Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: О любви
Показать все книги автора:
 

«Шедевр», Миранда Гловер

Посвящается Чарли

Хорошему художнику нужно изображать две основные вещи — человека и ту идею, которая находится в его сознании. Первое сделать легко, второе — трудно.

Леонардо да Винчи об изобразительном искусстве

Женщины ходили по комнате взад-вперед, Разговаривая о Микеланджело.

Т.С. Элиот.

Песнь любви Дж. Альфреда Пруфрока

1

— Это не искусство, — сказала я, бросив газету на стол Эйдана.

Мой агент взглянул на газету, с трудом сдерживая ухмылку. На рисунке, напечатанном на первой полосе, был изображен обнаженный юноша, лежащий на лугу и курящий марихуану. Внизу моими легко узнаваемыми каракулями написано: «Кури, детка, кури».

— Кто он такой, Эстер?

— А это имеет значение?

— Нет, конечно.

— Его зовут Кенни. Не могу поверить в такую наглость!

Эйдан усмехнулся:

— Ты не должна обвинять парня во всех грехах, — он просто заработал на этом рисунке три тысячи долларов. У тебя еще есть его портреты?

Я не ответила.

— Держу пари, твоя мама смогла бы найти еще несколько рисунков. — Эйдан проигнорировал мой хмурый взгляд и попытался подлизаться: — Воспринимай это как источник доходов в старости. Если кто-то настолько глуп, чтобы купить детский эскиз Эстер Гласс…

— Какие еще части меня, по-твоему, можно продать? — вызывающе спросила я.

— Ну, можно было бы начать с твоих ног. — Эйдан сцепил пальцы на затылке и рассмеялся. Из-за его спины на меня смотрел какой-то тип с кошачьими зрачками — последнее подношение Билли Смита, с недавних пор тут висящее. Самого дарителя можно встретить в Художественной галерее в три часа дня.

— Как ты думаешь, Билли позволил бы тебе распродать его грязное белье с молотка?

— Забавно, что ты заговорила об этом: как раз сейчас он звонит своей почтенной матушке, чтобы узнать, что еще она может откопать.

— Я думала, что мы ценим искусство ради самого искусства. Независимо от висящего на нем ценника.

— Разумеется, Эст, но нужно быть реалистами — всем нужны деньги.

Я поднесла зажженную спичку к сигарете и затянулась. Эйдан кивнул мне, но я не обращала на него внимания, сосредоточившись на кольцах дыма, растворявшихся в воздухе.

— Посмотри правде в глаза, — сказал он. — Они продадут любую мелочь, так или иначе связанную с тобой. Но ты можешь хотя бы получить с этого прибыль.

По правде говоря, сам факт опубликования этого рисунка был мне безразличен, но я не смогла бы объяснить Эйдану почему. Я сделала этот портрет очень давно, по сути, так давно, что он казался мне заимствованным из чужой жизни. Той жизни, которая, как я думала, после долгих лет работы над собственным «Я» и неуклонного сбрасывания старой кожи не имеет уже на меня влияния. С рисунка на меня смотрела моя собственная досадная ошибка юности. Это глупо, но я была уверена, что смогу стереть из памяти тех людей, которые в прошлом оставили меня, потому что, как я для себя решила, они никогда больше не вернутся в мою жизнь. Моя ошибка заключается в том, что я не учла одного важного фактора: прославившись, я сама стала ценным товаром — все те, у кого есть что-то, связанное со мной, будут стремиться это продать. Предприимчивый старина Кенни Харпер, — держу пари, он не мог поверить в свое счастье, случайно обнаружив рисунок на дне какого-то ветхого ящика.

— Эстер, с тобой все в порядке? — голос Эйдана смягчился, он с интересом наблюдал за мной.

— Думаю, да, — ответила я. — Просто мне немного не по себе оттого, что моя давняя работа выставлена на всеобщее обозрение. Знаешь, ведь речь идет лишь о небрежном наброске, а теперь его готовы пустить с молотка на аукционе Сотби. Чепуха какая-то.

— Вынужден тебе напомнить, Эстер, — осторожно ответил Эйдан, — ты сама подогревала нездоровый интерес прессы к тебе — а также слепое обожание публики. Так пользуйся этим, пока можешь.

Мы оба знали, что это правда. В своих произведениях я пыталась передать красоту мгновения — но кто знает, сколько это мгновение продлится?

— Прошу тебя, Эйдан, давай оставим эту тему.

— Ну, разумеется, Эст, — ответил он со вздохом. — В конце концов, это твое прошлое, и оно никого больше не касается.

В его словах чувствовался некий подтекст, едва уловимая насмешка, но сейчас я предпочла не обращать на это внимания. Между нами было принято, что вопрос о том, какую информацию выдавать прессе, я всегда решала самостоятельно, если речь не шла непосредственно о моей работе.

Хлопнула дверь в галерею; я обернулась и увидела, что к нам направляется Кэти О’Рейли, кокетливо цокая каблучками по белому полу. В руках у нее был поднос, и я поднялась, чтобы открыть ей стеклянную дверь в кабинет Эйдана. Поравнявшись со мной, она мило улыбнулась и, уже пройдя мимо, поинтересовалась, как у меня дела — неловкая попытка проявить чуткость, как я поняла.

Кэти была важным звеном в команде Эйдана, его самой надежной работницей, неутомимым агентом по рекламе. Кэти было уже под тридцать, она родом из Дублина; ее отличительные черты — это изумрудные глаза, ярко-рыжие волосы и манера одеваться с шиком, а также внешнее сходство с кошкой. Кэти обладала исключительной работоспособностью, сверхвысоким положением в обществе и необычайной любезностью, а главное, она вот уже более пяти лет каким-то образом умудрялась работать со мной. В сущности, Кэти — самая ценная сотрудница из всей команды, работающей в галерее Эйдана Джерока. В последнее время Эйдан вкладывал большие суммы в свой выводок художников, он расширил выставочный зал и нанял в помощь Кэти двух сотрудников. Такое признание ее высокого положения произвело в Кэти любопытные метаморфозы. Теперь она, казалось, стала еще самоувереннее, чем раньше, и была неприступна, как скала, когда дело касалось ежедневного управления галереей. Так же как и Эйдану, Кэти было известно, что у меня сейчас затяжной творческий кризис. Полгода назад со мной условились, что я создам новое произведение к определенному сроку, который угрожающе приближался, — а я до сих пор не представила новую работу и даже не имела понятия о том, как она должна выглядеть. Галерея Тейт[?] выбрала меня, чтобы представлять Великобританию на Международной выставке современного искусства. Ставки были очень высоки: в проекте участвовали музеи современного искусства Нью-Йорка и Сиднея, а также берлинская Кунсткамера. Сам факт, что выбрали именно меня, был равноценен всеобщему признанию не только моих заслуг, но и эффективности работы Эйдана за последние десять лет. Если в ближайшее время я ничего не придумаю, мы оба с ним сядем в лужу.

— Ну, пока что не самым лучшим образом, — спокойно ответила я Кэти, когда она протягивала мне кофе.

Она понимающе кивнула, затем взяла со стола газету и уставилась на мой рисунок.

— А это кто такой? — воскликнула она.

Как я поняла, это был намек на то, что мне уже пора уходить. Я сказала, что мне еще нужно подготовиться к презентации у Билли, и вышла под послеполуденное моросящее небо. Сидя в такси, я размышляла над тем неприятным положением, в котором я оказалась. От критиков часто можно услышать, что галерея Эйдана является не более чем фабрикой по производству идей о том, как заработать побольше денег; неким сложным механизмом, работающим за счет пиар-трюков, диктата цен и беззастенчивой рекламы. Я не отрицаю, что мы высоко взлетели на волне популярности и пользовались всеми материальными благами, которые она нам приносила. Но несмотря на дерзость и непохожесть наших работ, творческим посылом являлась не только ирония. У всех нас было что сказать зрителю — «постмодернисты с яркой индивидуальностью», как выразился один критик в начале нашего творческого пути. Но, возможно, время таких художников уходит: некоторые из нас уже начали поспешно распродавать все, что еще покупалось. Эта мысль была подобна удару по оголенному нерву. Для меня выставка на аукцион своих личных вещей символизировала начало конца. И если сама я имею непосредственное отношение к своему творчеству, то мое детство не является частью моего художественного наследия. Рисунки, сделанные в далеком прошлом, не предназначены для продажи — если только, конечно, они не находятся в руках у других людей.

Дом — это мое убежище. Моя квартира занимает два верхних этажа товарного склада, и в нее можно проникнуть при помощи отдельного лифта: никаких соседей, никаких вторжений. Один этаж занимает просторная студия — огромная комната, которая последние две недели также служит мне спальней. В безнадежных поисках идеи для новой работы я решила погрузиться в свой мир, жить и дышать искусством. Теперь я ходила по студии взад-вперед, всматриваясь в старые мольберты и пытаясь найти ответ. Что со мной происходит? Вдохновение всегда приходило ко мне легко, искусство было для меня чем-то вроде игры, приятной забавой.

Одна стена была увешана зеркалами, рядом с другой стояла белая доска. Сквозь широкое окно во всю стену, расположенное с южной стороны моей квартиры, виднелись крыши домов, а за ними — восточная часть Лондона. В студии в беспорядке стояли манекены, фотооборудование, лампы и мольберт. Я критически посмотрела на себя в зеркало: коротко подстриженные волосы, ныне обесцвеченные, их химический оттенок подчеркивал бледный цвет лица; под сине-серыми глазами виднелись темные круги. Я знала, что нужно привести себя — и квартиру — в порядок, но у меня не осталось сил. В любом случае, сейчас на это не было времени: мне нужно подготовиться к поездке на презентацию Билли. Я открыла бутылку вина, зажгла сигарету и вышла на террасу, глядя на город, выпачканный в серый цвет, словно лист бумаги, посыпанный древесным углем. Была середина ноября, холодало, дул пронизывающий ветер.

Меня отвлек телефонный звонок. Я взяла трубку, ожидая услышать голос своей подруги Сары Карр — она обещала позвонить насчет того, чтобы вместе поехать на выставку Билли. Но как только я нажала на кнопку «вызов», стало ясно, что это не Сара. Кто-то звонил сравнительно издалека или из телефона-автомата. Раздался щелчок или даже два, прежде чем линия освободилась. Я подумала, что, может быть, это звонят по поводу продаж, но затем услышала знакомый голос:

— Привет, Эстер. Как дела?

Я вздрогнула. Позвонивший пытался казаться дружелюбным, отлично понимая, как, впрочем, и я, что не нуждается ни в каких представлениях. Прошло уже почти семнадцать лет, а его голос не изменился — ну, может, стал тоньше, лишился прежней силы, как истощенное поле. Я попыталась быстро собраться с мыслями. Я оказалась совершенно не готова к повторному появлению Кенни Харпера в моей жизни. Первой мыслью было бросить трубку, но я знала, как и он, что не сделаю этого — просто не смогу. В конце концов, у Кенни в данной ситуации было одно преимущество: он знал о цели своего звонка, мне же следовало ее выяснить.

— Мне было интересно, когда же ты напомнишь о себе, — сказала я, изо всех сил стараясь казаться беззаботной, но голос звучал хрипло и выдавал мое беспокойство.

— Ты стала очень модной художницей, не так ли? — спросил он, но игривость тона не могла скрыть его тяжелое дыхание. Оно было учащенным. Значит, ему тоже неловко.

— А ты как поживаешь? — спросила я, решительно отказываясь обсуждать свою жизнь.

— По-разному. Во всяком случае, безмятежным мое существование не назовешь, — ответил Кенни, посмеиваясь, но горечь в его голосе пронзила меня как стальной клинок. Было очевидно, что ему что-то от меня нужно.

— Ты, вероятно, остался доволен такой выгодной продажей, — холодно заметила я.

Не имело смысла скрывать, что мне уже все известно, и я сочла, что чем скорее мы перейдем к делу, тем быстрее я смогу вычеркнуть Кенни из своей жизни. Его смех прозвучал почти смущенно. Он фыркнул подобно школьнику, застигнутому с поличным за какой-нибудь шалостью.

— Ну что ж, в общем да, — ответил он, взяв себя в руки. — Не все сегодня так обеспечены, как ты.

— Зачем ты звонишь мне, Кенни, спустя столько лет? — спросила я, наверное, слишком агрессивно — мое беспокойство перешло в презрение к нему.

Наступила пауза. Затем Кенни снова заговорил.

— Я просто подумал, что неплохо было бы нам поболтать, — неубедительно соврал он.

Я все еще стояла на террасе и вдруг почувствовала, что меня охватила сильная дрожь — но не от холода. Я зашла в дом, стараясь успокоиться. Как много ему известно — я имею в виду, о том, что происходило со мной после его отъезда? И сама себе ответила: ничего, насколько я знаю. Так что же ему нужно? Но мне не пришлось об этом спрашивать: Кенни не терпелось самому мне обо всем поведать.

— Мне тут недавно позвонил один хороший парень, он хотел узнать, насколько я дорожу воспоминаниями о нас — ну, то есть о нашем… — Кенни помедлил, — романе. — Слово совершенно нетипичное для Кенни, однако оно тешило его тщеславие. Он, вероятно, все еще оставался одним из тех парней, которые всегда бросают девушку первыми, боясь развития отношений, и гордятся длинным списком своих побед. — Кажется, наша история выросла в цене, — продолжал он необычайно самодовольным тоном, — для таблоидов, и все такое. Но то, что было между нами, слишком личное, чтобы делиться этим с прессой. Понимаешь, о чем я?

У меня потемнело в глазах. Может, Кенни и бесчувственный некультурный мужлан, но он не дурак и прекрасно знает, как подцепить меня на крючок.

— Кто он и что ты рассказал ему? — сухо спросила я.

— Ничего, Эстер, — ответил Кенни с притворной невинностью. — Не паникуй. Я просто сказал, что мне нужно подумать. Кажется, его зовут Джон — да, Джон Херберт, точно, он из этого «желтого» издания «Кларион».

Джон Херберт несколько лет пытался раздуть вокруг меня скандал. Он был самым ядовитым моим критиком и последним человеком, которому я позволила бы копаться в своем прошлом. Чувство тревоги усилилось.

— И сколько он тебе предложил?

— Десять тысяч, — гордо ответил Кенни.

— Ты, конечно, правильно поступил, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал равнодушно, — но мне так неприятно знать, что ты заработал деньги, потеряв остатки порядочности.

Он вновь по-детски захихикал:

— Какая забота с твоей стороны! Знаешь, а ведь он спрашивал и про другие рисунки.

Какой же надо быть идиоткой, чтобы забыть о них! В течение той грандиозной недели или около того, что мы с Кенни провели вместе, я постоянно рисовала его, но, если память мне не изменяет, ему я подарила лишь один портрет — тот, который он только что продал. Тем не менее не было причин не верить Кенни. Что бы там у него ни оставалось — это постыдное, откровенно сексуальное воспоминание, которое лучше спрятать подальше.

— Я и не знала, что у тебя есть другие рисунки, — сказала я. — Мне бы хотелось их увидеть. Возможно, я сделала бы то, что принято называть переманиванием клиента.

— Да-да, это как раз то, о чем я подумал, — голос Кенни прозвучал как-то рассеянно. Затем его тон изменился, и слова понеслись, обгоняя друг друга: — Эстер, мне сейчас нужно идти, но, может, мы снова поговорим в это же время на следующей неделе, а? До скорого.

Связь прервалась так внезапно, словно телефон Кенни отключили. Я с отвращением бросила трубку на диван, будто на ней остались его микробы, и принялась ходить по студии, инстинктивно вытирая руки. Я вся дрожала и в то же время покрывалась холодным потом. За свою весьма разнообразную творческую карьеру я пережила многое, но с шантажом столкнулась впервые.

Что ему на самом деле нужно? Если за свое молчание перед прессой Кенни ждет денег, я заплачу ему, а если у него остались другие рисунки, я выкуплю их. Но его звонок выбил меня из колеи в большей степени, чем можно было ожидать. Меня волновало не то, что ему известно о моем прошлом, потому что, честно говоря, я не сомневалась, что знает он мало. Но мне была ненавистна мысль, что журналисты начнут копаться в моем детстве и юности. Я всегда ограничивала творчество настоящим временем, проводя четкую черту между своими произведениями и теми событиями, которые сформировали меня как художника. Я оставила прошлое позади в семнадцать лет, когда переехала в Лондон, и не хотела, чтобы оно следовало за мной по пятам. Кенни относился к тому периоду моей жизни, воспоминания о котором я сохранила лишь для себя; времени, когда в моей жизни произошло много событий, определивших впоследствии, кем — или, вернее, чем — я стала. Как правило, все, что касается меня, имеет эффект расходящихся по воде кругов. Кенни сыграл роль камня, который бросили в воду: раздался всплеск, и вокруг камня поплывут широкие круги — если только мне не удастся уменьшить их амплитуду.

Я приняла душ и начала одеваться. Нужно было спрятать настоящую меня под слоем косметики: я выглядела как настоящее пугало. Поэтому я надела парик из длинных черных волос, накрасила губы ярко-красной помадой и нацепила новое произведение своей лучшей подруги, дизайнера Петры Луцианы. Приводя себя в порядок, я мысленно пыталась изобрести способ остановить Кенни, но ничего конкретного, кроме основной идеи, в голову не приходило. В принципе, если я смогу бросить в ту же воду камень побольше, от которого пойдут более широкие круги, я тем самым отвлеку внимание от жалкой гальки, закинутой Кенни, и вызову интерес к себе сегодняшней. Если бы только я могла придумать проект, способный пробить брешь в этой глупой тривиальной истории о подростковом романе, тогда, возможно, пресса надолго перестала бы интересоваться Кенни и не стала бы копаться в моем прошлом. Телефон зазвонил снова, и я почувствовала спазм в животе, но на этот раз звонила Сара.

— Мы заедем к тебе в семь.

— Ты, кажется, запыхалась, — сказала я.

— Я только что слезла с тренажера, — пропыхтела она. — Пыталась прийти в форму перед предстоящей выставкой.

Сара Карр и Рут Ламант — две мои хорошие подруги. Они работали в паре, представляли новое популярное в мире искусства течение — творческий союз, вроде Гилберта и Джорджа или братьев Чепмен, только были гораздо моложе и красивее первого и, в отличие от последнего, не имели склонности к половым извращениям. И, насколько мне известно, в их привычку также не входило обезображивание произведений старых мастеров. У девчонок имелось и другое преимущество — они умели петь, — скорее как артисты кабаре, чем как профессиональные певицы, но зато их номера включали различные акробатические трюки. Некоторые подвергали сомнению их причастность к искусству, но в средствах массовой информации все понятия смешались и границы стерлись. Искусство, фотография, кино, мода, пресса — все мы стали жертвами одного плавильного котла. Если говорить о расовых отличиях, то каждый из нас слишком занят собой, чтобы обращать внимание на кого-либо еще. Что касается искусства, мне кажется, мы все хотим забраться на чужую территорию, поскорее украсть самое ценное, а другим оставить лишь прах.

— У тебя напряженный голос, — заметила Сара. — Все в порядке?

— Да, все прекрасно, — соврала я. — Просто я немного озабочена своим новым проектом.

— А как ведет себя Эйд?

— Что ты имеешь в виду? — Я знала, что в моем голосе прозвучало раздражение, но ничего не могла с собой поделать.

— Вчера, когда я его встретила, он выглядел чрезвычайно подавленным.

Мне не нравилось, когда Эйдан кому-то рассказывал о наших личных проблемах. Думаю, его подавленное состояние объясняется моим творческим застоем или же сложностями в наших отношениях, но насчет последнего я сомневаюсь. С тех пор как я отчаянно пытаюсь создать новую работу, между нами выросла стена. Я ушла в себя, и отношения сделались совсем мрачными.

— На него сейчас сильно давят, — неубедительно объяснила я.

— Я понимаю, ведь он столько вложил в твой успех, — сочувственно ответила Сара. — Но послушай, Эст, в конце концов, ты — единственная, кто может распоряжаться твоим талантом, запомни это. Эйдан всего лишь твой мальчик на побегушках.

Положив трубку, я закончила одеваться, затем снова вышла на террасу и принялась ждать. Сара права относительно Эйдана, но я значила для него нечто большее, чем источник дохода, или, по крайней мере, я так считала. Мне требовался свежий воздух, необходимо было развеяться и все обдумать. Телефон опять запищал. К моему облегчению, это было сообщение от Эйдана. Я нажала на кнопку и прочитала: «Прости, я пошутил — я никогда не продал бы тебя, Эст; ты мой шедевр. Целую, Эйд».