Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Готический роман
Показать все книги автора:
 

«Хождение Северина во тьму», Пауль Леппин

Иллюстрация к книге

Книга первая

ОДИН ГОД ИЗ ЖИЗНИ СЕВЕРИНА

1

Этой осенью Северину исполнилось двадцать три года. Во второй половине дня, изнуренный мучительной конторской работой, он возвращался к себе в комнату, кидался на обитый черной кожей диван и спал до вечера. Лишь когда снаружи зажигались фонари, он выходил на улицу. Он видел, как солнце шествует над городом, только летом, в дни длинные и знойные. Да еще по воскресеньям, когда весь день принадлежал ему и он во время прогулок раздумывал о своем недолгом студенчестве.

После двух или трех семестров Северин бросил учебу и нашел место в бюро. Теперь он по полдня сидел в ненавистной конторе, склонив болезненное и безбородое мальчишеское лицо над рядами цифр. Вместе с царящим в комнате холодом в тело проникало нездоровое нервное смятение, лишая душу покоя. Вечное однообразие заставляло руки дрожать. Нескончаемая усталость впивалась в виски, и Северин вдавливал глазные яблоки пальцами в голову, пока боль не пронзала его.

В этом дождливом октябре он целую неделю не видел Зденку. Ее ежедневные письма с просьбами о встрече раздраженно отбрасывал в сторону, не отвечая. В его венах начали пульсировать желания, которые Зденке было не удовлетворить. И нынче вечером, когда он, затуманенный сном, вышел на улицу, его, как всегда, захлестнуло волнующее ожидание, смутное и необыкновенное любопытство. Широко распахнув глаза, смотрел он на город с мелькающими мимо силуэтами прохожих. Шум экипажей и грохот трамваев сливался с человеческими голосами в гармоническом единстве, то и дело разрываемом разобщенными зовами или криками, в которые он вслушивался с особым чувством, словно находил в них нечто небывалое. Больше всего ему приглянулись улицы, не тронутые бурливой суетой. Там, когда он прищуривался и смотрел сквозь полусомкнутые веки, очертания домов вокруг фантастически изменялись. Потом он прошел вдоль стен огромных садов, окружавших больницы и учреждения. В ноздри ударил запах палой листвы и пропитанной влагой земли. Он знал, что где-то поблизости есть церковь. Вечер только начался, и на улице, за исключением случайных прохожих, было пусто. Северин остановился в тени под балконами, пытаясь понять, отчего так колотится сердце.

Неужели эти чувства навеял город своими темными фасадами, большими и безмолвными площадями и давно потухшими страстями? Северину всегда казалось, будто он чувствует прикосновение неких невидимых дланей. Он припоминал, что не раз целыми днями бродил по давно знакомым и изученным кварталам, не узнавая их. Иногда воскресным утром он прогуливался у богадельни или спускался по улице мимо храма Благовещения на Слупах и с удивлением понимал, что живет здесь с самого детства. Когда сияло солнце, отражаясь в истертых ступенях, в голову невольно приходили зимние вечера с заметенной снегом мостовой и мерцающими в лужах отсветами фонарей. Ему мерещилось, что на него наложены чары. В груди росло гневное желание разрушить их и преобразиться.

Он часто раздумывал, не трагична ли его душевная скудость. Им овладевала горечь, изливавшаяся в бессильных проклятиях; часами длилась мучительная опустошенность. Зденка об этом и не подозревала. Угрюмый, плотно сжав губы и подняв воротник пальто, шел он сегодня по городу к излучине Влтавы, туда, где она ждала его.

Он шагал по длинной, шумной улице, той самой, по которой многие годы ходил в школу. Здесь, по пути домой, он выкурил первую сигарету и здесь же вместе с чешскими мальчишками участвовал в побоищах, что устраивались на Виноградских шанцах. Он никогда не был вождем и героем, но также ни разу не струсил. Однако если вдруг удавалось угодить камнем противнику в лоб, сердце переполнялось полнокровным и тайным удовольствием. Повести о рыцарях и сказания о мореплавателях, что он читал дома, стали его маленькой, но истинной жизнью: к щекам и рукам приливала горячая кровь, от немого волнения перехватывало дыхание. С тех пор, в годы своей юности, он больше не чувствовал ничего подобного. Тем не менее, слепые порывы, некогда заставлявшие его бежать после уроков на заброшенные шанцы и бросаться в битву, с годами неизмеримо усилились и распирали изнутри. Иногда его охватывал подспудный страх, даже ужас, что жизнь так и канет в песок. Стоило ему повзрослеть и начать самостоятельно зарабатывать на пропитание, как вокруг выросли голые стены рассудочности, сузив горизонты. Куда бы он ни посмотрел, взгляд упирался в привычную и рутинную повседневность. Рано утром он уходил в канцелярию и днем возвращался домой; оставшееся время спал. Он напоминал себе человека, стоящего с лопатой в яме. Он копал и отбрасывал, но мелкий, подвижный песок вновь и вновь осыпался, заполняя пространство.

Когда-то в детстве была у него одна книга, до сих пор не выходящая из головы, — первый том романа о Гуситских войнах. Второй том отсутствовал, впрочем, Северин его и не искал. Ему казалось особенно красивым, как, посреди великих свершений, заканчивалась эта книга. Были там цыгане, затаившиеся в скалах Чертовой стены близ Гогенфурта и грабящие суда; лихие вояки, обнимающие в трактирах девиц за игрой в кости; ночи, когда в лесах в лунном сиянии выкапывают корни мандрагоры. Был зачарованный сад, в котором горбатые гномы наводили морок на заплутавших путников, отворялись волшебные гроты, а железные львы с грохотом проваливались в глубины, стоило человеку к ним приблизиться. И в небе светилась кровавокрасная комета, и в Богемии бушевала война. Северин шел к Зденке, думая об этой книге.

На Карловой площади было тихо. Лишь несколько влюбленных парочек перешептывались под сенью деревьев. Северин расшвыривал ногами сухую листву. Электрические фонари зажглись и, подобно лунам, висели над кустами. Сквозь свет фонарей он силился разглядеть первые звезды. Его охватило угрюмое беспокойство, и он, как обычно, задержался в парке, хотя знал, что Зденка уже ждет его. Он снял шляпу, влажный воздух коснулся волос. На башне Уголовного суда пробили часы, их удары тягуче прокатились по кронам. Северин слушал их с тяжелой душой. В нем теплилась тоска по яркой и полнокровной жизни, что была описана на страницах романа. Судьба, необычайная и неукротимая, предстала перед ним в ослепительном сиянии. За купами деревьев он почувствовал город.

Из сумрачного парка Северин вышел на соседнюю улицу. Вновь его слуха достигли шум и человеческие голоса. Где-то в глубине забрезжила мысль, что жизнь есть не что иное, как люди. Лишь игры с ними могли бы скрасить, наполнить и растормошить его существование. Кометы в ночи, потрясения, сердечные тайны. Со сладким трепетом вспоминал он об одном вечере, когда ему довелось посетить с приятелем представление чешского театра. Он никогда не был особо разборчив в подобных развлечениях. Навязчивая сентиментальность, столь любезная публике из мелких обывателей и невежд, бередила его чувства. Патетические жесты комедиантов, слезы и смех размалеванных актрисок, как ничто иное, пробуждали в нем горячие и дикие страсти. В тот вечер его внимание привлекла девушка, ранившая сердца своей обманутой любовью. В том, как она изгибала тонкое тело, в линиях ее шеи и плеч было нечто напоминающее Зденку. Тогда он вернулся домой в непривычном, неясном смятении. Оно походило на чувство, вселявшееся в него, когда он, сидя в ночном кафе, вслушивался в неловкие паузы смолкшей музыки или с нерешительным любопытством задерживался по вечерам на уличных углах. Он чувствовал: вот оно, где-то рядом, нечто столь сильное и ощутимое, что воздух вокруг начинал вибрировать, а сам он тщетно пытался нащупать это рукой.

Впереди показалась улица Фердинанда, ослепив блеском витрин. Было уже поздно, и Северин ускорил шаг. Он заметил Зденку, стоящую у Национального театра; ее милое лицо улыбнулось ему из толпы.

2

Когда Северин познакомился с Лазарем Каином, тоже стояла осень. Вверху Штепанской улицы, близ большого ботанического сада, Лазарь держал лавку. Пара потрепанных томов в тканевых переплетах да изъеденная рыжими пятнами коробка пожелтевших брошюр за стеклом витрины говорили прохожим, что здесь находится книжный магазин. Над дверями висела побитая дождем и снегом вывеска, на которой под именем владельца красовались выцветшие буквы надписи «Букинист».

Лавка была тесная, с низким потолком, и в ней день-деньской горела газовая лампа. Но зимой магазинчик мог показаться весьма уютным: в углу полыхала жаром железная печка, а Лазарь либо сидел за прилавком, перелистывая пузатые каталоги, либо учил всяким фокусам своего ворона Антона. В летние месяцы и ранней осенью покупателей почти не было. И тогда старый Лазарь поручал магазин дочери и отправлялся на прогулку по окрестностям. Маленькими шажками ходил он взад и вперед по улице, глядя на окна домов. Он был немного близорук, к тому же газовый свет в темной лавке еще более ослабил его зрение. Он рассматривал служанок, которые, разложив по подоконнику крепкие груди, вытряхивали пыль из половиков прямо на улицу. Кровь приливала к его желтому лицу, глаза хлопали. Или, остановившись под колонной святого Адальберта, он провожал взглядом нянечек из соседнего родильного дома. Рядом приютилось убогое заведеньице, торгующее «пойлом». Лазарь Каин помнил времена, когда там собирались медики и вечера напролет танцевали с акушерками. Да и сам он, бывало, наведывался туда и из уголка наблюдал за весельем. Сейчас трактир сменил хозяина, и днем в нем было по большей части пусто. Разве что пара чешских юнцов играла в кегли в запущенном саду да угрюмая официантка проносила мутное пиво в надтреснутых кружках.

Еще он частенько сиживал у костела святого Штепана, в кабачке, где подавали пльзенское пиво. Но и это место, когда он заходил сюда летним утром, было сложно назвать оживленным. Лишь к обеду оно заполнялось священниками из расположенного поблизости окружного викариата. Лазарь, скрытый зеленой шторой, оставался у окна и смотрел на стройные лодыжки спешащих по своим делам девушек. Не так давно он разменял шестой десяток, однако страсть к женскому полу не желала угасать в нем. Дома, на самых верхних полках магазина, для знатоков и лучших своих покупателей, хранил он самые ценные книги. Опасные и бесстыдные романы, французские и немецкие приватные издания, пикантные гравюры, редкие переводы времен Ретифа де ла Бретона. Он с особой нежностью относился к этим сокровищам, то и дело с наслаждением перебирал их, поглаживая тощими пальцами, и расставался с ними крайне неохотно и лишь за немалые деньги. Он с искренним сожалением смотрел, как покупатели держат их в руках, будто ему казалось, что из его дома уносят какую-то обожаемую вещь. Больше этих книг он любил только двоих — ворона Антона, старую и потрепанную птицу, долгие годы прожившую в его книготорговом предприятии, да дочь Сюзанну.

Именно в этом кабачке напротив церкви Северин познакомился с Лазарем Каином. Колокола на башне созывали к воскресной службе, и они оба смотрели на юных фрау, задумчиво проходящих мимо окон с молитвенниками в руках. Вот тогда Лазарь пододвинул свой стакан поближе к Северину и заговорил. Слова срывались с его губ, волнение все сильнее проступало на иссохшем лице, и под щетинистыми бакенбардами горели щеки. Говорил он о холодном и лишенном воображения характере нового времени и о том, что теперь жажда денег похоронила радость веселья. Его моргающие глазки блестели от жара тайного удовольствия, когда он живописал иной мир, столь милый его стареющему сердцу, — Францию восемнадцатого столетия. Его истории из эпохи «Оленьего парка» Людовика XV полнились красками и вдохновением, в голосе звенело завистливое томление, когда он повествовал завороженному Северину о мадам Янус, гениальной своднице, чья смелость и изобретательность ошеломляли сам Париж.

«Такое больше не повторится», — сказал он, и в этих словах прозвучала настоящая печаль. Потом они немного посидели молча, но перед их глазами в полутьме кабачка проносились галантные чудеса ушедшего века; колокола снаружи онемели, и лишь разлитые в небе золотые отзвуки угасали вдали. Северин украдкой посмотрел на лысый череп Лазаря, успевшего отвернуться к окну, и задержал взгляд на испещренном бесчисленными морщинами еврейском профиле. В голове промелькнула догадка: этого человека терзает тот же недуг, что и его; он болен страстным непокоем и бежит от своего тесного и бестолкового существования в книги. Ему стало жаль старика, годами разменивавшего душу на мертвые картинки. Они поговорили еще чуть-чуть, и Лазарь рассказал о дочери и ручном вороне. А когда расставались, пригласил Северина наведаться к нему в лавку.

Северин воспользовался приглашением на следующий день. У печки на низком мягком табурете сидела Сюзанна. Погода все еще оставалась ясной, и букинист не зажигал огня. Однако с залитой солнцем улицы тянуло промозглым холодом. Сюзанна куталась в черную шаль, на страницах лежащей на ее коленях книги плясали отсветы газовой лампы. Лазарь, стоявший за прилавком, поздоровался с Северином, совсем не удивившись его приходу. Лысая макушка засверкала бликами, когда он склонился с лупой, рассматривая какие-то ценные раритеты. Северин терпеливо слушал пояснения, рассеянно глядя на Сюзанну. Она молча читала книгу. Ее темно-русые волосы разделял аккуратный пробор, на щеках лежали тени длинных ресниц. Она подняла голову лишь однажды и встретилась с ним глазами.

С тех пор Северин зачастил к Лазарю Каину. Мысли о молодой еврейке не давали ему заснуть. Сюзанна не была красавицей. Но в глазах ее горел настоящий огонь, противореча вечному спокойствию рта. Глубины бархатного взгляда были вероломно чисты, пленяя и прельщая Северина.

Так на него с ночных небес смотрели мерцающие звезды, когда он, истомленный неодолимой тоской, запоздало брел домой с прогулки. Северин искал встречи с этими глазами сквозь дым своей сигареты, глядя мимо плешивой птичьей головы ее отца и вспархиваний ворона, мечущегося из угла в угол в тесной клетке. Сюзанна предлагала ему себя с непостижимой серьезностью, ни разу не вступив в общий разговор и никогда к нему не обращаясь. Когда он заговаривал с ней, звучали краткие и холодные ответы, заставлявшие его злиться и замолкать. И тогда он пускался в болтовню с букинистом, позволяя тому хвастать старыми литографиями и гелиогравюрами.

Однажды днем, когда Сюзанна куда-то ушла, Лазарь пообещал Северину познакомить его с доктором Конрадом. В голосе его звучала нерешительность — он с осторожностью показывал Северину, насколько доверяет ему. В ответ на удивленные расспросы Лазарь рассказал о большом художественном ателье, устроенном в одном из новых домов, что выросли в преображенном районе вместо лачуг еврейского квартала. Здесь доктор Конрад на последние крохи своих некогда значительных средств снял мастерскую, однако использовал ее в иных целях. Пальмы в кадках и ковры придавали помещению экзотический вид, а пара багетных рам в углу, мольберт и стоящие у стены гипсовые головы намекали на род занятий жильца. В действительности доктор Конрад давным-давно не брался за палитру. Он часами лежал на удобном турецком диване с ароматной сигаретой в руке, а слуга то и дело подносил ему французский коньяк с сельтерской. Или слушал, как возлюбленная со скучающим видом перебирает струны мандолины. Она была светловолосой и избалованной, и звали ее Рушена. Во второй половине дня ателье заполняла толпа гостей: молодые господа в смокингах, мышино-серых панталонах и лакированных туфлях; стареющие прожженные бонвиваны в элегантных костюмах и с мундштуками из слоновой кости во рту; художники в широкополых шляпах и нечистых рубахах; натурщицы в шелковых блузках и узких юбках, любящие проводить свободное время с рюмками сладких ликеров из запасов доктора. Иногда заглядывали барышни и дамы из высшего общества; одни смущались и терялись, другие вели себя с излишней дерзостью, но для каждой эта чужая, вольная жизнь обладала многообразной привлекательностью. Об этом и поведал Лазарь Северину, а тот не мог не заметить, как дрожат от сдерживаемого волнения пальцы старика.

Когда Северин опять оказался на улице, навстречу ему из вечерних сумерек вышла Сюзанна. На лице ее заиграла улыбка, от которой по телу Северина вдруг пробежала дрожь, как от испуга. Он механически взял ее за руку, почувствовав тепло, но не сопротивление.

— Пойдемте, — сказала ему Сюзанна, и вновь ее губы расцвели в улыбке. Он последовал за ней в дом, вверх по темной лестнице. Здесь он поцеловал ее в шею, сзади, над воротником платья.

— Ваш отец внизу, в лавке, — сказал он.

Сюзанна лишь кивнула в ответ и повела его дальше через коридор, к себе в комнату.

3

Прошлой зимой в морозный вечер в Северина влюбилась Зденка. Они шли по одной и той же улице, бездумно прогуливаясь средь спешащей толпы. У обочины выстроились несколько сверкающих красными глазками-угольками тележек торговцев каштанами. Там и здесь в свете фонарей медленно опускались одинокие снежинки. Заметив их, Зденка подумала о светлокрылых мотыльках, порхающих летом возле зажженных ламп. Она ничуть не смутилась, когда Северин с ней заговорил. Даже задорно рассмеялась, а стоило ей взглянуть на его красивое, разрумянившееся от холода мальчишеское лицо, как на душе стало совсем легко и весело. И они отправились бродить по городу вместе. Вместе рассматривали они забавные вещицы в витрине магазина игрушек, где по настоящим рельсам катался паровозик, и глазели на чучело тигра, выставленное на обозрение для рекламы ковров. Потом задержались у заледенелого окна гастронома, не в силах оторвать взгляд от золотистых шпрот, мерцающих в белом деревянном ящичке. Северин купил ужин на двоих, и девушка последовала за ним в его холостяцкую каморку.

Зденка работала до шести вечера в конторе. Ее родители умерли, и она жила в одиночестве в комнате на Староместской площади. Во времена своей безрадостной юности она была предоставлена самой себе и успела несколько раз довериться незнакомым мужчинам — и сейчас, между поцелуями, со слезами призналась Северину, что он не первый, кому она дарит свою любовь. Он великодушно принял ее трепещущую нежность и позже, увидев, как ее вечерняя игривая веселость сменяется растущей страстью, ничуть не пожалел об этом решении. Она стала утешением для его скучающего сердца, но оно так и не затрепетало от ее доверчивой и чистой любви. Он слушал, как Зденка певучим альтом говорит о счастье, и радовался неуклюжей искренности выбранных ею слов. Но в глубине души Северин оставался холоден. В девушке не было ни единой искры всепоглощающего пламени, той вспышки молнии, что жаждала его душа. Хорошенькая и мечтательная, она не несла в себе ни пыла, ни фатума и не могла заинтересовать его.

Но для Зденки Северин стал настоящим чудом. Она схватилась за него с неистовой силой в первый же вечер, когда он на краткий час привел ее с улицы домой. Побывав там однажды, она влюбилась в него до помешательства, робко, но беспредельно. Славянская кровь, что бурлила в венах ее народа, порождая ненависть и мятежи, обратилась внутри нее в половодье, сорвав все шлюзы. Зденка сама испугалась, что не совладает с порывом, и внимала чувствам с восторгом и ужасом.

Для нее настали прекрасные дни. Она бродила по городу с Северином, как за долгие годы привык делать он. Теперь Зденка обрела способность чутко прислушиваться к шорохам и отдаленным зовам — это было его умение, и он передал его ей. Она закрывала глаза и позволяла ему вести себя, узнавая улицы, вдоль которых они шли, по запаху брусчатки. Он открыл ей единообразную красоту пригородного пейзажа и трепет пред Вышеградом с его высокими башнями и статуей святого Вацлава. Она научилась любить Влтаву в сумерках, когда отражение фонарей с набережной мерцает в зыби вод и от подвесных мостов идет смоляной дух. Она сидела с Северином в кабачках Мала Страны, околдованная горделивой неторопливостью стариков, потягивающих пиво из кружек. Густой табачный дым бесцветным серым туманом окутывал арочные своды низкого потолка и портреты Наполеона на стенах. С Северином была она на Викарке в Градчанах, где, если чуть отойти от собора, можно лицезреть всю его высоту, и причудливо украшенные стены, и каменные фигуры в нишах. Понемногу Зденка поняла тихий говор города, к которому Северин оказался привычнее, чем она, чешская девушка. Ей открылось, что среди потемневших от времени стен, меж башен и дворцов, в этой небывалой холодности, в Северине живет затаенная фантазия, заставляющая вновь и вновь выходить на улицу с чувством, что сегодня его обязательно встретит Судьба.

Пришла весна, за ней — лето. Зденка ходила с Северином в парк к пруду и кормила лебедей. Порой они уезжали на пароме в Трою. Проходили через ворота защитного вала и оборонительные укрепления к Панкрацу и усаживались бок о бок на скамейку у каменного стола в саду, где когда-то, в период Богемских войн, искал отдохновения одноглазый Жижка. Оттуда была видна тюрьма, похожая на городок среди чистого поля; на лужайках вокруг нее взмахивали лопатами заключенные. За одноэтажными домишками бежала дорога к соседней деревне и в лес. Мелодии шарманки смешивались с шумом тополей и завыванием ветра в телеграфных проводах. Сюда приезжали отдыхающие, и их фиакры поднимали клубы пыли с наветренной стороны. Иногда Северин и Зденка наведывались в придорожный трактир «У зеленого лиса». Северин был еще ребенком, когда это заведение прославилось отличным пивом и превосходной кухней, и многие немцы специально захаживали сюда. Каждое воскресенье здесь были танцы, и над входом развевались красно-белые знамена. Чуть дальше вертелась карусель. Зденка с Северином нередко забирались в одну из ее позолоченных гондол и катались. Человек в высоких сапогах бил в барабан, визжали дети. Играла баркарола из «Сказок Гофмана».

Зденка ценила эти часы. Она старалась не замечать, как Северин дерзит ей или недовольно умолкает, и воспринимала каждую его улыбку как награду. Но осень уходила прочь, а Северин становился все отстраненнее, и ею, как никогда ранее, овладевала робость. Случалось так, что она целыми днями не видела его. Тихо и печально она шла домой и одиноко сидела в своей комнатушке. На большой площади под ее окном суетился народ, только прислуга останавливалась посудачить на углах. Зденка ждала, пока совсем не стемнеет, и лишь тогда зажигала свет.

С непонятной и бесцельной жестокостью Северин рассказал ей о Сюзанне. Холодным взглядом искал он в ее чертах искру ревности, пока подробность за подробностью разворачивал перед ней свое приключение. Ему не понравилось, что ее любовь осталась такой же истовой и непоколебимой и с губ ее не сорвалось ни единого упрека. Ему вспомнилась актриса, похожая на Зденку, и пьеса, в которой он видел ее. Слабая и хрупкая, стояла она на подмостках и содрогалась от ударов судьбы! Здесь же не происходило ничего подобного. Лишь на миг по девичьему лицу тенью скользнула боль, но он не успел понять, не померещилось ли ему это.