Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Полицейский детектив
Показать все книги автора:
 

«Опасные красавицы», Николас Фрилинг

Часть первая

Три очаровательные леди с Белгрейв-сквер

Иллюстрация к книге

Ребенком он больше всего любил, когда его брали на рынок. Рынок вообще притягивает к себе всех детей: одуряющие запахи, оживленный гвалт, громкие восхитительные споры. Его первое — и незабываемое — впечатление от полиции: величественные фигуры в блестящих сапогах тяжелой поступью совершают обход вверенной им территории. Пальцы заложены за ремень, лица изображают олимпийское спокойствие, но каждый из них всегда начеку, готовый вступить в схватку. Английские полицейские, не к месту подумал он, ходят точно так же, только ремней не носят… Они закладывают пальцы в нагрудные карманы, и кажется, будто на них бюстгальтер со слабыми бретельками.

Ах, эти рынки! Святые места амстердамского детства начала тридцатых. Сейчас, грустно думал Ван дер Вальк, рынки уже не те: вряд ли ребенок сможет получить здесь удовольствие. Субботним днем в торговом центре провинциального голландского городка ему все ноги отдавили; все куда-то спешили — всем скопом торопясь оказаться под надежной защитой машин (символ пениса), телевизоров (символ женского лона) или кошмарных загородных домов (символ престижа, хотя, возможно, он немного путает символы).

Будь он взрослым во времена Великой депрессии, он придумал бы себе другие развлечения. Но ностальгия по детству вполне допустима, решил Ван дер Вальк: не слишком реакционная и не греховно фашистская. Все были бедны, и ничто не может сравниться с упоительным ожиданием, когда мама (с подозрением поджав губы) тщательно ощупывает набивную ткань, пока сын примеряет жесткие и пахучие саржевые брюки. Правда, это удовольствие немного портит сам протестующий мальчишка, с которого при всех снимают штаны, и он остается в одних трусах на всеобщее обозрение. Но потом следует награда — они долго нюхают апельсины, откладывают неспелые и торжественно покупают один.

А поглядеть на них теперь — мечутся с перепуганными лицами, стремятся поскорее избавиться от денег. Тащат за собой маленьких детей в отвратительных новых ботинках, от которых те не получают никакого удовольствия. Малышей не радуют даже воздушные шарики (испоганенные мерзким адресом мерзкого обувного магазина, красующимся на круглом боку)…Дети в нелепых махровых костюмчиках — уменьшенные копии своих родителей. Дети постарше с портфелями из искусственной кожи, претенциозными папками и блокнотами с отрывными листами, с точилками для карандашей, напоминающими пластиковые спутники, и ластиками, похожими на жирафов, — в понедельник утром начался новый учебный год. Да здравствует начало занятий! Булочка в День матери! Да здравствуют все удовольствия!

Мамаши тащили пластиковые сетки с явно неспелыми (но каким-то образом высушенными) апельсинами, по килограмму в каждой. Теперь никто не покупает по одному апельсину. А нюхать их вообще бессмысленно: они пахнут пластиком, как и все остальное. Но это «Гроут», супермаркет. Sursum corda, подумал Ван дер Вальк. Вон отсюда!

На улице его били по ногам какими-то тяжелыми штуками с острыми углами. Мамаша прокатила коляску прямо по его ноге и зыркнула при этом так, будто он нарочно толкнул ее толстого, спящего в пластике младенца. Бюро путешествий с огромными плакатами счастливых лыжников, взирающих на белоснежные Альпы так, будто собираются проглотить их, умоляло его сию же секунду отправиться в заснеженные горы. Чудное предложение, если учесть, что сейчас стоит жаркий солнечный день. Ему хотелось сесть и выпить чашку хорошего чая; в данный момент зимние виды спорта не интересовали его.

Предполагалось, что он работает — и он действительно работал, — хотя совсем не было нужды так носиться. Магазинное воровство выходило из-под контроля: поймаешь такого вора, а он ничуть не стыдится, не сожалеет, его карманы набиты деньгами, и он как ни в чем не бывало говорит: «Ну и что?» Ему надо было составить отчет, и он проводил исследование. Еще нужно поговорить с ужасными людьми, членами комитета Ассоциации владельцев магазинов; эту могущественную организацию следует всячески ублажать, иначе жизнь его станет слишком утомительной.

На выходе из супермаркета всегда толпилось много людей, и конечно же улица сужалась именно в этом месте, и как раз здесь часто случались аварии. Ван дер Вальку не удавалось перекрыть движение по этой крошечной улице; он пытался, но владельцы магазинов жаловались, что он отнимает их хлеб: они не смогут воспользоваться скрытыми камерами слежения.

Хм, у выхода образовалась слишком большая толпа; автобус терпеливо ждал, когда освободится проезд, и людской рой (несомненно, прилипший друг к другу животами) вывалился на проезжую часть. Он заметил полицейского — вынь палец из-за ремня, идиот; почему ты их не разгоняешь? Полицейский исчез в толпе: почувствовав неладное, Ван дер Вальк протиснулся вперед, используя трость как консервный нож.

— Его задавили, беднягу.

— Сердечный приступ с кем угодно может случиться, в любое время — понимаете, с кем угодно.

— Говорю вам, я видел, как на него наехал автобус.

— Интересно, каким образом, если он стоял на месте?

— Стоял на месте… он шел, разве я вам не сказал?

— Отойдите, пожалуйста, в сторону.

На дороге лежал пожилой мужчина в сером костюме. Полицейский был благодарен Ван дер Вальку.

— Отойдите… Офицер, очистите проезжую часть.

— Послушайте, я окончил курсы по оказанию первой помощи. — Дышащий жевательной резинкой заслон немного отступил, пропуская мужчину авторитетного вида с равнодушными глазами.

— Ich bin Arzt. — Он пощупал пульс и нахмурился. — Umdrehen[?], — скомандовал коротко.

Ван дер Вальк и толстая домохозяйка одновременно показали свои дипломы об окончании курсов первой помощи — у женщины был недовольный вид: ее учили не отказывать людям в помощи, и какой может быть прок от немецких докторов?

— Kein Herzanfall[?], — немного не к месту заметил доктор. В самом центре старомодного жилета торчала рукоятка старинного кинжала.

Копия, машинально отметил Ван дер Вальк, глядя на оружие.

— Мы занесем его в магазин. Вы же не можете заниматься раненым на дороге.

— Кто вы? — спросил доктор.

— Polizeikommissar[?].

— Ach, so[?].

Так, в окружении специалистов мужчину внесли в обувной отдел и уложили на кушетку.

— Позвоните, — одними губами попросил Ван дер Вальк управляющего.

— Уже, — так же одними губами ответил яйцевидный рот клерка.

Из аптеки напротив прибежал фармацевт с пригоршней разнообразных лекарств: немецкий доктор с сомнением рассматривал их, произнося названия на незнакомом языке.

— Neinei… spielt hier keine Rolle[?].

— Notfall… schwere… Herzstimulant[?]. — С трудом.

— Ja, ja, ich weiss[?]. — Раздраженно.

На улице яростно завывала сирена «скорой помощи», которой никак не удавалось объехать неподвижный автобус.

— Мне нужно поехать? — благородно предложил доктор, когда санитары укладывали обмякшее тело на носилки.

— Neinei, — покачал головой Ван дер Вальк. — Если можно, напишите адрес, где вы остановились.

Он подозвал двоих полицейских, которые тут же деловито застрочили в своих блокнотах, в точности как присяжные из «Алисы в стране чудес». Десяток субботних покупателей; испуганных, но в то же время преисполненных чувства собственной значимости, собрали в магазине. Ван дер Вальк обратился к ним.

— Это насильственная смерть; вы могли видеть нападение. Как только сообщите свои имена офицерам, можете отправляться по домам. Пожалуйста, будьте вечером дома; вам позвонит офицер. А вы постарайтесь сосредоточиться и, пожалуйста, — вежливо подчеркнул он, — не выдумайте того, чего не было.

В машине «Скорой помощи» стояло всевозможное оборудование, и для него оставалось совсем мало места; он сморщил нос, уловив запах эфира. Мужчина что-то пробормотал сквозь кислородную маску. Ван дер Вальк едва удержался, чтобы не сорвать ее, наклонился к нему, натолкнувшись на слипшиеся от бриолина волосы санитара.

— Девочки… — прошептал мужчина.

— Кто на вас напал?

— Девочки…

Это не было ответом. Но ничего другого он не дождался, потому что мужчина умер. Ван дер Вальк взял в руки безвкусный кинжал — как он и предполагал, это оказался нож для разрезания бумаг, — поискал платок, но не нашел ничего лучше куска ваты. По приезде в больницу он может лишь попросить взволнованного врача не прикасаться к мужчине и его одежде.

— Я позвоню профессору.

Но этого человека не сможет оживить даже профессор… Ван дер Вальк почти не надеялся на свидетелей, которые своими собственными глазами видели, как беднягу сбил автобус.

Он вернулся к супермаркету, возле которого один из его инспекторов наносил на асфальте пометки мелом.

— Мог бы выбрать более удобное место.

Повсюду валялись обертки от леденцов и использованные автобусные билеты.

— Огородить веревкой, шеф?

— Просто сфотографируйте и измерьте тут все, иначе, — сухо, — поступят жалобы на нас в том, что мы портим бизнес.

Он пожал плечами. Даже если вся одежда убитого была куплена в Риге, а в его карманах окажется лишь ручная граната и Гидеоновская Библия[?], по ним можно узнать больше, чем по заплеванному тротуару.

Как оказалось, опознать мужчину не составило никакого труда. В его кармане лежал небольшой футляр с визитными карточками: хм, с гравировкой, заметил полицейский, ощупывая его гладкую поверхность.

Ф.-К. Мартинес. Адрес в районе Ривирен-Лаан, на юге Амстердама. Номер телефона… Он сразу же позвонил. Ответил женский голос, молодой и свежий:

— Мартинес.

— Простите, кто говорит?

— Сначала назовитесь, — резко ответила женщина.

— Кто у телефона? — Сухой официальный тон.

— Мадам Мартинес, а кто вы, могу я узнать?

— Добрый день, мадам, полиция. — Обычный ритуал.

— Если вы опять насчет машины, — раздраженно, — повторяю: я ничего не знаю.

— Это комиссар.

— О… э-э-э… что-нибудь случилось?

— Произошел несчастный случай. Мы вынуждены попросить вас подъехать к нам и опознать пострадавшего.

— Вы хотите сказать, что с моим мужем произошел несчастный случай? — Обычное недоумение в голосе, вызванное уверенностью, что самое страшное всегда происходит с кем-то другим, но не со мной. В ее голосе звучало потрясение, тревога, почти злость, но он не услышал удивления. Хотя трудно определить так сразу, особенно по телефону.

— Боюсь, что так, мадам, судя по найденным карточкам. Высокий мужчина с седыми волосами.

— О боже… конечно… я приеду… сейчас же. Куда?

Высокий мужчина с седыми волосами: он сам больше ничего не знал, но теперь у него появилось время на осмотр. Господин Мартинес не был лишен индивидуальности, даже находясь в маленькой комнатке рядом с отделением реанимации: именно сюда доставляют тех, кого не удалось спасти.

Длинное худое лицо голландского — или нордического — типа, несмотря на фамилию. Серые глаза, высокий лоб, который казался еще выше из-за редеющих волос. Умное лицо; широкий рот с тонкими губами, решительный и энергичный, гладко выбритый подбородок, тяжелый и властный. Крупные уши хорошей формы, плотно прижатые к голове; орлиный нос; здоровая кожа, с которой еще не сошел недавний загар. И лицо, и гибкое тело принадлежали шестидесятилетнему мужчине. Когда он узнал, что господину Мартинесу в действительности было семьдесят шесть, он очень удивился, хотя его поджидало еще немало сюрпризов.

И мужчина, и его одежда носили на себе внешние признаки богатства. Или правильнее будет сказать — происхождения? Утонченное качество, свидетельствующее о наличии вкуса и денег, причем не заработанных тяжким трудом, а имевшихся всегда. Льняной носовой платок источал аромат «Роджер энд Галлет»; золотые зубы были изготовлены искусным мастером, так же как и поношенный сафьяновый портфель, подходивший по цвету футляру с визитками и бумажнику и приобретенный в дорогом магазине. На руках красовались широкое обручальное кольцо и перстень с печаткой. Шелковые рубашка и носки. Да, все было поношено и аккуратно заштопано, но он все равно испытал нечто похожее на шок, когда обнаружил дешевое хлопковое белье. Туфли были куплены в Лондоне — судя по всему, еще до войны: очевидно, их всю жизнь держали на распорках и чистили каждый день. Фирменное клеймо стерлось, но, по-видимому, это был один из магазинов с коротким высокомерным названием — «Блок», «Брок»? Обувь, зонты, шляпы… Но костюм оказался массового производства, очень дешевый. Этикетка была срезана — из чувства снобизма, решил он. Странное сочетание.

Бумажник — столь часто приносивший разочарование — и сейчас не обманул ожиданий. Немного денег, какие-то марки, клочки бумаги, уже давно никому не нужные. Еще несколько визиток — на этот раз отпечатанных в типографии: «Ф.-К. Мартинес. Импорт и экспорт. Харбор-Билдинг, Амстердам». Здесь же лежал крошечный карманный ежедневник с датами встреч, именами и телефонными номерами, но это может подождать. Ван дер Вальк позвонил в Харбор-Билдинг.

— Мартинеса, пожалуйста.

— Кого?

— Мартинеса — из отдела импорта и экспорта.

— Никогда не слышала. У нас таких нет. Вы ошиблись.

— Пожилой мужчина, высокий, хорошо одетый. Представительный.

— Возможно… это коммутатор; я знаю только их голоса.

— Соедините меня, пожалуйста, с консьержкой.

Разве не странно? Если — хотя это противоречило мнению, которое он составил о господине Мартинесе, — если человек заказывает себе визитные карточки с фальшивым адресом, он, казалось бы, должен позаботиться о надежной легенде: а так — один телефонный звонок… Да и Харбор-Билдинг, вульгарный торговый комплекс рядом с центральной станцией; все это как-то не вяжется. Господи, импорт-экспорт — и этот человек? Ему не терпелось встретиться с мадам.

Черт бы побрал эту женщину; почему она едет так долго? У него было время выяснить, что его собственному полицейскому отделу ничего не известно о Мартинесе (что само по себе ничего не означало) и в отделе регистрации преступников он тоже не значился (что не означало почти ничего).

Прибыла мадам. Женщина была похожа на свой голос. Стройная, красивая и молодая — чуть больше тридцати. В меховой шубке, несмотря на теплую погоду. Золотистые волосы, крупные зубы, румянец во всю щеку. Маленького роста. Продавщицы назвали бы ее изящной. Спокойная и собранная.

— Извините, что задержалась, — трамваи, поезда…

— Ничего страшного, — вежливо ответил Ван дер Вальк. — Я думал, правда без всякой причины, что вы приедете на машине.

— У меня ее нет. — Резко.

— Ее взял ваш муж… Не знаете, зачем он был здесь? Деловая встреча?

— Наверное. Боюсь, я не имею ни малейшего представления.

— Что ж, давайте посмотрим: простите, что заставляю вас пройти через это.

— Я готова.

— Вы же понимаете, что мы должны провести официальное опознание?

Она спокойно смотрела на него ясными светлыми глазами, немного навыкате, но от этого нисколько не менее красивыми.

— Я все понимаю, комиссар, потому как знала, что этот день придет, и готовилась к нему.

— Вы ждали несчастного случая?

— Несчастные случаи происходят так часто.

Он склонил голову и промолчал. В морге она ничем не выдала своего волнения: лишь кончик носа побелел — она сжимала в руках кожаные перчатки.

— Бедный Вадер, — тихо произнесла женщина. В голосе ее слышались привязанность, уважение…

— Вадер?[?]

— Он мне в отцы годился. — Сдержанно. — Сердечный приступ?

— У него было слабое сердце?

— Да нет — насколько я знаю. Но он уже немолод, слишком много работал… У него было высокое давление — это я точно знаю.

— Все не так просто.

Она непонимающе смотрела на него:

— Я не заметила никаких повреждений. Его сбила машина?

— Давайте вернемся в мой кабинет. Я кое-что объясню вам — вы позволите вас подвезти? — и задам несколько вопросов. Простая формальность.

Мадам Мартинес сохраняла спокойствие, хотя в машине нос ее стал еще белее и немного подрагивал. Она смотрела прямо перед собой, но в какой-то момент потеряла самообладание, и слезы хлынули из ее глаз.

В полицейском управлении на дверях висели таблички. На его двери было написано: «Комиссар отдела уголовных преступлений». Он даже не замечал ее, но женщина резко остановилась и пристально посмотрела на него:

— Отдел уголовных преступлений?

— Сядьте, пожалуйста, мадам. Я должен объяснить.

— Но что это значит? Что произошло? — Шок, изумление, но без страха.

— Мы обычно говорим о несчастных случаях, потому что это звучит менее болезненно — своего рода профессиональное клише. Но боюсь, вынужден сообщить вам, что вашего мужа закололи кинжалом. Ножом для разрезания бумаг. Вот этим.

Она содрогнулась и прикусила зубами перчатку.

— Но это… это… это значит…

— Пожалуй, да. Вы его узнаете? Вы когда-нибудь его видели? Этот нож для бумаг?

— Нет… нет… как закололи?.. Где?

— Здесь в городе, прямо на улице, в супермаркете, если быть точным, около четырех часов дня.

Полное изумление, смешанное с шоком.

— Хотите кофе?

— Да… нет… немного воды… если вас не затруднит.

— Ничуть.

— Господи…

— Не торопитесь. Успокойтесь.

— Простите. Я больше не буду вести себя так глупо. Обещаю.

— Вы торопитесь? Вас кто-нибудь ждет… дома? Дети?

— У меня нет детей. Меня никто не ждет, — печально покачала она головой.

— Значит, вы не станете возражать, если мы займемся бумажной работой? Очень хорошо. Так, начнем как обычно — полное имя, дата и место рождения, да, ваши и вашего мужа, национальность. Оба голландцы? — очень хорошо — адрес… Харбор-Билдинг — это служебный адрес, насколько я понимаю?

Женщина продолжала писать, не поднимая головы.

— Боюсь, я практически ничего не знаю о делах мужа, комиссар, — пробормотала она.

— Тогда начнем с личного аспекта. Сигарету, мадам? — Он дал ей прикурить, напустив на себя самый кроткий и миролюбивый вид, на который только был способен. — Хочу прояснить с самого начала… насильственная смерть, вне всяких сомнений. И боюсь, это явное убийство. Самоубийство даже не обсуждается — простите за откровенность — люди не вонзают в себя кинжалы субботним днем в толпе на оживленной улице вблизи супермаркета. И не падают на нож для разрезания бумаг.

У нее вырвался истерический смешок, но она быстро взяла себя в руки.

— Именно так, — спокойно продолжал комиссар. — Следовательно, предстоит уголовное расследование, а это моя работа, чем и объясняется табличка на двери. И закончится расследование судебным процессом. Когда мы найдем нападавшего, — пояснил он. — Так что в данный момент, мадам, у вас есть выбор. Я веду расследование, и у меня возникнут к вам вопросы. Мы постараемся проявить максимум тактичности, но вопросы могут быть личными, нескромными, даже болезненными. Мне придется осмотреть ваш дом.

Она беспомощно смотрела на него, казалось не понимая ни единого слова. Но на самом деле просто пребывала в шоке.

— Я пытаюсь объяснить, что у вас может возникнуть желание получить совет, профессиональную помощь, некую защиту. Нет-нет, это ни в коей мере не означает, что я подозреваю вас или считаю виноватой. Я лишь хочу вас предупредить. Вам может показаться, что я в некотором роде обманываю вас… Вы меня понимаете?

— Вы имеете в виду адвоката?

— Я имею в виду друга, который мог бы дать вам совет. Адвокат вам совсем не требуется. Вы могли бы от него отказаться?

— Что это меняет? — Все та же беспомощность.

— Сводит мою роль к обнаружению фактов и доказательств. Правда, все несколько усложнится и потребует больше времени. Мне придется уведомить судебного следователя, потому что в этом случае расследование передается мировому судье, который будет вызывать вас к себе — и, в общем, делать то, что считает нужным. Все это может быть весьма утомительно. Я буду вести расследование в менее официальной, возможно, менее жесткой манере. Если, — он развел руками, — вы мне позволите.

Просто мелкий государственный чиновник, образец предусмотрительности.

Она улыбнулась одними уголками рта и задумалась.

— Пожалуй, я предпочитаю вас, комиссар. Не думаю, что мне нужен адвокат; а что касается друзей… — Она вновь задумалась и вздохнула, словно очень устала. — Я понимаю, что, будучи намного моложе мужа, становлюсь наиболее подходящим вариантом — своего рода кандидатом на роль преступника, которого вы будете искать… Адвокаты, судебные чиновники… Все эти формальности… — Она снова вздохнула. — Боюсь, и без них все достаточно запутано.