Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Шпионский детектив
Показать все книги автора:
 

«Жёлтый дьявол. Том III», Никэд Мат

Таро, пока делают перевязку, облокачивается на цоколь камина и вдруг…

— Это что? — тихо произносит он: — какой-то странный светящийся предмет… — Дотрагивается рукой — конверт. Смотрит на адрес:

Лично — personal

Срочно — special

Секретно — confidential

ГЕНЕРАЛУ О-ОЙ — to general O-Oi

Минуту он думает: «Не скрыть ли?», чувствуя здесь разгадку невероятного появления змеи. Но…

— Таро! Что такое у вас?

— Я… ваше превосходительство…

— Хрр тьфу… давайте сюда.

Таро подает ему конверт.

— Я его только что сейчас заметил, здесь на камине… Быстро рвет генерал черную кайму конверта. А там: …«последнее предупреждение. Немедленно эвакуируйте войска в Японию — иначе вам смерть. Эта кобра была вам предупреждением. Вы видите на деле, как мы можем проникать всюду. Для нас нет преграды. В следующий раз у кобры не будут вырваны ядовитые зубы. Будьте благоразумны — уходите. Иначе — смерть…»

Генерал О-Ой рвет в клочья страшную бумагу. Топает ногами. Кричит…

— Таро!!. Вы все… я вас всех — весь штаб расстреляю… ничего не можете сделать… я раздавлю вас… если в трехдневный срок эта шайка не будет ликвидирована… Я…

Но дальше не слышно слов.

— Хрр… тьфу…

Генерал захлебывается в плевках.

3. Фарисеи

Три глобуса склонились над черным дубовым столом — один с пробором, два без… Ибо нечего «пробирать».

— Ваше слово, господин сенатор!

Глобус без пробора откинулся, говорит:

— Никакой пользы, только рынки теряем на Тихом океане. Большевики крепнут. Японцы ослепли и пусть провалятся одни. Сенат за увод войск.

— А вы? — к глобусу тоже без пробора.

Глобус тяжко вздыхает. Какие-то задние винтики наматывают на язык слова: «…плакали наши денежки…». Но вместо этого выходит:

— Интервенция нам так дорого стоит и она нам так мало или почти ничего не дала, что…

Всем ясно.

— Вы? — к глобусу с пробором.

Тот сжимает кулак в кармане и, прикусив губу, цедит:

— Наши бомсы давно уже готовы повернуть лыжи домой, да мы их пока удерживаем… Им что-то очень не нравятся партизанские берданки. Говорят, что эти ружья стреляют как пушки…

Четвертый глобус, — и с пробором и без пробора — как на чей взгляд — выпрямляется и:

— Итак, господа, я резюмирую: интервенция на Дальнем Востоке потеряла для Америки всякую выгоду.

 

И генерал Гревс во Владивостоке за утренним кофе читает телеграмму из Вашингтона: …собирай манатки — ее резюме.

А на утро уже готов приказ к войскам и воззвание к гражданам Дальнего Востока. В последнем говорится: …правительство С.А.С.Ш., идя навстречу желаниям своего народа, а также считая мирную жизнь на Д. В. налаживающейся и исходя из принципов истинного демократизма, отдает распоряжение об эвакуации всех американских экспедиционных войск, находящихся на территории русского Дальнего Востока…

 

Уже разосланы пригласительные карточки на прощальный банкет, устраиваемый штабом американских экспедиционных войск на Дальнем Востоке.

А вечером — шум подлетающих моторов.

Из авто выходят Медведев, Валентинов, Кушков.

Первый — официальный представитель приморского правительства, второй — советский дипломат, третий — председатель большевистского полулегального Ревкома.

Чок-чак! — часовые у подъезда берут на-караул. Трое проходят в вестибюль. А там по широкой мраморной лестнице, между колоннами, увитыми гирляндами электрических лампионов, подымаются…

— Что мы им будем говорить… — вздыхает земец Медведев.

— Э-э, пустое, говорите о вашем демократизме… — смеется, подмигивая, Валентинов.

— А я готов им тысячу речей сказать на прощанье, только бы они убирались поскорее ко всем чертям… — бубнит Кушков, семеня в хвосте русской делегации.

— Ну, это еще неизвестно, хорошо ли, что они уходят вперед японцев; как бы нам не пришлось пожалеть… — вздыхает Медведев.

— Ерунда! Хуже не будет — одна сволочь… — свирепеет Кушков.

Они поднялись. Паркет блестит. Из зала доносится звон шпор, разноязычная речь. Запах сигарного дыма.

 

Гревс — типичный американец, сухощавый, высокий, с мягкой улыбкой выхоленных, хорошо пробритых губ — стоит над столом. Он говорит:

— …Интересы Америки, всегда демократичной и справедливой, диктуют нам…

Кивок головой в сторону русской делегации.

— … мирная жизнь на Дальнем Востоке налаживается. Русская власть укрепляется, и Америка находит своевременным увести свои войска, которые были в России для помощи и охраны интересов русского народа…

Кивок в сторону японцев.

— …Но русские могут не беспокоиться: здесь им в помощь пока еще остаются доблестные войска императорской Японии…

Таро щурит глаза, думает: «Ишь куда гнет… вот если бы здесь был генерал…».

— И еще… — продолжает Гревс уже совсем нежно и мягко, — я должен сказать в заключение, что, к сожалению, есть в России группы, которые будут очень рады…

Кушков толкает Валентинова в бок. Шепчет:

— Чуешь — на нас намекает. Он прав — конечно, рады…

— …рады и довольны, я говорю… Но, — продолжает Гревс, — они, может быть, и когда-нибудь нас, истинных демократов, вспомнят и пожалеют, что мы, возможно, еще и несколько рано уходим с Дальнего Востока…

— Куда это он гнет?.. — Валентинов шепчет Кушкову.

— Слышите… Я вам говорил… — бормочет Медведев. — Они знают, что с их уходом руки японцев будут развязаны…

— Мы! мы, — Гревс выпрямляется, становясь в патетическую позу: — мы, истинные демократы и друзья русского народа, желаем, уходя отсюда, только одного — пусть и другие нации будут такие же бескорыстные…

— Не удалось с помощью Колчака пограбить, так теперь бескорыстные… — ехидно вставляет Кушков.

И когда были исчерпаны все аргументы американского благородства и бескорыстия, Гревс кончил.

После него говорили «все нации», и все нации врали безбожно и по-разному. Все это отлично понимали, но были чрезвычайно довольны друг другом.

Последними говорили большевики. Они были кратки, — народ занятой, — и их речи можно резюмировать так:

«Скатертью дорога вам всем, господа интервенты…».

Японцы поняли лучше всех — они переглянулись между собой. Полковник поправил очки и очень почтительно поклонился земцу Медведеву. Остальные японцы отвернулись: они не проходили европейской шлифовки, какую прошел Таро. Они были просто самураи. Один из них злобно пробормотал в сторону Кушкова:

— У-у! Бурсуика, бурсуика!.. — и рука его крепко сжала убранный драгоценными камнями эфес короткой, прямой, острой шпаги.

4. Таинственный груз

В ту же ночь.

Огни на рейде Золотого Рога.

Крейсер «Бруклин» продолжает грузиться. То же делают и три военных американских транспорта.

Между штабелями груды ящиков. Там темно. Кто-то шепчется, потом жалобный писк:

— Ой! Я боюсь, милый Джимми… мне страшно здесь…

— Гаддэм!

 

Потом какой-то глухой стук. Шаги по гальке. И опять тишина. А на пристани лихорадка погрузки. Какая-то кепка, вынырнув из штабеля, бегом проходит в порт, поднимается в гору, там теряется в сутолоке ночной улицы.

 

— …Хрр-тьфу! Мне известно, что американцы по договору с большевиками грузят на свои военные транспорты винтовки Ремингтона…

Лицо Таро вытягивается:

— Те самые, которые они не успели продать Колчаку? — Таро улыбается.

— Да! И те самые, которые я не допускал передать большевикам. Они теперь тайно от меня их грузят и предполагают вывезти в бухту Ольга и Тетюхэ, чтобы передать их там партизанам.

— Вы правы, ваше высокопревосходительство: Гревс был очень предупредителен к большевикам на банкете…

— Хрр тьфу! Я не допущу этого… — и О-Ой бьет кулаком по столу.

Таро вздрагивает, выпрямляясь.

— Таро! Сейчас же нарядить команды и, в случае погрузки, ультимативно потребовать вскрытия ящиков. Оцепить весь район войсками.

— Слушаюсь!

 

На Полтавской з — бешеная работа. Здесь оперативный штаб Приморской области. Здесь работает и управляет Штерн. Есть и другой штаб, разместившийся широко и помпезно в бывшем шантане «Аквариум», там Мерецкий командует на бумаге — представительствует с генералами: это все ширма для союзников. А здесь, в маленьком, двухэтажном каменном особняке, творится настоящее дело — перековывается разношерстная партизанская армия в регулярную Красную армию Приморья.

Здесь работает Штерн. Тот Штерн, которого любят и знают рабочие, крестьяне и казаки от самого Байкала до Тихого океана.

Небольшая, чисто выбеленная угловая комната. Большой стол у окна. На нем карта. По стенам еще несколько различных карт. За столом с карандашами в руках, углубившись, склонились двое. У одного — черная кудрявая голова, у другого — русая с четким английским пробором.

В черной голове мысли: «А славный он парень: и умница, и широкий размах, и огромная военная эрудиция, и знаток Востока… только… чуть-чуть увлекающийся… Но ничего — обработается; теперь уже совсем наш стал. Искренний… сердечный… молодец. Он будет хорошим помощником в организации армии. Надо его послать в район — пусть проинспектирует части. Ближе познакомится с партизанами, к ним привыкнет. Да и они его узнают… Пошлю. На днях же…».

А в голове с пробором думы: «Удивительный человек этот Александр: какая-то тысячевольтная батарея, заряженная на бесконечное количество часов. Никогда и тени усталости. А спит неизвестно как. И как он красив чертовски! Не даром же она его любит. Герой, настоящий герой… И трудно угадать — любит ли он ее…».

«Эх… — пробор вздыхает. Продолжает думать: — Зато как же я ее люблю… и чем меньше надежды, тем больше… Ведь я даже не видел их ни разу вместе. Удивительные люди, новые какие-то… У них все по-новому… А я… А какая она деликатная: ведь ни разу даже намека не сделала о моем прошлом, а ведь все знает… Как она умеет уважать и чутко чувствовать несчастье другого…».

Стук в двери.

— Войдите! — не отрываясь от карт, говорит Штерн.

Входит адъютант. Подает небольшой пакетик, изящно сложенный.

«…Наверное от Ольги…» — мысли в голове у Буцкова. Он скашивает глаза на конвертик, — там четким мелким женским почерком: «Товарищу Штерну. Лично». «Ясно — от нее».

Александр недоумевающе смотрит на пакет. Распечатывает. Пробегает глазами. Улыбается.

— Товарищ Буцков, прочтите-ка… — И через стол подает листок розовой бумаги Буцкову. У того даже рука чуть дрогнула. Взял, читает.

— Не понимаю, что… — И потом вздох облегчения. — Да… Одна из пострадавших от интервенции… Да-а!..

— Вот, вот… Скажите пожалуйста адъютанту, чтобы кого-нибудь из более расторопных людей послал посмотреть. Может быть, правда.

Буцков встает.

— Да узнайте, есть ли здесь Кононов…

— Кто он? — Буцков остановился.

— Партизан один. Один из самых отчаянных наших разведчиков, был у нас все время в сопках. Любит всякие таинственности. Надежнейший парень… Хлебом не корми — дай только ему что-нибудь такое: он живо все разузнает…

— Хорошо. Я его вызову… к вам?

— Да, да! Я с ним лично переговорю.

 

Веселое солнечное мартовское утро. Золотой Рог расцвечен флагами иностранных военных кораблей.

На рейде тишина. Толпа народа сгрудилась по Светланской, по берегу — на адмиральской пристани.

В толпе провожающих преобладают женщины.

Некоторые смеются, иные плачут.

— …Проклятые интервенты… Ишь длинноногий аист — смеется.

На борту американского военного транспорта солдаты. Они весело перекликаются с остающимися, показывают друг другу на бывших своих возлюбленных. Или угрюмо и молчаливо посасывают свои коротенькие трубочки.

— Ишь ржут, крокодилы долговязые… дармоеды… обманщики… — Какая-то женщина с ребенком на руках истерически крепко ввинчивает в борт корабля русское крылатое напутствие.

— Ты что думаешь, толсторожая свинья, я так и посмотрю на тебя?.. Нет!! Вот брошу твое отродье в море за тобой — пусть сдыхает… а ты, собака, смотри…

Женщина высоко поднимает завернутого в тряпье ребенка, что-то кричит истерично, а потом, рыдая, падает на плиты причала. Ее подхватывают какие-то сердобольные женщины. Уговаривают.

Но вот на «Бруклине» взвивается сигнал к отплытию. Дробь барабана. Вой сирены. Матросы и солдаты на шканцах шпалерами вытягиваются вдоль бортов крейсера и транспортов. Оркестр на крейсере играет национальный гимн. На военных транспортах американская пехота берет на-караул.

Бу-бух!.. — грохочет залп орудий левого борта с крейсера, и в ответ ему:

— Бух-бух… бух-бух… — салютуют все военные суда рейда.

Музыка «Бруклина» переходит на бравурный марш.

На последнем транспорте, на баке, двое американцев отдувают чечетку — звонко долетает она на берег.

 

Вдруг, среди шума, на берегу раздается какой-то глухой вопль, какие-то крики.

Несколько японских часовых бросаются к ящикам — вопль вырывается оттуда.

Кононов тоже пробирается к ним.

— Аната! Ломайла!.. — говорит он и торопливо начинает с японцами взламывать крайний ящик. Подходят несколько милиционеров. Подбегают и тут же суетятся две какие-то подозрительные кепки.

Но вот — треск: тра-а-х! — и верхняя доска, ломаясь, отскакивает, и…

— Джимми!!. — с воплем бросается из ящика растрепанная, растерянная женщина. Она бежит к берегу и растерянно протягивает руки: — Джимми!!!

Один из пляшущих чечетку останавливается, наклоняется за борт.

— Джимми! Ты меня покидаешь… — Женщина его узнала. — Ты! Обманул меня…

— Гаддэм! — сплевывает американец, показывая язык. Чечетка продолжается.

— Джимми! — кричит женщина и с воплем кидается с пристани в море.

А с удаляющегося крейсера все еще доносится бравурный марш и с транспортов четко долетает чечетка.

Веселый Джимми доволен!

Кононов удивлен: «Вот так ящики!.. Ну и груз!». И он смеется…

— Ха-ха-ха… здорово!.. Ай да интервенты…

Но японские шпики угрюмы. Ругаясь, они уходят с пристани: будет им от Таро на орехи за ложный донос.

Таких ящиков на пристани несколько. Милиционеры, окруженные толпой женщин, вскрывают их один за другим.

И долго еще раздается на пристани то хохот, то плач, то ругань.

Так женщины провожают интервентов.

Пострадавшие…

Глава 3-я

ЧИТИНСКАЯ ПРОБКА

1. Шесть и семь

Броневик «Беспощадный» сегодня утром прибыл из Даурии в Читу.

В салон-вагоне броневика за столом человек 12 офицеров.

— Даю дальше.

Командир броневика полковник Званных приналег на стол волосатой грудью и протянул руку к колоде.

— Ого! Восьмая рука… Здорово.

Офицеры волнуются.

— 384 иены… Предлагается.

— Эх! Была не была, — и войсковой старшина Кучко бьет кулаком по столу: — 200 иен.

— 184, дальше.

Дальше — эсаул фон-Фридрихс. Лицо у эсаула краснеет пятнами. Оловянные глаза поблескивают, и длинный извилистый нос шевелится, как слоновый хобот.

Уже около ста иен просадил фон-Фридрихс на этом банке. Нужно вернуть. Восьмая рука… Неужели не пройдет!

— Ладно. Вали.

Банк сделан. Напряженное внимание.

— Даю.

— Требуется.

У Кучко на руках «жир» и двойка. Званных медленно переворачивает карту.

— Шестерка.

— Восемь! — кричит обрадованно Кучко, бросая карты.

— Девять, — спокойно заявляет Званных, открывая свои.

Все игроки на мгновение застывают. Потом с шумом рвется плотина молчания:

— Что такое?! Что?!

— Дал откупиться на девятке… Ну и рискучий человек!

— Ай да полковник!

— Вот здорово!

— Однако!

— Восемь рук побил. Пустяки — прапорщик.

Сумрачный Куч ко отсчитывает деньги. Фон-Фридрихс — тоже… дрожащими руками.

Полковник Званных спокойно пересчитывает кучку кредиток, сортируя их по стоимости.

— Снимайтесь, господин полковник, снимайтесь, — рекомендует кто-то.

Званных прищуренным глазом смотрит на говорящего… А потом:

— 768 иен, дальше.

— Девятая рука… И талью прорезал.

— Это и лучше… Всегда так надо.

— Ой ли?

Игроки в ажитации смотрят на эсаула фон-Фридрихса: его рука.

Фон-Фридрихсу кажется, что он сидит на раскаленной плите. Глаза с мокрой дрожью уставились в середину стола, где дразнит… дразнит разноцветная куча. Нос покрывается потом.

Званных ждет.

Эсаул фон-Фридрихс медленно вытаскивает из кучи отыгранных карт две карты (гадает)…

— Красные?.. Гммм! Признак хороший.

Ноющий ток проходит по телу. Вперив белесые глаза и пытаясь быть спокойным, эсаул произносит придушенным голосом:

— Ва-банк!

— Ого! Аааа!..

Игроки поднялись со своих мест и уставились на эсаула.

— Деньги на кон!

— Но… господин полковник…

— Деньги на кон!

Влажные руки комкают судорожно бумажник…

— 400… 500… 600… 610… 615… Все… Господин полковник! Полторы сотни нет… Но я после…

— Нет! На кон.

— Вот кольцо, господин полковник… с бриллиантом… Подарок жида одного… Больше стоит.

— Идет! Ставьте.

Званных спокойно сдает карты.

Тихо. Все замерли… Словно не дышат. Только из лабиринта фон-Фридрихсова носа несется сдавленное порывистое сипенье. Он взял карты и, не смотря их, ждет.

— Дается.

— Фу! Слава богу!

Медленно вытягивает карту из-за карты…

Шесть.

— Ой, мало… мало… Но как быть… к шести не прикупают… надо схитрить… надо сделать вид, что у меня пятерка… Если у полковника пять, он не прикупит…

Фон-Фридрихс, воровато бегая мутными глазками, неестественно деланно произносит:

— Нет! Не прикуплю. Довольно.

Сказал и ждет.

Званных щурит глаза и, улыбаясь, цедит сквозь зубы:

— Значит по шести?..

И открывает под королем три сбоку.

— По шести… — напряженно произносит фон-Фридрихс.

— А по семи не хотите?

Званных сдергивает короля.

— Семь.

Что-то екнуло в груди у эсаула. Белый, как полотно, он покорным мякишем валится на стул и, кажется, не слышит ни шума ни говора.

Стук в двери.

— Войдите! — кричит Званных.

Дежурный телеграфист броневика подает телефонограмму:

«Адъютанту полковнику Сипайло, эсаулу фон-Фридрихсу немедленно прибыть в штаб атамана Семенова…».

Прочитав, Званных передает телефонограмму…

— Подымайтесь, эсаул, подымайтесь!.. Вам налегке-то идти вольготнее.

Игроки смеются.

Фон-Фридрихе поднимается… Дрожащими руками пристегивает шашку и молча выходит из вагон-салона.

Чита… Вокзал…

Ночь.

2. Реванш

— А, чорт возьми!

Лунообразное лицо атамана прыгает из угла в угол. Ежовой щетинкой топорщатся усы.

— Да, да, — цедит Сипайло, взглядом тяжелых глаз уставившись в паркет, — шпионы передают, что Войцеховский настроен по отношению к вам далеко не дружелюбно.

— Я его не боюсь.

— Но ведь у него армия… Невеликая, но все же…

— Ну, что ж?.. И у нас армия.

— У нас? — вставляет Унгерн. — Да вы, атаман, что… Шутите, что ли? Давно ли в монгольской дивизии бунт был, а?.. А? А дивизия генерала Скипетрова… Забыли?

— Хотя оно… да… Конечно, — мнется атаман, — наша армия… да… Гммм. Э, чорт! Так что же делать?

— Попытаться каппелевцев привлечь к себе, — говорит Сипайло.

— Как?

— Принять их как следует.

— Ну?.. А Войцеховский?

— Убрать.

— Как?.. Здесь?.. Но ведь это…

— Нет, зачем? Здесь неудобно. По дороге. Пока они еще не прибыли.

— Но кто?.. Кто?

— Найдется… Не беспокойтесь… Были бы деньги.

— О!.. Это сколько угодно.

— Отлично. Где у вас телефон? Я сейчас вернусь. Сипайло уходит.

По лицу атамана ползет надежда.

О, только бы избавиться от этого Войцеховского… Тогда он приберет каппелевцев к рукам. Тогда у него будет сила. «Тогда… тогда… О о-о!.. мы еще повоюем».

 

Эсаул фон-Фридрихс стоит на-вытяжку перед атаманом.

Сипайло снова застыл на стуле, уставясь в паркет.

— Эсаул! Вот мой приказ… Немедленно поезжайте навстречу каппелевцам, явитесь к генералу Войцеховскому от моего имени для переговоров о размещении армии в Забайкалья.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— Постойте! Оставшись при нем, выберите удачный момент и…

Атаман на секунду замолкает.

— …Одним словом… я не хочу, чтобы… чтобы он живым добрался до Читы. С ним должно случиться несчастье. Поняли?

— Но… ваше превосходительство… Я…

— Эсаул фон-Фридрихс! Вы получаете на расходы 10 000 иен. 10 000 иен!? Покроется проигрыш… И еще…

Глаза эсаула вспыхивают злым огоньком…

— Ваше превосходительство! — громко говорит он, уставясь в атамана оловянной мутью. — Я по долгу офицера доношу вам, что командир броневика «Беспощадный» халатно относится к делу… Распустил команду и…

Унгерн и Сипайло подымают глаза на эсаула.

Атаман глядит недоуменно. Потом, сообразив:

— Хорошо. По выполнении задачи получите броневик. А сейчас… через два часа в путь.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

3. Ледяной поход

Идут.

Жалкие остатки колчаковской армии. Десятая часть.

Далеко сзади осталась Красная армия.

Торопятся. Почти без отдыха, с короткими привалами и ночевками катятся на восток лавиной.

Идут и днем и ночью…

Идут и по железной дороге… и параллельно… по глухим дорогам… снежным… сибирским… таежным.

Как только село или деревня, сразу по домам:

— Эй, хозяйка! Хлеба давай… мяса… и всю провизию волоки… не утаивай… Жрать хочем. Да одежонки малость давай, коли есть лишняя… Холодно.

А в сельском правлении:

— Эй! Кто у вас старшина?.. Или староста?.. Ты? Лошадей! Сейчас же. Живо! Всех мужиков наряди к подводам. Слышишь?

И через час снова в путь… За колонной колонна…

Идут.

 

У станции «Зима» бой с иркутскими революционными войсками.

Дрались свирепо.

Назад дороги нет. В плен идти опасно. Осталось одно: пробиваться.

Пробились.

И дальше… без задержек.

Но в Иркутск не зашли: незачем.

В обход… С севера по тракту и с юга по горам… Все дальше и дальше на восток.

Идут.

И вот… 60 верст от Иркутска… впереди… Байкал.

Священное море ледяной глыбой, белой пеленой лежит, обрамленное уступами лесистых скал.

Прямо по льду — 40 верст… А в обход… кругом — двести.

Как быть?

И командующий армией генерал Войцеховский — приказ:

«Через Байкал… по льду… прямо… вперед. Кавалерия для охраны фланга — справа по берегу. Омский полк — здесь… в арьергарде… на прикрытие тыла…».

А Омский-то полк:

Генералов — 5.

Штаб-офицеров — 30.

Обер-офицеров — 65.

Фельдфебелей — 90.

Унтер-офицеров — 100.

Ефрейторов — 20.

Рядовых — 1.

Двинулись…