущение, добавила: — Послушайте, Бернар, может, перейдем на «ты»?

Он густо покраснел, лихорадочно схватил мою руку, лежавшую на столе, и я поняла, что он неверно истолковал мои намерения. Для него обращение на «ты» было как бы предстоящим таинством женитьбы. И хотя он испытывал некоторую неловкость, мой вопрос будто обещал ему немалые наслаждения в будущем.

— Спасибо, — сказал он. — Вы… ты…

Я не разобрала дальнейших слов, так его волнение удивило меня. Странный это все же был человек, с которым отныне я навсегда связала свою судьбу. Мы вышли из ресторана. Он, как обычно, взял меня под руку, и я поняла, что он хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать. Мы медленно шли в уличной толчее, которая здесь обычна в любое время дня и ночи и совсем не располагает к откровению. Но именно это и придало ему решимости. Он остановил меня и спросил, глядя в сторону:

— До меня были ли у тебя другие мужчины?

Мы находились тогда в двух шагах от магазина «Интерфлора». Служащая поливала герань, а табличка на стекле советовала: «Скажите это цветами». Бедный Бернар! Я соврала не моргнув глазом. К чему делать человеку больно, признаваясь в каких-то незначительных флиртах?

— Ну конечно же нет!

И тут он с какой-то злобой заметил:

— Не хочешь ли сказать, что ждала именно меня?

Затем, мгновенно овладев собой, он увлек меня в магазин и купил огромный букет роз.

— Даже днем мне иногда снятся кошмары, — попробовал он пошутить. — Видишь ли, я…

Ему часто случалось обрывать фразу, так и не закончив ее. На этот раз я завершила ее без труда: «Я люблю тебя». Но то были слова, которых он не произнес никогда. Бернар был столь же скрытным, как его кот. И вероятно, столь же ревнивым, о чем я могла только предполагать, когда он вдруг надолго замолкал. Он, к примеру, не выносил Стефана.