Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторический детектив
Показать все книги автора:
 

«Нефертити: Книга Мёртвых», Ник Дрейк

Посвящается моему отцу Майлзу Дрейку

Иллюстрация к книгеИллюстрация к книге

Предисловие автора

Три с половиной тысячи лет назад Эхнатон унаследовал империю на вершине ее международной власти и богатства. То было время поразительной утонченности и красоты, но также тщеславия и жестокости. У империи была полиция, формировавшаяся в основном из меджаев, представителей нубийского племени, и обширные архивы папирусов, позволявшие следить за гражданами. Озабоченные приближением старости, богатые люди развлекались охотой, искали наслаждения в любовных утехах и тратили огромные суммы на свои усыпальницы, готовясь к загробной жизни. Существовала многоступенчатая бюрократия и огромная масса рабов — как местных, так и из чужих краев. Это сложное общество зависело от вод Нила, громадной змеей извивавшегося по пустыне и делившего египетский мир на плодородную Черную и пустынную Красную земли.

Эхнатон предпочел употребить свои богатства на нечто из ряда вон выходящее. Вместе с Нефертити — Великой женой фараона, Совершенной — он начал период революционного преобразования религии, политики и искусства. Отвергая и запрещая традиционные египетские верования и богов, бросая вызов могущественному жречеству, супруги выстроили необыкновенный новый город Ахетатон как центр исповедания новой веры. В центре ее стояло поклонение Атону, которого изображали в виде олицетворявшего его солнечного диска.

Сегодня мало что осталось от этого города. Неподалеку от современной Амарны можно увидеть Царскую дорогу, дворцы и храмы Атона, посетить вырубленные в скалах гробницы великих людей, служивших Эхнатону и Нефертити: начальника полиции Маху, верховного жреца Мериры, архитектора так называемого амарнского стиля Пареннефера, а также Эйе — Отца бога и влиятельного советника фараона. По длинной лестнице можно спуститься в пустую погребальную камеру Эхнатона.

Но посетить гробницу Нефертити не удастся, поскольку эта самая могущественная и обаятельная женщина Древнего мира таинственным образом исчезла в двенадцатый год семнадцатилетнего правления Эхнатона. Почему она исчезла и что с ней случилось — эту загадку и пытается разгадать данная история.

О мое сердце, которое я получил от моей матери, о мое земное сердце,

Не восстань свидетелем против меня в присутствии Владыки творения!

«Книга мертвых»

 

1

Двенадцатый год правления фараона Эхнатона,

Славы солнечного диска

Фивы, Египет

 

Мне приснился снег. Я заблудился в темном месте, а снег падал медленно и бесшумно, и каждая снежинка была головоломкой, которую я никак не мог разгадать, прежде чем она растает. Я проснулся с ощущением его легкого прикосновения к своему лицу — мимолетного, загадочного. От этого мне сделалось удивительно грустно, как будто я навсегда что-то или кого-то потерял.

Минуту я полежал неподвижно, прислушиваясь к тихому дыханию спящей рядом со мной Танеферт. Дневной зной уже давал о себе знать. Разумеется, я никогда не видел снега, но помню, как читал сообщение об упакованном в солому ящике, который как сокровище доставили с дальнего севера. Разные истории доходят издалека, из-за горизонта. О замерзшем мире. Снежных пустынях. Реках льда. Снег — белый и невесомый, его можно подержать в руках, если только выдержишь жжение холодного огня. И однако ж он — не что иное, как вода. Жидкость нельзя удержать в руках. Воплощение воды было изменено, и я верю, что она возвращается в прежнее состояние в зависимости от мира, где находится. Еще я слышал, что, когда ящик наконец открыли, он оказался пуст. Таинственный снег исчез. Без сомнения, кто-то поплатился жизнью за это разочарование. Таковы сокровища.

Может, это еще и смерть. Совсем не та, про которую вещают жрецы. Все мы заучили молитву: «Когда откроется гробница, да будет мое тело совершенным для совершенной жизни после жизни». Но доводилось ли им видеть, как жар бога солнца подвергал гниению и разложению чарующую плоть живого существа, молодого и прекрасного, с его глупыми надеждами и бессмысленными мечтами, искажая черты ужасом, безобразием и застывшей мукой? Доводилось ли им видеть искромсанные красивые лица, располосованные мышцы, размозженные черепа, странно стянутую обожженную плоть там, где выварился жир? Сомневаюсь.

Подобные мысли — пытка моей работы. Я, Рахотеп, самый молодой из старших сыщиков в отряде фиванской полиции, вижу, как играют или пытаются овладеть игрой на музыкальных инструментах мои дети. И я знаю, что их кожа, которую мы гладим, целуем и умащиваем миндальным маслом и маслом моринги, натираем благовонием из священного фруктового дерева и миррой, одеваем в лен, украшаем золотом, — всего лишь оболочка для внутренних органов, костей и нескольких кувшинов крови. Мысли эти не покидают меня даже тогда, когда я занимаюсь любовью с женой, и на мгновение ее стройное тело, повернувшееся ко мне в свете масляной лампы, расплывается, превращаясь из живого в мертвое. Кажется, я неплохо выразился. Вероятно, мне надо быть благодарным за подобные мысли. Почаще следует настраиваться на более поэтический, более философский лад, пусть даже ради развлечения в часы уединения. Хотя у меня нет часов уединения. И опять же, когда я стою над очередным трупом, над жизнью — небольшой историей любви и времени, — оборвавшейся в миг отчаяния, ненависти, безумия или паники, я лишь в такие минуты ощущаю свое место в этом мире.

Разумеется, как говорит при каждом удобном случае Танеферт — что в последнее время случается слишком часто, — для меня типично думать худшее о любой конкретной ситуации. Но в эти невозможные времена правления Эхнатона я ежедневно сталкиваюсь с оправданием подобного подхода. Положение дел ухудшается. Свидетельство тому моя работа: постоянно растущее количество изувеченных жертв убийств со следами пыток на теле, ограбленных и оскверненных гробниц богатых и могущественных людей, а рядом — ухмыляющиеся перерезанными от уха до уха глотками нубийские стражи. Я вижу это в выставляемой напоказ роскоши богачей и в беспросветной нищете бедняков. Вижу и в более высоких сферах, судя по будоражащим новостям о Больших переменах: фараон изгнал жрецов Карнакского храма из тех мест, где они жили испокон века, и лишил их древних прав; Амон и все меньшие, более старые и почитаемые боги отрицаются, а иногда и оскверняются. Нам навязывают непонятного нового бога, которому, как предполагается, мы теперь должны молиться и поклоняться. Я вижу это в странном замысле и немыслимых расходах на новый город-храм Ахетатон, который строится в последние годы в пустыне, на полпути от нас до Мемфиса, а значит, специально вдали от всех. И я вижу, как все это навязывается при ненадежном состоянии экономики, в период потрясений и неустойчивости нашей империи. Так чтО, скажите на милость, что еще я должен думать? Танеферт говорит, это нормально, и она права. Но я давно уже понял: тени и тьма живут внутри каждого из нас, и нужно совсем немного, чтобы они разъели душу и улыбку. Смерть — это легко.

Поэтому, когда я в полдень вернулся домой с засевшей в голове тревожной новостью о моем внезапном вызове для расследования великой тайны в самых верхах, Танеферт только бросила на меня взгляд и спросила:

— Что случилось? Расскажи. — Она уселась на скамью в передней комнате, где мы никогда не сидим. Я взял жену за руку, но она знает мою уловку. — Мне не нужно, чтобы ты держал меня за руку. Я это уже проходила.

Поэтому я ей все рассказал. Про то, как Амос вошел ко мне утром. Он, как всегда неопрятно, поглощал пирожное, не замечая крошек, застревавших в пышных складках его туники. Из-за объемистого живота ходит он медленно, а сыщику следует быть крепким, но подтянутым (чего я, по-моему, достиг с помощью ежедневных упражнений). В своей обычной недовольной манере он с большей, чем обычно, неохотой и агрессивностью поведал о прибытии с самого верха приказа, который предписывал мне немедленно и безотлагательно ехать в Ахетатон и явиться ко двору Эхнатона для расследования великой тайны.

Мы пристально посмотрели друг на друга.

— Почему эта честь выпала мне? — спросил я.

Амос пожал плечами, а потом улыбнулся, как зевающий кот из некрополя.

— Твоя задача это выяснить.

— А что за тайна?

— Тебе сообщат при встрече с Маху — главой нового отделения тамошней полиции. Репутация его тебе известна?

Я кивнул. Печально известен ревностным следованием букве закона.

Амос шумно прожевал остатки пирожного и наклонился ко мне:

— Но у меня есть кое-какие связи в новой столице. И я слышал, что дело касается исчезновения человека.

И он снова зловеще улыбнулся.

Танеферт застыла с напряженным от страха лицом. Она, как и я, хорошо знала: если мне не удастся разгадать эту тайну, в чем бы она ни заключалась — а, видит Ра, какой же еще, как не великой, может быть тайна, когда с ней связаны высокопоставленные лица и высшая власть, — загадка моей судьбы секрета не составит. Меня лишат занимаемого положения, немногих наград, имущества и приговорят к смерти. И все же страха я не испытывал. Я чувствовал что-то еще, не поддающееся в данный момент определению.

— Скажи же хоть слово. — Я посмотрел на нее.

— Что тебе сказать? Разве мои слова заставят тебя остаться с нами? Вид у тебя, между прочим, возбужденный.

Так и было, хотя я никогда в этом не признался бы.

— Все потому, что я стараюсь не показать девочкам своего беспокойства.

Она мне не поверила.

— Надолго ли ты уезжаешь?

Я не мог сказать жене правду, которая заключалась в том, что я и сам не знал.

— Недели на две. Возможно, и меньше. Это зависит от того, как быстро я смогу разгадать тайну. От состояния вещественных доказательств, наличия улик, от обстоятельств…

Но Танеферт уже отвернулась, устремив невидящий взгляд в окно. Дневной свет упал на ее лицо, и сердце у меня забилось в горле, заставив умолкнуть.

Так, в молчании, мы просидели некоторое время. Затем она произнесла:

— Я не понимаю. Наверняка расследовать эту тайну могла тамошняя полиция. Это внутреннее дело. Зачем им нужен ты? Ты чужой человек, у тебя нет ни связей, ни доверенных людей… и если это такой уж секрет, почему они вызывают кого-то со стороны? Местная полиция будет возражать против работы на их территории.

Все было верно, ее нюх на простые истины велик и безошибочен. Я улыбнулся.

— Тут нечему улыбаться, — сказала она.

— Я тебя люблю.

— Я не хочу, чтобы ты ехал.

Ее слова застали меня врасплох.

— Ты же знаешь — у меня нет выбора.

— Есть. Выбор всегда есть.

Я обнял Танеферт и, почувствовав, как она дрожит, попытался утешить. Успокоившись, она ласково положила ладони на мое лицо.

— Каждое утро я думаю, что, возможно, вижу тебя в последний раз. Поэтому я запоминаю твое лицо. Теперь я знаю его так хорошо, что вполне могу унести с собой в могилу.

— Давай не будем говорить о могилах. Лучше поговорим о том, что мы сделаем с подарком Владыки, который я получу, когда раскрою дело и стану самым знаменитым сыщиком в городе.

Наконец-то она улыбнулась.

— Какой-нибудь подарок не помешает. Тебе уже несколько месяцев не платили.

В экономике все кувырком, несколько лет подряд выдались неурожайными, даже поступают сообщения о грабежах. А наплыв приезжих из-за наших северных и южных границ, привлеченных обещаниями грандиозного нового строительства, создал неприкаянную и не имеющую надежд массу безработных, которым нечего терять. По слухам, зерна мало даже в фараоновых житницах. Никому не платят. В городе только об этом и говорят. Из-за таких разговоров все озабочены еще больше. Всем нужно прокормить не один рот. Люди страшатся нехватки продуктов и гадают, когда же им придется менять на черном рынке хорошую городскую мебель на половину туши или корзину овощей из деревни.

— Я смогу о себе позаботиться. И каждую минуту буду думать о том, как вернусь к тебе. Обещаю.

Танеферт кивнула и вытерла глаза рукавом.

— Я должен попрощаться с детьми.

— Ты уезжаешь сейчас?

— Так надо.

Она отвернулась от меня.

 

Когда я вошел в комнату, девочки прервали свои занятия. Сехмет подняла взгляд от свитка. Эти топазовые глаза, опушенные черными ресницами. Нелегкий выбор — прочесть несколько слов из ее рассказа или толком поздороваться. Я поставил дочь на стул, чтобы наши лица оказались на одном уровне, ощутил знакомую молочную сладость ее дыхания. Она обвила невесомыми ручками мою шею.

— Мне придется ненадолго уехать. По работе. Присматривай за мамой и сестрами, пока я буду в отъезде.

Она кивнула и со всей серьезностью прошептала мне на ухо, что будет присматривать, что любит меня и будет думать обо мне каждый день.

— Напиши мне письмо, — попросил я.

Она снова кивнула. Моя маленькая умница. В этом году в ней начало просыпаться самосознание: в ее голосе появилась новая, пробующая себя изысканность.

Следующая, Тую, улыбается — все молочные зубы сменились постоянными — и строит глупую рожицу. Она хочет укусить меня за нос, и я ей позволяю.

— Развлекайся! — кричит она и спрыгивает на пол.

Малышка Неджмет, «милая», как мы с надеждой ее называем; решительное создание, своей независимостью потрясающе похожа на меня. Ночи плача сменились у нее в высшей степени серьезным вниманием к окружающему миру. Я больше не могу за завтраком обмануть ее, убеждая, что вчерашняя булочка свежая.

И наконец, моя Танеферт, сердце мое, с волосами, черными, как безлунная ночь, прямым носом и миндалевидными глазами. Прости, что покидаю тебя. Даже если я больше ничего достойного в жизни не совершил, то по крайней мере создал эту семью. Моих славных девочек. Пусть они вернутся ко мне в конце этой истории. За это я совершу какое угодно воздаяние богам. Только покидая любимых, можно понять, как они тебе дороги.

По привычке и следуя своему методу, все последующее время я буду вести дневник. В конце каждого дня или ночи стану записывать, что мне известно, а что — нет, заносить туда улики, вопросы, головоломки и загадки. Я буду писать, что пожелаю и что думаю, а не то, что мне следовало бы писать. Если же вдруг со мной что-либо произойдет, этот дневник сможет уцелеть как свидетельство и вернуться домой, как заблудившийся пес. И не исключено; разрозненные детали и мелочи, неувязки и явные несоответствия, факты и домыслы, из которых складывается история преступления, приведут к успешному, упорядоченному и, возможно, разумному, логичному, блестяще выведенному заключению. Но так не получится. По опыту знаю, улики так легко воедино не складываются. Они представляют собой полный хаос. Поэтому в своем дневнике я буду записывать отклонения от темы и неподходящие мысли — неотшлифованные, абсурдные и непонятные. И посмотрю, что они мне скажут, не проступят ли из остатков улик (ибо, как правило, я имею дело с невосполнимыми потерями) очертания правды.

А затем я проделал самое трудное. В тончайших своих льняных одеяниях и с сумкой, в которой лежали мои документы, я обратился с краткой молитвой к домашнему богу. С необычной искренностью (поскольку он знает о моем неверии) я помолился ему, прося защитить меня и мою семью. Затем обнял дочек, поцеловал Танеферт (она вновь коснулась ладонями моего лица), обул старые кожаные сандалии и дрожащими руками закрыл дверь своего дома и своей жизни. Я отправился навстречу будущему, в котором не было ничего определенного, один риск. Мне стыдно это писать, но я чувствовал себя как никогда живым, невзирая даже на разбитое сердце.

2

Великие Фивы, ваши свет и тени, ваши продажные дельцы и болтливые толпы, ваши торговые лавки и дорогие дома; ваши отвратительные убогие трущобы и молодые нарядные красавицы; ваши преступления, несчастья и убийства. Я никогда не мог понять, ненавижу или люблю вас. Но я хотя бы вас знаю. Поверх низких крыш соседних домов я вижу голубые, золотые, красные и зеленые фасады храмов, их колоннады и пилоны, освещенные солнцем. Священные сикоморы растут вокруг них как темно-зеленые свечи. Фруктовые деревья и тайные сады. А рядом с ними — груды хлама между темными хибарами и в опасных переулках. У стен роскошных вилл и громадных дворцов и храмов расползлись лачуги, сооруженные из отходов и обломков, оставленных богатыми, и множество народа влачит в них жалкое существование. Ниши домашних богов, на каждом блюде ежедневное приношение. Говорят, что в этом городе богов больше, чем смертных. И я этот сонм богов не выношу. Эгоисты в своих храмах и на небесах. За слишком многое им, смакующим наши страдания и невзгоды и пренебрегающим мольбами наших сердец, слишком за многое надо ответить. Но это богохульство, и я должен скрывать свои мысли — хотя и пишу это здесь, а читающий должен оценить мое глупое доверие.

Под пыльными белыми тентами, натянутыми над улицами и защищающими прохожих от полуденного солнца, я шел к пристани. Я видел местных ребятишек, которые бегали по крышам, с криками шныряли между кумами сохнущего зерна и фруктов, бились птичьими клетками, вызывая тем самым крохотные взрывы воплей и щебетания их обитателей, перепрыгивали через людей, прилегших поспать днем, и совершали безумные прыжки через проемы между домами. Я миновал лотки, заваленные разноцветными товарами, и пошел по Фруктовой аллее, а затем по тенистым проходам под узорчатыми навесами, где в дорогих магазинах продавались смышленые обезьянки, жирафьи шкуры, яйца страусов и бивни слонов с выгравированными на них молитвами. Целый мир везет к нам дань и свои чудеса: замечательные плоды его бесконечных трудов доставляются к нашим дверям. Или по крайней мере к дверям тех, кому не приходится столько месяцев ждать подарков или платы за работу (не забыть еще раз подать прошение в казначейство о невыплаченном жалованье).

Я предпочитаю этот великий хаос оживленных улиц тишине и размеренному укладу храмов, храмовых дворов и святилищ богов и верховных жрецов. Я предпочитаю шум, неразбериху и грязь, даже рабочие пригороды на востоке, вонючие свинарники и собак на цепях рядом с ничтожными мрачными развалюхами, которые их обитатели должны называть домами. Подобные места мы посещаем с порожденной опытом осторожностью, зная, что нас ненавидят и мы подвергаемся опасности. Закон полиции, чья власть по поддержанию порядка распространяется на все провинции Обеих Земель, здесь не действует, хотя немногие из нас признали бы это. Когда мы приближаемся, в небо поднимаются, мечутся и падают вниз, предупреждая о нашем появлении, воздушные змеи, их длинные хвосты разрисованы глазами злых богов. Но с другой стороны, думаю, закон невластен и над дворцами и храмами. У них есть свои сигналы тревоги. Не сомневаюсь, что столкнусь с этим там, куда направляюсь.

Наконец я добрался до пристани и среди тысяч судов отыскал корабль, на котором мне предстояло преодолеть первый этап пути. Я оказался последним из поднявшихся на борт, и, как только разместился, матросы оттолкнулись от берега, весла легли на воду, и мы влились в жизнь Великой реки, широко раскинувшейся и несущей плывущих по ней людей и богов — на сколько хватает глаз до горизонта, где Черная земля встречается с Красной и постоянно сдерживает ее.

Светлая земля, наш мир света. Торжество времени. Бесчисленные суда с надутыми невидимым ветром парусами: лодки рыбаков, более крупные караваны, везущие камень или скот, паромы, курсирующие со смертными пассажирами между берегами реки, между храмами на востоке и гробницами на западе, между восходящим и заходящим солнцем. По мелководью бродят стайки ибисов. Цветы священного голубого лотоса качаются на воде рядом с отходами повседневной жизни — объедками, тряпьем, мусором, дохлой рыбой и дохлыми собаками, — зубатками и налимами. Нескончаемое тихое курлыканье журавлей. Беспрерывные дары Великой реки. Фивы живут для нее и ею. Или, точнее, река дарует городу воды жизни. Чем бы мы были без нее? Всего лишь безводной пустыней.

Говорят, рекой владеют боги и сама река — бог, но я думаю, что ее обладатели — жрецы в храмах и богачи со своими виллами и террасами, где прохладная вода плещется у их изнеженных праздных ног. А те, кто владеет водой, владеют городом — по сути, самой жизнью. Но на самом деле река не принадлежит никому. Она величественнее, выносливее и могущественнее любого из нас, едва ли не любого из богов. Своей силой она может разнести нас в щепки и обречь на голод, лишив ежегодного разлива. Она полна смерти. Она несет трупы животных и людей — взрослых и детей, — которые от пребывания в ее глубинах сделались зелеными. Иногда мне кажется, будто я ощущаю присутствие их отчаявшихся и неприкаянных душ, когда они касаются воды, пуская безмолвно расходящиеся круги, как знаки, которые сообщают нам, что они были здесь и ушли, не найдя покоя. И вместе с тем она питает нашу тучную черную землю, из которой произрастают наша зелень, наши ячмень и пшеница.