Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Биографии и Мемуары
Показать все книги автора: ,
 

«Лишённая детства», Морган Вале и др.

От издателя

Текст, который вам предстоит прочесть, — живое, берущее за душу свидетельство, трагический рассказ о драме — изнасиловании маленькой девочки. Насильник был осужден за это преступление. Через десять месяцев после того, как он вышел из тюрьмы, без вести пропала женщина. Позже ее нашли мертвой в лесу Мийи-ла-Форе. Тот самый насильник признался, что убил ее.

Вас ждет рассказ молодой женщины с истерзанной душой и телом, которая не смогла молчать, узнав об этом убийстве. Для издателя представляется важным дать ей возможность высказать свое собственное, пусть и субъективное, мнение.

Однако издатель напоминает, что в силу статьи 6 пункта 2 Европейской конвенции о защите прав человека и статьи 9 пункта 1 Гражданского Кодекса Франции, любой человек, обвиненный в преступлении, считается невиновным, пока его вина не будет установлена судом.

Он напоминает также, что до сегодняшнего дня мсье Мануэль Да Крус не признан виновным в изнасиловании и убийстве Мари-Кристин Одо[?].

1

МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА В ЛЕСУ

Слышите ли вы, как листья шуршат у вас под ногами? Как птицы щебечут и ссорятся в листве? Как дерутся за орех белки? Между Луаре и Эссоном, в том уголке Франции, где я выросла, леса простираются повсюду, прекрасные и умиротворяющие до слез. Влюбленные назначают там друг другу свидания, чтобы украдкой обменяться поцелуем, а неугомонные мальчишки устраивают меж двух дубов «войну пуговиц»[?]. Лес — это фабрика воспоминаний, живущая вдалеке от любопытных и докучливых глаз. Смех и крики с одинаковой легкостью тонут в здешнем густом подлеске. На этих присыпанных трухлявыми листьями тропинках, настоящих дорогах безмолвия, можно радоваться жизни так, что никто в мире об этом не узнает, а можно и умереть точно так же — так, что никто этого не заметит.

 

Девочка идет между густо растущими деревьями, сквозь кроны которых едва пробивается свет, за ней следует мужчина. Он кажется столь же огромным, сколь она — маленькой и хрупкой. Она идет босиком, с оголенными ногами, спотыкаясь о камешки. Она испугана. Из одежды на ней только куртка от спортивного костюма кричащей расцветки и повязанный вокруг талии кусок грязного брезента. Стоит хрустнуть ветке или раздаться неясному шороху — что, если там, вдалеке, прохожий или охотник? — она замирает в надежде, а он — с беспокойством прислушивается и замедляет шаг, чтобы не вызвать подозрений. Но никто не спешит спасти ребенка и остановить насильника.

— Остановимся здесь, — говорит ей мужчина, указывая на укромное место, поросшее травой. — Снимай курточку!

И он расстегивает пуговицы на ширинке.

Она догадывается о том, что случится в следующую минуту, — маленькая темноволосая девочка с глазами, полными слез, знает, что, если не подчинится, этот лес станет для нее кладбищем. Ей предстоит на много часов стать живой куклой, которую будут бить, душить и снова возвращать к жизни, чтобы получить от надругательства еще большее удовольствие.

Эта истерзанная девочка — я. Мне тринадцать, и мое детство навсегда похоронено там, под елями. Это было в октябре 2000 года, и моим насильником оказался наш сосед.

 

Слышите ли сухой шорох листьев, рассыпающихся у вас под ногами? Чувствуете сладковатый запах деревьев? Этот звук и этот запах много лет вызывал у меня тошноту и головокружение. Много лет прошло, прежде чем мне удалось прогнать из своих кошмаров узкие тропинки, безлюдные поляны, ватную тишину леса. Годы прошли, прежде чем мне удалось наконец по-настоящему выйти из этого леса. И одной секунды хватило, чтобы оказаться там снова. Это случилось 28 сентября прошлого года.

День выдался насыщенным, ближе к полудню я заскочила к себе перекусить. Учиться на фармацевтическом факультете нелегко, поэтому во время большой перемены я стараюсь дать моим нейронам полнейший отдых. НагИ[?] на экране телевизора, тальятелле al dente[?]; все идет хорошо, пока телефонный звонок не отрывает меня от моего «телеобеда». На определителе — номер родителей. Странно… У них нет причины мне звонить, мы недавно виделись, и это совсем не «их время», к тому же они знают, что сейчас я торопливо ем свои макароны, чтобы успеть на следующую пару. Однако телефон продолжает звонить, и в моем мозгу проносятся страшные предчувствия: дедушка попал в больницу, у младшей сестры неприятности, да бог знает что еще… Но ясно одно: случилось нечто ужасное.

Реальность оказывается даже хуже, чем я предполагала.

— Женщина пропала.

Голосу отца на том конце телефонной линии в три секунды удается увлечь меня в пучину страха. Папа говорит, что наш поселок взбудоражен, в соседнем доме полно жандармов и «этого идиота» допрашивают, вне всякого сомнения, в связи с этим похищением.

Он взялся за старое.

Мир моментально плывет у меня перед глазами, пальцы начинают дрожать. Пульт управления телевизором и мобильный падают на пол. На мою голову словно обрушился молот.

Он взялся за старое.

— Морган, ты меня слышишь? Ты в порядке?

Нет.

Я снова вижу его. Его леденящий взгляд, его руки, сжатые в кулаки, готовые ударить, и мое сердце заходится так, что мне начинает казаться, что оно вот-вот разорвется. Я снова вижу ветки деревьев, вычерчивающие на небе арабески, снова ощущаю его отвратительный запах, тяжесть его большого тела на моих бедрах ребенка. Голос отца слабеет, тонет в вате, наполнившей мой череп. Слова, сказанные им, моим насильником, снова звучат в ушах:

«Снимай курточку!»

«Я знаю, каково это — быть с девственницей…»

«Если расскажешь кому-нибудь, я тебя убью».

Меня жутко тошнит, слезы катятся по щекам, когда я, хлопнув дверью, бегу обратно в университет. Я добегаю до места на автопилоте, и подруги при виде моих покрасневших глаз начинают волноваться. Линда, Луиза и Жанна, мои верные подружки на все времена, торопятся утешить свою обожаемую Морган, которая совсем расклеилась. Они уверены, что только неудача на любовном фронте может испортить настроение такой жизнерадостной девушке, как я. Разве могут у меня быть другие проблемы?

Я не пытаюсь их переубедить.

Разве смогут они понять, что я здесь, с ними, и в то же время очень далеко? Как объяснить, что моя голова склонилась над письменной работой, которую нужно закончить, но душа моя в это время вернулась туда, в лес? Мерзкий запах и острая боль, холод и страх, испытанные под елями в тот октябрьский день, — все ощущения остались ужасно реальными, как если бы и не было этих девяти лет. В одно мгновение я снова стала несчастным ребенком, бегущим по улицам поселка, чтобы укрыться наконец от этого кошмара. Мне снова тринадцать лет, и только одному человеку на свете я могу рассказать о случившемся. Моей подруге Мари.

Она — мое все. Моя соседка, подруга, моя наперсница. Я бегу к ней, словно призрак, вырвавшийся из озера, не способная говорить, думать, дрожащая и близкая к истерике. Она обнимает меня, утешает, она дарит мне свое сочувствие в оболочке из папиросной бумаги. В этот вечер она спасает меня.

В отличие от меня, Мари слышала об этой истории с похищением, о которой трубят все средства массовой информации. Ей хорошо известны детали, и она посвящает в них меня. Оказывается, пропала женщина, которая совершала привычную пробежку в лесу Мийи-ла-Форе. Красивая блондинка с ласковыми глазами, пышными волосами и милой улыбкой. Я представляю себе это лицо грязным, изуродованным, искаженным страхом, со следами побоев. Я брежу наяву, и перед моими глазами встает мое детское тело, и вместо своего лица я вижу ее лицо — это она и я одновременно, в крови, без признаков жизни…

— Нет доказательств, что эту женщину убили, Морган! — успокаивает меня папа по телефону чуть позже тем же вечером.

Это правда. Никто не знает, что случилось в лесу, что довелось пережить Мари-Кристин Одо в день, когда она имела несчастье попасться на глаза хищнику.

 

Только я одна знаю.

 

Я предчувствую, что она мертва и знаю, что ей пришлось испытать. Я представляю себе ее страх и боль, причиняемую насильником, слышу ее крики и хрип удовольствия этого зверя. Я ощущаю, как под пальцами извращенца затухает крик. Я понимаю, что через девять лет, почти день в день, человек, который сломал мне жизнь, Мануэль Да Крус, мой сосед и палач, отправился в лес в поисках новой жертвы, которой не оставит ни единого шанса.

Несколько дней спустя полиция подтверждает все мои опасения: Мари-Кристин Одо изнасиловали, убили и оставили лежать голой на земле в лесу, словно собаку. После ДНК-экспертизы Да Крус признался в этом убийстве. Зверь вернулся и, вне всяких сомнений, снова нанес удар, — на этот раз смертельный, и в том же самом месте. Два года назад он вышел из тюрьмы, и ни социальные службы, ни правоохранительные органы, ни психологи не сочли нужным взять его под наблюдение.

Почему?

Представителям власти я рассказала все. Рассказала об исключительной жестокости того, кто меня изнасиловал, и о его «опыте» обращения с девственницами, и об отработанной тактике, позволившей меня выкрасть и спрятать, — обо всех этих деталях, свидетельствовавших о том, что мой случай — не первый. Я понимала, что я не первая и, разумеется, не последняя жертва Да Круса. Я сказала это, но никто не стал меня слушать. Почему?

 

Приговоренный к одиннадцати годам тюрьмы за то, что разбил мне жизнь, Мануэль Да Крус шесть лет провел за решеткой, после чего вернулся в то место, где совершил преступление, в дом, расположенный почти напротив дома моих родителей, и власти сочли возможным оставить его без психологического либо медицинского наблюдения.

Почему?

Мари-Кристин никогда не сможет задать этот вопрос. Ее заставили замолчать навсегда.

 

Но не меня.

 

Меня зовут Морган Вале, и мне двадцать два года. Я — первая из известных жертв Мануэля Да Круса и, насколько я знаю, единственная оставшаяся в живых. Единственная, кто может рассказать, что на самом деле произошло в лесу. Мари-Кристин Одо сделала все, чтобы ее убийцу поймали: из багажника машины, в котором он ее запер, она сумела позвонить в полицию и преподнести им на блюдечке описание и номер серого «Пежо-106», увозившего ее к смерти. Помощь подоспела слишком поздно, и Мари-Кристин, жертва убийства без свидетелей, никогда не сможет рассказать, что происходило с ней дальше. Она не может говорить, значит, это сделаю я. Чтобы люди вспомнили имя Мари-Кристин Одо, вспомнили о ее мужестве и о ее мучениях. Когда закончится суд, когда средства массовой информации и политики займутся другими делами, кто о ней вспомнит? Кто узнает, что «случай спортсменки», изнасилованной, задушенной и брошенной в яму, — вовсе не исключительный по своей сути, что такая же драма случалась в прошлом и еще повторится? Во Франции каждая шестая женщина признает, что в течение жизни ее пытались изнасиловать или же она стала жертвой этого акта[?]. Каждая двадцатая становилась объектом нападения, получала побои или ее пытались убить[?]. В год, когда разбилась моя жизнь, почти пятьдесят тысяч женщин были, как и я, изнасилованы[?]. Некоторые насильники потом берутся за старое. Что делается, чтобы им помешать?

Меня зовут Морган Вале, мне двадцать два, и полагаю, что в 2010-м для Франции пришло время принять меры по надлежащему лечению живущих в ее пределах извращенцев и помешать правонарушителям совершить новые преступления.

 

Услышат ли меня на этот раз?

2

МОЙ ТАКОЙ СПОКОЙНЫЙ ГОРОДОК…

Вся суть живого существа отражается в его глазах. Тяжелые, опухшие веки выдают труса, и я не доверяю тем, у кого глаза мечутся, словно нанюхавшиеся химикатов мухи. Я с давних пор сужу о людях по взгляду и верю, что в нем легко можно прочесть как искреннее расположение, так и хитрость. Я довольна парой гляделок, которой одарила меня природа. Мои большие глаза смотрят на мир честно и открыто, без тени злого умысла, а что до их цвета, то это настоящая загадка. В нашей семье недоумевают, от кого я унаследовала зеленый, с голубыми искорками цвет радужки. Как известно, когда подводят факты, на помощь приходит фантазия, и я сделала вывод, что это подарок далекого предка-путешественника, возможно, того самого ирландца, который поселился во французской глубинке в далеком 1900 году… По правде говоря, в истории моей семьи действительно много пробелов. Я мало что знаю о своих предках. И не намного больше — о детстве моих матери и отца. Она родилась здесь, в Луаре, а он какое-то время жил в Париже, потом поселился неподалеку, в нескольких километрах от того места, где жила она. И вот однажды высокая черноволосая девушка и симпатичный парень встречаются на городском рынке. Они замечают друг друга, он назначает ей свидание, потом они снова встречаются, обнимаются, веселятся и наконец решают жить вместе. Они не женаты, свободны, радостны и без ума друг от друга. Я появляюсь на свет в 1987-м — первый ребенок этих весельчаков и бонвиванов, и, спешу признать, с первых же дней купаюсь в бескрайнем море родительской нежности.

В Малезербе мы живем в чудном доме, разделенном на две половины: в одной мы с родителями, в другой — дядя и тетя. Поэтому всегда находится кто-то, кто рад приласкать «малышку», то есть меня. Я то и дело перехожу с рук обитателей первого этажа на руки живущих на втором, разукрашиваю входную дверь оттисками чернильной печати, пою на лестнице — я всюду у себя дома! — а потом бегу в садик, где мы с мальчиком, который в меня влюблен, целуемся под детской горкой, когда нас выводят на прогулку. На лето мои работающие родители отправляют меня к бабушке и дедушке в их ветхий домик в Авейроне. Он стоит на высоком холме один-одинешенек — настоящий остров, затерявшийся в полях, и наши единственные соседи — угрюмые коровы и лошади на вольном выпасе. Там, в эти золотые недели, когда ничто не напоминает о школе, я наслаждаюсь полнейшей свободой и свежим воздухом, увлекая двоюродную сестру Лоранс в марафон радостных проказ. В понедельник — пробежка по лугу и охота на кузнечиков. Во вторник — бассейн, а потом — баловство и шалости на наш выбор: методично оборвать все посаженные дедушкой цветы, стоит тому на минуту отвернуться; кричать как оглашенные и скакать перед безмятежной коровой; жариться на солнце; сварить суп из листьев и грязи. Столько всего можно сделать в эти долгие жаркие дни! Вернувшись из очередного набега на луга, мы решаем порыться в бабушкином комоде, презрев самые строгие запреты. И находим брошку с блестящими камешками и блузку в цветочек! Я влюбляюсь в них с первого взгляда, но Лоранс они тоже нравятся, и это — настоящая драма! Мы начинаем тузить друг друга из-за этой божественно красивой брошки, и нашей любимой бабушке приходится оторваться от кастрюль, чтобы нас разнять. Она останавливает драку и возвращает предмет спора обратно в ящик, которого тот не должен был покидать, а потом отправляет нас, провинившихся, в нашу комнату:

— Она никому не достанется, и точка! Это будет вам наукой за то, что дрались и рылись в моих вещах!

Но я — любимица, а потому, вернувшись домой с каникул и разбирая свой чемодан, я нахожу заботливо спрятанный между двумя свитерками предмет своих вожделений, который бабушка сунула в мои вещи под носом у моей двоюродной сестры.

Сколько я себя помню, я знаю, чего хочу, и часто это получаю. Меня ведь все любят! И мне прекрасно это известно.

Однажды утром мама отправляется за покупками и берет меня с собой; я слезаю с детского сиденья на магазинной тележке для покупок, рассудив с высоты своих трех лет, что уже слишком взрослая, чтобы меня катали, как младенца. Мама не возражает, вообразив, что я послушно пойду за ней и буду ждать, пока она переложит пакеты с молоком в багажник нашего «Фольксваген Кадди». Как бы не так! На другом конце магазина я заприметила отдел мягких игрушек. Туда-то я и направляюсь, как только мама отворачивается. Когда, перепугавшись, она начинает меня искать, то видит в очереди к кассе огромного бежевого плюшевого мишку с розовым галстуком-бабочкой, из-под которого торчат ножки ее обожаемой дочки Морган.

Я решаю купить этого мягкого мишку, такого громоздкого и такого красивого, который очень мне понравился, и даже не сомневаюсь, что магазин мы покинем вместе.

И я оказываюсь права. Столкнувшись с такой самоуверенностью, мама уступает и покупает мне это пушистое чудище.

Случай с медведем для меня — не исключение. Мои родители совсем не богаты, но ради «своей крошки» готовы на все. Каждый вечер мама укладывает меня в кроватку с деревянными перильцами, целует и шепчет на ушко самые сладкие и замечательные слова, обещая, что завтра будет еще лучше и радостнее, чем сегодня, и я ей верю. По воскресеньям папа отвлекается от очередной самоделки и запускает мою электрическую железную дорогу или сажает меня на свои крепкие плечи, и мы отправляемся на прогулку по улочкам Малезерба. Благодаря родителям первые годы своей жизни я проживаю радостно и без страха, от них получаю и море ласки, и губную гармонику, с которой не расстаюсь ни на минуту, и тощую кошку, которая без устали приносит котят. Родители дают мне все, в том числе и маленького братика, который собирается появиться как раз к моему пятому дню рождения.

Когда же он наконец рождается, я переживаю огромное разочарование. Пока мамин живот увеличивался в размере, превращаясь в цистерну, я перебрала в уме все игры, в которые мы с «новеньким» будем играть; за девять месяцев — а это целая вечность! — я построила тысячу воздушных замков, представляла, как мы играем в пятнашки и деремся подушками… И кто, по-вашему, прибыл из родильного дома на руках у мамы? Визжащий червячок, совсем крошечный, который даже не мог удержать в своих ручонках конструктор-playmobil. И это — брат? Зачем же было обещать, что мне с ним будет весело? Но хуже всего то, что он орет. Ну, по крайней мере, поначалу. Но очень скоро он начинает улыбаться мне во весь свой беззубый рот, и я понимаю, что могу играть с ним, как с куклой, только живой. По прошествии нескольких недель я привязываюсь к этому мальчугану, шумному, но забавному. Однажды утром маме приходит в голову идея увековечить эту идиллию, и она устраивает нас с братом на кровати, умоляя посидеть смирно всего одну минуту. Она уже держит в руке фотоаппарат, che-e-e-ese… Напрасный труд! Я набрасываюсь на малыша с поцелуями, он кричит, я покатываюсь со смеху. Портрет получился мутным, но это не важно. Я не хочу, чтобы брата отдавали в садик, ведь нам так весело вместе! Его зовут КорентЕн, но для меня он — ТитИ, потому что я так его люблю…

За год до рождения братишки родители ставят перед собой замечательную цель: найти симпатичный дом и устроиться в нем вместе со своим потомством. Четыре стены и крыша — не важно, где именно, главное, чтобы за городом, чтобы воздух был чистым, а вокруг — полно хлорофилла. Моим родителям несложно угодить, они всего лишь ищут для себя райский уголок, спокойный и зеленый, где они смогут наблюдать за тем, как растут их дети. И вот в 1991 году они совершенно случайно обретают этот рай в городке Эшийёз, в самой глубинке Луаре. Финансовое положение семьи никогда не отличалось стабильностью, а потому приходится довольствоваться полуразрушенным домом без ванной, туалета и второго этажа. Зато в этой халупе имеется просторный пыльный чердак, и мой отец, у которого золотые руки, заверяет нас, что превратит его во дворец. А пока масштабные работы по обустройству не начались, мы живем очень просто. В доме только одна спальня, и мы спим там все вместе. В сарайчике папа устроил себе мастерскую, и когда я прихожу отвлечь его от работы, то бишь каждые три минуты, мне приходится взбираться по такой крутой и ветхой деревянной лестнице, что я каждый раз боюсь с нее свалиться. Остальные помещения в доме тоже не слишком удобные. Когда приходит банный день, мама наливает теплую воду в большую лохань, и мы с Тити в ней моемся — прямо посреди кухни, обрызгивая мыльной пеной газовую плиту и барахтаясь в полное свое удовольствие. Наш туалет — это маленький домик в глубине сада. Там прохладно, и в сумерках страшно идти к нему мимо хозяйственных построек во дворе, но разве комфорт — главное? Для ребенка моих лет жить в этом старинном доме — настоящее счастье. Во-первых, он большой. У нас есть огороженный высоким каменным забором двор, сарай, полный под завязку всякого интересного мусора, старых ржавых инструментов и сломанных тачек, вдоль стен которого стопками сложены каменные плиты, какими мостят пол… «У этого дома хороший потенциал и свой собственный характер!» — любят повторять родители. Мне эти слова непонятны, но, видя, с какой гордостью они озирают свои новые владения, я понимаю, что живу в особенном месте. Наше немного облезлое семейное гнездо притулилось между церковью и городской управой, стена к стене с жилищем священника. Высокие деревянные двери ведут во двор, точно такие же есть в каждой комнате. Красивые двери, и в одной, прямо по центру, имеется отверстие. Мне это кажется забавным. А папа спешит меня поправить: «Это не забавно, это — история!»

— Когда-то через это окошко передавали блюда с едой, Морган!

За кратким ответом следует часовой рассказ-объяснение — в этом деле отец не знает себе равных. Он рассказывает, что в былые времена в нашем скромном жилище, вне всяких сомнений, обитал господин этих мест. Окрестные леса в ту пору буквально кишели лягушками-древесницами, и жителей деревеньки Эшийёз прозвали лягушатниками. Сняв слой штукатурки с наружных стен дома, папа обнаруживает великолепные арочные дверные проемы, довольно широкие, глядя на которые я думала, что люди, жившие здесь до нас, были очень знатными или очень богатыми. Под домом есть два подвала с каменными сводами и красивыми аркадами, до половины засыпанные землей, накопившейся там за много десятков лет. Отец уверен: наш дом связан с церковью и мэрией подземными ходами. Под сараем он находит начало двух темных средневековых туннелей, но родители строжайшим образом запрещают мне даже подходить к ним. А вот к колодцу я и сама подходить боюсь. В нем полно паутины, и мне кажется, что целая армия мохнатоногих бестий только и ждет момента, чтобы на меня наброситься. Мой храбрый папочка отваживается спуститься на самое дно колодца. Оказывается, там — целая каменная комната, о существовании которой наверху ни за что не догадаться, такая просторная, что в ней легко можно спрятаться.