Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: О любви
Показать все книги автора:
 

«Шедевр», Миранда Гловер

Я смотрела на эти слова, не веря своим глазам. Прочитала сообщение еще раз, потом резко захлопнула панель телефона и посмотрела на дугообразные террасы внизу. Затем мой взгляд устремился в ночное небо. Я вызвала сообщение и перечитала его. «Я никогда не продал бы тебя». Мне показалось, что в этих словах что-то есть, начало новой темы: все, что касается моего искусства, сводилось сейчас к моей стоимости. Все хотели получить кусочек меня: Кенни, Эйдан, журналисты, коллекционеры, галерея Тейт, публика. Возможно, это то, что я так безуспешно пыталась понять: моя истинная ценность. Я должна найти способ решить этот вопрос в своем следующем проекте. Если бы я только могла сконцентрироваться! Вместо этого я ощущала себя взволнованной и запутавшейся. Я решила выбросить Кенни Харпера из головы, хотя бы на неделю. Ему, вероятно, не терпится заключить еще одну сделку с «Кларионом» и сообщить мне об этом во время следующего телефонного разговора. Но он также хочет подождать, не назову ли я ему цифру побольше. Если дела обстоят именно так, то у меня есть семь дней, чтобы составить план сокрушительного нападения. Если смотреть на вещи с положительной стороны, Кенни оказывает мне своего рода услугу. Как бы там ни было, я больше не чувствовала беспокойства. Мой ум заработал. Я знала, что необходимо найти решение, и поскорее.

2

Когда мы приехали, презентация Билли была в самом разгаре. На узкой улочке толпилось множество людей, которые не смогли миновать привратника и попасть внутрь; они пили легкое пиво и передавали друг другу сигареты. Сара заплатила шоферу, пока я отправляла Кэти сообщение. Когда я получила ответ, мы взялись под руки — Сара с одной стороны от меня, Рут с другой — и шагнули вперед. В нашу сторону повернулись заинтересованные лица, сверкнула вспышка фотоаппарата, еще одна, целый фейерверк вспышек. Мы привыкли к повышенному вниманию и наслаждались тем эмоциональным подъемом, который давала популярность. Мы улыбались и даже хохотали, направляясь к специальному входу. Вдали от своей квартиры я почувствовала себя лучше, — в толпе есть ощущение безопасности, а людей здесь было предостаточно.

Появилась лукавая как лиса Кэти и провела нас внутрь. Следующая дверь вела в главный зал. Мы, проталкиваясь сквозь толпу, вошли и оказались на одной из выставок Билли. Пространство заполняли два разбитых автомобиля, через открытые двери были видны человеческие внутренности, выпирающие из хорошо сымитированных тел; перед одной из машин сидел кролик, в свете фар его глаза казались остекленевшими. Из приемника другого автомобиля раздавались режущие слух звуки какой-то попсовой мелодии, музыку почти заглушал гул голосов. Гости были тесно прижаты друг к другу и почти не смотрели на выставленные в полуосвещенном помещении экспонаты. Никого не интересовали предметы выставки, все были слишком увлечены тем, что смотрели в спины друг другу, обмениваясь злобными сплетнями и обсуждая последние сделки. Я заметила знакомые лица, среди них — Линкольна Стерна, своего старого приятеля, ставшего художественным критиком, который сейчас был занят ядовитым обменом мнениями с двумя скульпторами — давними друзьями Билли и «аборигенами» галереи — почетное звание, которого удостаивались лишь те, кто был с Эйданом Джероком с самого начала.

Я хлопнула Линкольна по плечу, он обернулся и, увидев меня, кокетливо улыбнулся. С возрастом его имидж блондина с мальчишеским лицом стал более выраженным. Он мог бы сойти за младшего брата Дэвида Хокни.

— Ты обещал пообедать со мной, — сказала я.

Линкольн поднял руки, моля о прощении, но было видно, что его ум в этот момент что-то просчитывает.

— Я уезжаю в Милан. Может быть, на следующей неделе в нашем любимом заведении?

Я кивнула.

— Нам надо поговорить, — добавила я.

Он знал о чем, но изобразил невинную ухмылку. Линкольн поместил критическую статью обо мне в «Санди Таймс» без моего согласия. Между нами существовал негласный договор: он всегда был первым, кому я рассказывала новые эксклюзивные подробности о ходе моей работы. Статья впервые нарушила этот договор. Мне было непонятно, что Линкольн таким образом приобретает, кроме дистанции, образовавшейся между нами. Прежде чем он успел сказать что-то в свое оправдание, кто-то схватил меня за руку и повис на ней. Я узнала пальцы Эйдана, взвешенную силу его пожатия, и повернулась.

Он выглядел немного обеспокоенным, но, казалось, был рад меня видеть.

— Все в порядке, Эстер? Могу ли я похитить тебя на минутку?

— Конечно, — ответила я.

— Встретимся в моем кабинете, я скоро подойду, — продолжил он. — Билли только что грозился разделаться с каким-то журналистом из «Артфьючер», который раскритиковал выставку в пух и прах.

Эйдан ушел, а я взяла протянутый Кэти бокал вина. Билли всегда был готов поучаствовать в стычке. Когда-нибудь ему сильно достанется. Я огляделась вокруг. Линкольн был полностью поглощен беседой с фатоватым молодым человеком в полосатом костюме — либо он работал в деловом центре Лондона, либо старался одеваться с претензией на оригинальность. Я так и не поняла, какое из двух предположений было верным, но на самом деле это не имело никакого значения.

Что касается Сары и Рут, они затеяли флирт с художником из «Дримлэнд студио». Они с двух сторон обнимали его и в унисон кивали, пока он что-то им рассказывал. Девушки привыкли делить одного кавалера, являвшегося лишь частью их представления, и отдавали себе отчет в производимом эффекте. На обеих сегодня были футболки: Рут надела футболку с надписью «Бол», а Сара — «Локс». Похоже, вечер будет насыщенным. Иногда презентации художников этому способствуют. Они будоражат нас, наполняют энергией, будят желания. Искусство является одним из самых сильнодействующих наркотиков. Если речь идет о настоящем искусстве, оно гипнотизирует, пленяет, заставляет испытать ни с чем не сравнимое удовольствие. Но как раз сейчас у меня были дела поважнее. Стараясь не попасться никому на глаза, я проскользнула сквозь толпу и отправилась дожидаться Эйдана в его кабинет.

Наконец хлопнула дверь и щелкнул ключ в замке. Я мысленно улыбнулась этим мерам предосторожности. Эйдан вошел и присел на край стола. Его взгляд ни на чем не мог остановиться, а пальцы отбивали ритм в такт словам. Его смуглая кожа блестела. Вечеринка явно удалась.

— Эстер, — начал он, — я лишь хотел попросить прощения. То, что я сказал сегодня днем, было слишком опрометчиво. Я понимаю, что ты ценишь свою работу, и не хотел преуменьшать твои заслуги.

Я не смогла сдержать улыбку. Впервые за много месяцев лед между нами начал таять.

— Но, может, ты и был прав, — невнятно пробормотала я.

— О чем ты? — теперь Эйдан казался озадаченным.

— Не знаю, но я вдруг увидела в сказанном идею для своего нового проекта.

Эйдан обогнул стол, обнял меня и крепко поцеловал. Я ответила ему тем же.

— Нам нужно возвращаться, — наконец сказал он, — но обещай, что останешься сегодня со мной.

Когда остальные гости после закрытия выставки отправились праздновать, мы с Эйданом сели в его машину. Несмотря на то что работа Эйдана связана с восточной частью Лондона, сам он предпочитает разнообразие и богатство северной части. В окна его квартиры видны степь и ночное небо. Нам обоим нравятся простор и красивый вид из окна, когда все как на ладони. Стоя у открытого окна, мы вдыхали ночной воздух. Потом мы отгородились от внешнего мира и погрузились в неистовую тьму, проникая все глубже друг в друга, пока на нас не снизошло умиротворение. С момента последней близости прошли недели. Образовавшаяся между нами дистанция сделала невозможным физическое обладание друг другом, которое всегда доставляло удовольствие нам обоим. Было очень страшно наблюдать, как все рушится. Но теперь Эйдан лежал рядом со мной, проводя пальцем вдоль моей спины, и в темноте я вслушивалась в его спокойный голос.

— Ты слишком сильно переживаешь, Эстер, — прошептал он. — Если ты не напишешь новую картину, мы можем выставить «Обнаженную в росписи» или другие твои прежние работы.

— Все нормально, — ответила я. — У меня появились кое-какие идеи. Я скоро что-нибудь придумаю, обещаю.

Я неподвижно лежала и слушала, как постепенно удары его сердца становились реже, а дыхание глубже. Я бы и сама с удовольствием заснула, но мое недавнее чувство отчаяния сменилось острым приступом беспокойства. Проблемы неуклюже бродили по коридорам моего мозга, сталкиваясь и вызывая из небытия воспоминания. Звонок Кенни побудил меня задуматься о своей ценности как художника, а также о том, как мне заставить его прекратить вмешиваться в мою жизнь. Несомненно, ответы на эти вопросы должны содержаться в моем следующем проекте. Неужели я так долго искала тему новой работы, чтобы обнаружить это?

Мое творчество было тесно связано с эпатажем. Я избрала тот тип самовыражения, который отражается в громких газетных заголовках и заставляет наивных интеллектуалов взахлеб читать «Лэйт Ревью». Возрастающая популярность вызвала джинна из бутылки моего воображения. Постоянное внимание публики придавало неожиданную ценность всему, что я делала. Критики наблюдали за мной, серьезно анализировали мои произведения или же злобно разбирали их по косточкам, и зрителям уже хотелось понять, что по-настоящему сокрыто в моих работах. Последний мой проект «Обнаженная в росписи» стал настоящей сенсацией, сделав мое имя таким же привычным, как предметы домашнего обихода.

Для этого проекта я расписала свое тело словами и в таком виде лежала в шезлонге в галерее на протяжении двенадцати дней. Особенностью этого эксперимента была его исповедальность. Мою кожу украшали белые стихи, написанные хной; они тянулись вдоль обнаженной спины, украшали руки, ноги и даже стопы. Каждый новый день выставки слова менялись, для каждого месяца подбирались свои метафоры для описания моих ощущений в связи со сменой времен года. Декорациями служили экраны, показывавшие, в зависимости от ситуации, солнце, дождь, туман или бурю. Я шепотом читала написанные на моем теле стихи. Эйдан сделал плакаты с моим изображением и развесил их повсюду в качестве рекламы. Это сработало. Эстер Гласс проснулась народным символом — во многом благодаря девочкам-подросткам, моим главным поклонницам. Теперь они подражали мне, рассказывая о своих сокровенных мыслях в прозе на обнаженной коже. Такая реакция несколько смущала меня. Они были первыми адептами моего «культа», и такой успех не повторяется. Что бы я сейчас ни сделала, нужно помнить об этих девчонках. Следующий мой проект станет редкой и счастливой возможностью научить их чему-то большему — пониманию того, что означает быть женщиной, а также ценности искусства. Если у меня ничего не получится, они лишь узнают истинную цену моей популярности. Именно благодаря доверию своих юных поклонниц я не могла даже выйти из квартиры, не приведя себя в порядок. Девчонки дежурили у моего дома, оставляли на стене восторженные надписи, адресованные мне, следовали за мной на улице.

На этой неделе мое фото поместили на обложках «О’кей» и «Хеллоу!» — правда, лишь в качестве рекламы нового фильма о Художественной галерее, хотя, надо признать, на мне было весьма легкомысленное платье, очередное творение Петры. Мы оказывали друг другу подобные услуги, когда могли. В журналах речь шла о сенсации вокруг моего имени и связанных с этим слухах. С появлением Кенни требования к моему новому проекту возросли: необходимо создать что-то более значительное, чем «Обнаженная в росписи», нечто важное и революционное, непохожее на все то, что я делала до сих пор.

Я вдруг поняла, что меня выводит из себя: голос Кенни показался мне таким родным и знакомым даже спустя столько лет. Неужели между нами не все кончено? Может, прошлое хранится в нашем мозгу, как кинопленка, которую в любой момент можно заново прокрутить? Кенни знал так же хорошо, как и я, что день, когда был сделан этот рисунок, отмечен поворотными в моей жизни событиями, и встреча с ним была не главным из них. Да и, пожалуй, ничто не повлияло на меня больше, чем тот день. Я хорошо помнила, где и когда был сделан рисунок, с точностью до часа. Потому что для меня он значил больше, чем просто воспоминание о юности. Рисунок был своеобразной вехой в моей жизни: тот далекий день навсегда изменил меня.

Впервые за десять с лишним лет перед моим мысленным взором предстало четко очерченное лицо Кенни Харпера.

Я повернулась и прижалась к спящему Эйдану, пытаясь выбросить Кенни из головы. Но несмотря на темноту перед моими глазами стояло его лицо, которое невозможно было забыть.

3

Медленно потягиваясь и ощущая во всем теле приятную тяжесть после сна, я приоткрыла глаза и посмотрела на облака, бегущие по светло-голубому небу. Я заметила, что меня накрывает чья-то тень, а в спину впиваются острые соломинки. Мужчина, лежащий рядом со мной, почувствовал мое пробуждение и повернулся. Кенни склонился надо мной и принялся осыпать легкими поцелуями мою шею и щеки. Затем его губы нашли мои. Он был такой теплый, живой и сладкий, как весеннее солнце. Я провела руками по его обнаженной спине.

— Который час?

Он нежно засмеялся:

— Начало седьмого. Ты проспала больше часа.

Я оттолкнула его и села, расправляя мини-юбку на бедрах и глядя на свидетельства недавнего пикника: перевернутую пустую бутылку сидра, мотоцикл «Ямаха», который Кенни прислонил к буковому стволу, мою мятую футболку рядом с горчично-желтой сандалией. Мой альбом был открыт на сделанном сегодня днем рисунке, изображающем обнаженного Кенни, лежащего на пледе; вокруг альбома разбросаны карандаши. Моя вторая сандалия безмятежно покоится чуть дальше, в соломе. Розовые трусики, казалось, бесследно исчезли после того, что случилось совсем недавно.

— Черт! Эва сойдет с ума. Я должна присутствовать на ее выступлении.

Кенни засмеялся и снова прижал меня к себе, убирая волосы с моего лица.

— Ты еще сексуальнее, когда переживаешь, — сказал он.

У него был легкий западный акцент в стиле Харди[?], что меня вначале в нем и привлекло. Мне нравилось представлять, что я — Тэсс д’Эрбервилль[?], а он дикий житель лесов. Мне нравилось играть, перевоплощаться, а Тэсс в то время была моим кумиром. О ней написано в моем конспекте по английской литературе. Я взглянула на корзину с клубникой, которую купила из-за метафорической любви Харди к диким фруктам. Мы с Кенни съели несколько ягод изо рта друг у друга, а остальные размякли под солнцем. Нам хватило всего пары ягод, чтобы перейти к более утонченным удовольствиям.

Мы с Кенни познакомились в баре «Хобнейл» пару дней тому назад. Это был старый местный бар, спрятанный в буковом лесу и поэтому считавшийся безопасным местом. У пожилого хозяина бара Габриэля была своя жизненная философия. Он закрывал глаза на подростковое пьянство и ежедневные попойки после работы — ради мирной жизни, как он говорил. Пиво из бочек в погребе лилось рекой. Всего здесь было в избытке, кроме порядочности. Все приходили сюда, преследуя собственные интересы. Даже сержант Сарджент, местный полисмен, являлся одним из постоянных клиентов бара. Никто не хотел здесь лишнего беспокойства: посетители коротали время за стаканчиком, иногда помогая друг другу выкарабкиваться из липких луж. Уверена, что сержант Сарджент заходил в «Хоб» неспроста: языки у пьяных развязывались, и он выведывал всю подноготную о местных правонарушителях.

Кенни стоял, облокотившись о барную стойку и спокойно беседуя с Габриэлем. Перед ним был стакан с мутной жидкостью карамельного цвета, а у ног лежала старая овчарка хозяина заведения. Кенни ничем не отличался от местных парней: высокий, крепкий как дуб, со своенравным выразительным лицом. Он казался таким естественным, неиспорченным цивилизацией, с неухоженными ногтями. Все в нем было немного диким, особенно взгляд.

Заметив мое приближение, Кенни взглянул на меня, а Габриэль, улыбнувшись, познакомил нас.

— Кенни, это Эстер Гласс из Икфилд-фолли, одна из моих новых постоянных посетительниц.

Кенни с интересом осмотрел меня с головы до ног, кивнул и сделал продолжительный глоток из стакана. На тыльной стороне его ладоней были татуировки: на правой «власть», на левой «слава».

— Кенни — сын Майка Харпера, — немного печально продолжил Габриэль. — Мне не хватает его присутствия здесь, в баре. Мы вместе вернулись с войны. — Он усмехнулся: — Вас, ребятки, тогда еще и на свете не было.

Я знала Майка Харпера и слышала о его своенравном сыне. Пару лет никто Кенни не видел. Ходили слухи, что он отсиживал срок. Тем временем Майк уехал. Насколько я помню, миссис Харпер давно уже с ними не жила. Дом пустовал. Я знала, где он находится: на опушке леса, с другой стороны от арендуемых нами земель.

— Приятно, что его плоть от плоти вернулась в деревню, — рассуждал Габриэль, неторопливо обслуживая других посетителей.

Мы с Кенни завели осторожный разговор. Он сказал, что остановился в доме отца, и, когда мы прощались, я знала, что наши пути скоро снова пересекутся.

 

Теперь я ощущала давление его бедер на свой живот. Двигаясь из стороны в сторону, я высвободилась, села и принялась вытряхивать травинки из волос. Еще больше травинок было на моей черной футболке с надписью «Эхо энд Баннимен», которую я натянула через голову. Я не носила бюстгальтер за ненадобностью: у меня была крепкая и упругая грудь. Сегодня днем мне хотелось, чтобы Кенни увидел, как мои соски провокационно торчат сквозь тонкий хлопок. План сработал.

Когда я начала собирать альбом и карандаши, Кенни признал свое поражение, встал и натянул через голову застегнутую на все пуговицы рубашку. Затем достал из-за уха «косяк» и закурил. Запах дымящейся марихуаны приятно сочетался с легким вечерним ветерком. Я повернулась и некоторое время смотрела на него. Небритый, широкоплечий, с черными как смоль длинными курчавыми волосами, — в его жилах текла цыганская кровь, как он кокетливо признался мне в баре, — Кенни будоражил мое воображение. Он был из другого, неизведанного мира и не интересовался идеологией и этическими нормами, принятыми у нас в общине. Он беззаботно говорил, что его занимает лишь настоящий момент и только собственная жизнь. Для меня это был человек с другой планеты, вечный странник, всегда неустроенный и непостоянный, одинокий, и, что самое главное, намного старше меня. Зрелый. На самом деле за неделю до нашей встречи Кенни исполнилось двадцать.

— Садись, Эст, — ласково сказал он, и его глаза блеснули в свете заходящего солнца. — Я подвезу тебя.

Я обняла его за талию, и мы понеслись, без шлемов, мимо живой изгороди, вдоль которой росла петрушка; мотоцикл урчал как разнеженный кот. С крон каштанов на нас смотрели цветы-свечи, робко дотрагивающиеся друг до друга. Шея Кенни слегка загорела на весеннем солнце. Я уткнулась в нее носом и закрыла глаза. Мои темные волосы развевались на ветру. Был май, мне исполнилось шестнадцать, и меня полностью поглотила первая страстная любовь — и, что самое важное, наконец-то я оставила детство позади. Кенни помог мне это сделать. Я не сопротивлялась, даже, напротив, провоцировала его. Пока мы ехали домой, я наслаждалась новым чувством: теперь я настоящая женщина. Даже больно не было. Правда, особого удовольствия я тоже не испытала, но мне казалось, это придет со временем.

Я запыхалась. У главных ворот Кенни остановил мотоцикл и так крепко меня поцеловал, что я затрепетала, затем отклонился, понимающе улыбнулся и убрал волосы с моего лица. Мне хотелось как-то отметить этот момент между нами, поэтому я вырвала из альбома его портрет и протянула ему.

— Спасибо! — хихикнула я и побежала по дорожке к дому, стараясь не сильно шуметь, ступая по гравию.

 

В зале уже наступила тишина. Я попыталась бесшумно закрыть дверь, но она скрипнула, как я и ожидала. Вслед за этим аудитория в количестве тридцати человек (я знаю точно, потому что сама расставляла стулья) повернулась, чтобы посмотреть на опоздавшую. Сборище неудачников, подумала я, высоко держа голову. Садясь на единственный свободный черный пластиковый стул в заднем ряду, я осторожно скрестила ноги, только сейчас осознав отсутствие нижнего белья. Я взяла застрявшую в складке юбки травинку, покрутила ее в пальцах, затем взглянула на оратора. Эва уже поднялась на сцену и нацепила очки на кончик носа. Она посмотрела в свои записи, которые держала в правой руке, затем перевела пристальный взгляд на меня. Когда наши глаза встретились, я заметила, что она нахмурилась. Я не сдержалась и ответила ей дерзкой счастливой улыбкой. Ее накрашенные глаза — эти два опала искусной огранки — сверлили меня, седые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в пучок. Эва надела желто-синее платье с прямоугольным вырезом на шее. Никаких украшений. Хотя украшения Эве и не требовались. Высокая, элегантная, с гибкой шеей и тонкими запястьями, она напоминала лебедя. И шипеть она умела не хуже, когда злилась.