Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Криминальный детектив
Показать все книги автора: ,
 

«В тисках», Пьер-Луи Буало и др.

В первый раз, когда она пришла на аэродром и ей показали в вышине крошечный черный предмет, она чуть было не потеряла сознание. «Он разобьется!» — больше ни о чем другом она не могла и думать. В тот вечер между ними произошла крупная ссора. «Но я же не скрывал от тебя, что летаю, — говорил он. — Как ты думаешь, зачем я нужен твоему дяде?.. И не приставай ко мне. Ты мне надоела. Я делаю то, что хочу».

«Ты делаешь в основном долги, — ответила она, выйдя из себя. — Все наши деньги идут на планеры. А это хобби миллионеров. У нас нет на это средств!»

Он принялся доказывать, что содержать планер дешевле, чем яхту, рассказал, что однажды взял Симону в небольшой ознакомительный полет… Но Симона есть Симона, такая же сорвиголова, как и он. Самолет для нее как такси, она одна летает в Рим или Монте-Карло. Совсем одна! Какая для этого требуется смелость! Марилена же, например, не могла представить себя в зале роскошного ресторана под любопытными взглядами. А чаевые! Как узнать, сколько надо дать? А ведь возникают и другие проблемы: какие надеть туалеты, какие приглашения можно принять, от каких следует отказаться… Напрасно говорят, что кузины похожи друг на друга, внешне — возможно, но на самом деле они как небо и земля. Симона, как и Филипп, смела, настойчива, она из тех людей, которые рвут жизнь зубами, как добычу. Марилена сидела, опустив руки на колени, и оценивала себя без всякого снисхождения: она мягкотелая, трусливая, боится инициативы, но в то же время способна бороться за свою спокойную жизнь. А вот сейчас против нее объединились все. Дядя Виктор требует, чтобы его жалели. Симона с некоторого времени постоянно пребывает в плохом настроении. Филипп раздражается по пустякам. И они насильно заталкивают ее в «боинг», в который ей не хочется садиться, потому что у нее появилось предчувствие, о котором она не хочет говорить, потому что ее грудь сжимает страх, потому что ей наплевать на Париж и на отдых, потому что ее счастье здесь, в этом уютном доме, который она обставила с такой любовью.

Она ногой закрыла чемодан. Тем хуже. Он разберется сам со своими проблемами. Она подошла к окну, посмотрела на еще розоватое небо. Завтра она будет находиться там, на высоте… девять тысяч метров. Она попыталась представить себе эти девять тысяч метров. Девять километров, расстояние от дома до складов фирмы… но только вверх, по вертикали. Ужасно! Она закрыла глаза. Ей говорили, что там ничего не чувствуешь, что это как поездка в автобусе и даже нет тряски. Но что пишут в газетах! Катастрофы, захваты! И потом, самолет делает несколько посадок в Африке, в странах, где не очень-то спокойная обстановка…

Ну хватит! Лучше заняться ужином. Будь ее воля, она приняла бы снотворное и сразу же легла бы спать, не дожидаясь Филиппа, который наверняка отругает ее за звонок в бар. Но как раз зазвонил телефон. Это оказалась Симона.

— Можно с тобой встретиться через час? Мне кое-что надо тебе сказать. Я долго не решалась, но это важно.

— Знаешь, я как раз складываю вещи. Нельзя подождать до завтра?

Симона колебалась. У Марилены возникло странное чувство, что сейчас действительно решается нечто важное. Такие ощущения она испытывала уже не раз. Если кузине надо с ней встретиться, что ж…

— Ладно, — сказала Симона. — Ты права. До завтра. Но мне иногда хочется поменяться с тобой местами.

 

В зале ожидания собралась небольшая толпа друзей, деловых знакомых, зевак. Последние рукопожатия, последние поцелуи. Ждали Филиппа с билетами. Он чуть в стороне разговаривал с пилотом компании Леу. Марилена, которая уже начала сильно нервничать, пошла за ним.

— Послушай… пойдем… Дядя волнуется.

— Начинается. — И, повернувшись к собеседнику, добавил: — Напиши обо всем. Нельзя же допустить, чтобы нами вот так помыкали.

В памяти Марилены каждая деталь запечатлевалась с чудовищной ясностью. Полицейский, проверявший документы, был рыжим, и от него пахло табаком. Таможенник, толстяк с голубыми глазами навыкате, счел необходимым пожать руку Леу.

— Неужели это правда? Вы уезжаете?.. Но ведь вы вернетесь! Все всегда возвращаются.

Стюардесса ждала у двери перед выходом на взлетную полосу. «Ей нужно сделать завивку», — подумала Марилена. Под палящим солнцем стоял громадный блестящий «боинг». Да в нем задохнешься!.. Она начинала испытывать смешанное чувство опьянения, эйфории и тревоги. «Что со мной? — повторяла она. — Все остальные совершенно спокойны. Я просто идиотка». Пассажиров было не много, около пятидесяти человек. Кое-кто из знакомых. Много мужчин. Деловые люди возвращались в Европу. Сами собой образовались группы. Филипп, чувствуя себя как рыба в воде, переходил от одной группы к другой. Он умел завязать разговор с кем угодно, вызвать на откровенность и сразу же обменяться адресами, номерами телефонов. Марилену это всегда возмущало. И теперь вот тоже, одетый в тенниску и светлые брюки, волосатый, загорелый, он протягивал зажигалку к сигарете, которой только что угостил, смеялся, самодовольно оглядывался вокруг, кричал, увидев знакомое лицо:

— Смотри-ка, и вы тоже здесь?

Он оставлял одного и переходил к другому с любезной непринужденностью. Марилена опустилась в удобное широкое кресло. Что ее ждет впереди? Подошла Симона.

— Как дела?.. Ты неважно выглядишь. Извини за вчерашний звонок… Просто напала хандра. Расскажу… в Париже… когда все успокоится… Здесь при папе нельзя.

— Это касается его?

— И да и нет. Скорее, это касается нас с тобой. Знаешь, в жизни не все просто.

По громкоговорителю объявили посадку на рейс 317.

— Это наш, — сказала Марилена.

Словно удар в сердце. Марилена слегка задыхалась. Филипп! Где он? Ей хотелось чувствовать его рядом. А вот и он, подбежал, шаря по карманам.

— Идите… Идите… Вот билеты. Да, они все у меня.

Леу ковылял далеко позади, Марилена нервничала, ей хотелось взять его за руку, чтобы он шел быстрее. Филипп нес какой-то вздор стюардессе, обогнал их, продолжая шутить, как будто обе женщины, поддерживающие больного старика, были ему незнакомы. Асфальт уже раскалился. Занимался прекрасный день.

— Подержи мою сумочку, — вполголоса сказала Симона. — Я сама. Одна я лучше справлюсь.

Она взяла отца за талию. Стюардесса уже стояла вверху трапа и смотрела на них. Филипп первым вошел в салон, возможно, он займет хорошие места. Но какое это имеет значение, если произойдет катастрофа? В голове Марилены как мухи жужжали фразы из газет: «Обломки рассеялись на сотни метров… искалеченные трупы… неопознанные останки…» А начинается все именно так, как сейчас… улыбающиеся лица, чем-то занятые руки, радостное возбуждение, самолет, который выглядит таким же надежным, как корабль. Ни малейшего признака уже возникшей опасности. Или все-таки знамение существует — какое-то инстинктивное сопротивление, нежелание поставить ногу на первую ступеньку трапа?..

Симона с отцом медленно поднимаются. Марилена осталась последней. Все, поздно. Напрасно она говорила: «Не хочу… Зачем меня вынуждают?.. Я могу остаться здесь». Теперь она должна идти. Потому что она себе не принадлежит, потому что уже давно любая мысль, любое движение подводили ее к этой поездке, и именно это называют судьбой… соединение незначительных побуждений, мелких причин, когда считаешь, что выбираешь ты, а на самом деле выбирают тебя.

Она поднялась на одну ступеньку, потом на другую, в последний раз оглянулась назад… моя страна… моя родина… все это слишком глупо… Стюардесса просит ее войти. Внутри она увидела длинные ряды кресел, иллюминаторы. Выглядит все спокойно, интимно, тихо, удобно… Филипп занял места неподалеку от туалета. Он прошептал на ухо жене: «Из-за твоего дяди, понимаешь… Лучше пусть будет рядом». Симона усадила отца, помогла ему пристегнуть ремень.

— Хочешь сесть у иллюминатора? — спросил Филипп.

У Марилены нет никаких желаний, никаких стремлений, ей теперь все равно. Очень жарко. Она немного задыхается. Сиденье узкое. Колени неуклюже упираются в спинку переднего сиденья. Она пытается усесться поудобнее. Потом у нее пропало желание двигаться. Она пристегнула ремень и закрыла глаза. Если бы было можно сразу заснуть и проснуться в Париже… Она понимает, что это смешно, что она ведет себя как ребенок. Но она также знает, что животных охватывает страх задолго до землетрясения, а ей сейчас страшно. Когда заработали двигатели, она вся сжалась, впилась руками в подлокотники. Из громкоговорителя лился приятный невозмутимый женский голос. Она не слушала, замкнулась в себе. Мощная машина сдвинулась с места, медленно поехала, шум моторов сделался еще более резким. Под колесами проносились стыки бетонных плит.

— Ну как дела? — спросил Филипп.

Его голос доносился как бы издалека. Марилена не ответила. Шум еще больше усилился. Кресла начали трястись. «Боинг» наконец оторвался от земли. Марилена помимо своей воли приоткрыла глаза и увидела через иллюминатор, как убегает, исчезает взлетная полоса. От мощного подъема свело желудок.

— Видишь, — сказал Филипп, — совсем не страшно. И это при том, что у нашего пилота не совсем легкая рука.

Марилена немного осмелела и глубоко вздохнула.

— Если хочешь, отстегни ремень. До Диего-Суареса можно ни о чем не думать.

Марилена уселась поудобнее, машинально поправила прическу, скрестила ноги. Она возвращалась к жизни. Командир корабля поприветствовал пассажиров, сообщил о деталях полета, о температуре за бортом, причем все это говорилось домашним, благодушным тоном. Марилене захотелось обозвать себя дурой. Она понемногу освобождалась от страха, но все же он полностью не исчез, ведь ее не покидало острое чувство, что она висит над бездной, что под ногами пустота. При малейшем покачивании она опять замкнется в себе. Филипп направил на нее вентилятор. Теперь ей стало лучше, лоб и щеки освежает воздушная струя.

— Как дядя? — спросила она.

Филипп встал, наклонился над стариком.

— Вроде заснул… Хочешь чего-нибудь выпить?

По проходу, толкая перед собой тележку, приближалась вторая стюардесса, высокая элегантная блондинка. Обстановка вполне умиротворяющая. Приятно вдруг почувствовать жажду, почувствовать себя как раньше. Испытать радостное ощущение выздоровления.

— Фруктовый сок, пожалуйста.

Филипп и Симона взяли виски. Пассажиры начали вставать с мест, подходить друг к другу.

— Там впереди — это не Фортье? — спросила Симона. — Я с ними здесь еще не виделась.

С бокалом в руке она пошла по проходу. Если бы не Фортье, возможно, все повернулось бы иначе. Эта мысль будет преследовать Марилену бесконечно долго. Рядом с ними нашлось свободное место, и Симона заняла его. Теперь она сидела метрах в десяти от Марилены, может, чуть ближе, и между ними пролегла как бы граница, линия, которая вскорости разделит их на живых и мертвых. Филипп закурил сигарету, отдал свой бокал стюардессе.

— Как зовут командира корабля? — спросил он. — Я не расслышал.

— Ларгье.

— А штурмана?

— Мериваль.

— Поль? Поль Мериваль?.. Я же хорошо его знаю. Пойду поздороваюсь.

— Посиди немного со мной, — попросила Марилена.

— Я быстро. Тебе нечего волноваться, черт возьми!

Уверенным шагом он направился к носу самолета. Марилена следила за ним глазами, вот он исчез за таинственной дверью, за которой располагалось неведомо что: рычаги, ручки, циферблаты, кнопки, клавиши, на большее у нее не хватало воображения. Филиппу же все это хорошо знакомо. И раз он чувствует себя уверенно, значит, все работает нормально и можно расслабиться. Марилена поудобнее уселась в кресло. Бросила быстрый взгляд в иллюминатор. Вокруг голубизна. Не на чем остановить взор. Как будто находишься нигде. Ее окружают мужчины, снявшие пиджаки и раскрывшие свои папки. Они спокойно изучают документы, словно находятся у себя в кабинетах. Глядя на затылки, расположившиеся перед ней рядами, она чувствует себя как в кинозале. Перед ее полузакрытыми глазами развернут экран… Мелькают картинки…

Филипп… В последнее время с ним стало трудно. Он прав, когда говорит, что постарел. Все его теперь раздражает. Когда разозлится, бросает ей в лицо: «Вы все достали меня!» «Вы» — это дядя, Симона, она сама и весь клан Леу. Но она же не виновата, что Филипп чувствует себя узником на этом крохотном клочке земли. Пять лет назад он знал, что делал, согласившись работать в фирме. Когда он приехал, то сиял от счастья. Тогда у него на губах еще не появлялась презрительная складка и он не ухмылялся. «Ох уж этот Реюньон». А ведь именно из-за Реюньона между ними произошел разлад. Для нее нет более прекрасной страны на свете. И любое замечание она воспринимает как личное оскорбление. Поначалу Филиппу здесь нравилось все. А она испытывала наслаждение, показывая ему море, пляж, затерянные в зелени дорожки. И дядя тогда повторял: «Неплохой парень…»

В голове все путается. Марилена задремала. Когда же она повела его в свой коллеж Непорочного зачатия, где получила образование? Ну конечно, после свадьбы. Это дяде пришло в голову выдать ее замуж. Здесь все неясно, сложно, как болотистое место, которое лучше обойти. Хотел бы дядя видеть Филиппа в роли зятя? Разумеется, нет. Не только Филиппа, но и никого другого… Для Симоны достойного человека нет. А для малышки Марилены — какая разница. Лишь бы ее «устроить». Так говорил сам Леу. А что, в сущности, это означает? Что он исполнил долг перед сиротой. Ей дали все необходимое, даже чуть больше, ведь она, как и ее кузина, училась в коллеже Непорочного зачатия. Вроде бы никакой разницы. Но для слуг, для знакомых Марилена — это Марилена, а Симона — мадемуазель Леу. Про мадемуазель Леу говорят, что у нее нелегкий характер. Про Марилену говорят, что она очень мила. Одна — гордячка, другая — послушна. Одна — наследница, другая — «бедняжка», которой не повезло. Пока ищут хорошую партию для мадемуазель Леу, находят мужа для Марилены. Правда, не первого встречного! Более того, ее выдают замуж за расторопного, деятельного парня, который нравится дяде, поскольку он обладает навыками мастера, на него можно положиться, он, как никто другой, умеет вдохнуть жизнь в испорченный мотор, хотя дешевле купить новые запчасти. Правда…

Правда заключается в том… что дядя хотел иметь рядом нужного человека. И он возвел его в ранг «почти зятя». Теперь об этом можно думать без боли, без того инстинктивного отторжения, которое раньше сжимало сердце… Филипп… Надо принимать его таким, каков он есть. Любовь с ним не та, о которой мечтала юная пансионерка. Но быть может, все мужчины такие странные, шумные, безалаберные, непостоянные, чувственные и скучные. Но она не может простить ему то презрение, с которым он отзывается о «вашем городишке» или о «вашей стране канаков». А ведь больше всего она боится, даже во сне, что он однажды уедет. Это так просто! Под любым предлогом можно сесть в самолет, в такой, например, как этот… В воздухе он чувствует себя как дома… Все об этом свидетельствует: он знает пилотов, стюардесс, знаком с людьми, которые рассказывают ему о Европе, о Франции… Он может сойти на конечной остановке и никогда не вернуться. Он на такое способен. И свой планерный клуб он организовал только для того, чтобы где-нибудь побыть в одиночестве, сбросив с себя все обязательства, разорвав все связи, словно кочевник, перед которым простирается только горизонт! Возвращаясь вечерами, он порой не раскрывает рта или бросает ее на кровать для жесткой схватки, которая доводит ее почти до истерики. Там, «на аэродроме» — священное слово, — он встречается с богатыми коммерсантами, с представителями узкого круга элиты, которые владеют яхтами и спортивными машинами. В конце концов он становится для них своим. Он завоевывает большой авторитет. Он рассказывает разные истории. «Помню… В Каннах…» Ведь он с Лазурного Берега. Она слышала это не раз. Часто он лжет, просто из удовольствия, ради забавы. Но он никогда не делает этого в присутствии дяди, которого боится и с которым лучше не шутить.

Филипп вернулся, грузно сел в кресло, сильно сжал ей колено.

— Спишь?

Раз он не спит, ей тоже надо просыпаться. Она приоткрыла глаза.

— Оставь… Мне так хорошо.

— Подлетаем к Диего.

— Уже?

Понизив голос, он кивнул в сторону дяди.

— А он как?

— Не двигался с места. Отдыхает.

— Я бы еще выпил стаканчик.

Снова ушел, на этот раз в хвост самолета. Наверно, отправился к высокой блондинке, но Марилена не ревнует. Филипп по натуре не соблазнитель. Гораздо лучше ему удается роль добродушного генерального директора фирмы, который сам не прочь поработать, близок к служащим, понимает их проблемы. В сущности, ему необходимо выглядеть важной персоной. Но в Сен-Пьере все друг друга знают. Там следует проявлять осторожность. А здесь Филипп вполне может выдавать себя за человека, уставшего от дел и отправляющегося на три недели в Париж. «Отменил все деловые встречи и спрятал ключ под дверью. Больше не могу. Хочу увидеть Париж весной. Для коренного парижанина вроде меня Реюньон хорош, но в малых дозах». Однако он забывает сказать, отказывается признаться самому себе, что в Париже он начнет скучать с первого же вечера. Пойдет в бар гостиницы, сразу же завяжет разговор с барменом… «Здесь, старина, не очень-то тепло, брр! Особенно для человека, приехавшего из колонии…» Тот, разумеется, вежливо поинтересуется, из какой колонии. «Из Реюньона, конечно. Это не совсем колония, но там негры, желтые, всякая экзотика…»

И начнет рассказывать о себе как о человеке, к которому не имеет никакого отношения, или о котором мечтает, или о том, кем становится, когда выпьет. Он забудет о том, что Марилена совсем не знает Парижа. Ей было три года, когда ее забрал дядя. Ее иногда занимают воспоминания о той ушедшей эпохе. Все это было давно. Туманное прошлое, из которого она вышла. И все же она помнит одно лицо, ей кажется, будто она играет с ним в прятки… Вот сейчас она его отчетливо увидит, но оно вновь исчезает… Это лицо тети Ольги…

Тетя Ольга живет в пригороде Парижа. Однажды Филипп захочет пойти куда-нибудь один — рано или поздно это обязательно случится, — и тогда она навестит свою добрую старую тетю, о которой все несправедливо забыли. Если б не она… кто бы позаботился о сиротке? Матери Симоны она не очень-то была нужна. Странная семья. Леу почти никогда не говорили о том страшном несчастье, и Марилена может только догадываться, что же случилось на самом деле. Ей гораздо лучше известны события из истории Франции, падение монархии или битва при Вердене. Она знает, что жила у тети Ольги до отъезда в Сен-Пьер. Она случайно узнала, что тетя Ольга хотела оставить Марилену у себя и что это послужило одной из причин ее разрыва с дядей. У нее оставались только размытые временем воспоминания, а еще она помнила мишку, с которым никогда не расставалась… А что потом?.. Обмен ни к чему не обязывающими пожеланиями на Новый год. «Любящая тебя племянница Марилена…» Теперь представляется возможность узнать больше, расспросить старую женщину. Сколько ей теперь лет? В конце концов, не такая уж она старуха. Шестьдесят семь… или шестьдесят восемь… Ей, конечно, известно, что брат сколотил состояние. Какие теперь между ними возникнут отношения? Но прежде всего, как тетя Ольга живет теперь и как она жила раньше? Марилене известно только то, что она категорически отвергала всякую помощь. Уж это точно, поскольку однажды она слышала разговор об этом между Симоной и дядей.

«Она сумасшедшая! — кричал дядя, выйдя из себя. — Она всегда считала, что во всем виноват я. Она уверена, что брат застрелился из-за меня. Понимаешь, поэтому она не хочет прикасаться к моим деньгам. Ну и пусть идет к черту. Чтобы я о ней больше не слышал».

Марилена видела перед собой серый затылок дяди, неподвижно лежащий на подголовнике, его редко расчесанные на лысине волосы. Он тяжело болен, но не сломлен, и даже сейчас, когда стал походить на свою тень, он еще меньше настроен прощать. Да, надо будет незаметно посетить тетю Ольгу, скрыть этот визит, пусть Филиппу это послужит уроком. Как все-таки трудно беспрестанно лавировать между этими упрямцами, на которых часто вдруг что-то находит. Вот, например, Симона. Что значат ее слова: «Поговорим в Париже, когда все успокоится». Что она натворила? Что можно такого совершить в Сен-Пьере, что ей надо скрывать? Зачем эти тайны? Большой близости между кузинами нет, особенно после свадьбы Марилены. Но время от времени Симона вдруг рвется к доверительным отношениям, особенно после ее возвращений из Европы, когда она переполнена впечатлениями. Ей обязательно нужно выговориться, рассказать о том, что она видела. А перед отцом Симона сдержанна, при нем она немного робеет. Ему она говорит только о музеях, которые посетила в Афинах, Риме, Флоренции. Послушать ее, так подумаешь, что все время она провела как прилежная путешественница. Но от Марилены ей нечего скрывать, может быть, ей даже доставляет удовольствие немного ее ошеломлять. Симона всегда попадала в необыкновенные истории. Она, как и Филипп, из тех, кому нужны переживания, кто постоянно бросает вызов обществу, кому претит повседневная жизнь. Вот почему, вероятно, она пребывает в таком дурном настроении с тех пор, как заболел ее отец. Заниматься инвалидом, не отходить от него, предупреждать все его желания, терпеть его выходки — все это выше ее сил. Но самое удивительное заключается в том, что она немного противилась переезду в Париж. Может, боится впасть в зависимость от трудного, эгоистичного больного человека, который привык, что его обслуживает целая свита слуг? Или прелестный дом в Сен-Пьере притягивает ее больше, чем она сама в этом признается? Как бы там ни было, вот уже несколько недель с ней совершенно невозможно говорить. Она ворчит, дуется, постоянно отчитывает слуг…

Из громкоговорителя раздалось объявление о посадке в Диего. Филипп протиснулся на свое место, помог Марилене пристегнуть ремни. Симона пересела к отцу. Далеко внизу виднеется земля. Мимо плывут облака, отбрасывая быстрые тени. Все это было бы забавно, если бы ее вновь не охватила тревога. Внизу раздался глухой шум.

— Выпустили шасси, — сказал Филипп.

Снижения еще не чувствуется, но тем не менее уже почти рядом появились дома, дороги с развилками и, наконец, серая бетонная полоса. Послышался стук колес. Самолет начал торможение в ставшем вдруг оглушительным шуме двигателей.

— Видишь, — сказал Филипп. — Все прекрасно.

Сразу возник гомон голосов. Пассажиры бросились к выходу. Засуетились стюардессы. Остановка короткая. Симона обернулась.

— Фортье летят в Афины. Вот счастливчики!

— Отцу ничего не нужно? — тихо спросил Филипп.

— Нет. Все нормально.