Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: О любви
Показать все книги автора:
 

«Собачьи дни», Мейвис Чик

Кливу, познакомившему меня с текстовыми процессорами

Да простят меня все знакомые и незнакомые Брайаны, ведущие достойную жизнь

Глава 1

Единственное, чего я не учла, когда решила изменить свой статус и превратиться из замужней женщины в мать-одиночку, была собака. Множество мыслей, ужасных и тривиальных, крутилось в голове и оставляло шрамы на сердце в горькие дни осознания того, что мой брак подошел к концу, но вот о собаке как-то не подумалось. Да и то сказать, на рихтеровской шкале эмоциональных потрясений собаки даже не обозначены.

В принципе я их ненавижу. Точнее, если говорить честно — теперь я стараюсь быть честной во всех вопросах, — я ненавижу их владельцев, а собак просто не люблю. Так, дерьмо на ножках, поставщики маленьких кучек экскрементов на дорожки, где гуляют добропорядочные граждане, любители скрести в траве и обнюхивать интимные места, причем отвратительные песьи покровители поучающим тоном призывают вас этому радоваться: «Это собачка так дружит…» Моя лучшая подруга, утверждаю со всей определенностью, ни разу не задирала мне юбку с целью установить взаимопонимание, — не вижу причины, почему собакам нужно даровать подобную привилегию. К тому же собачьи владельцы загрязняют язык эвфемизмами — гнусное преступление! — говоря «прогулка» вместо «оправка» и называя «упражнением» занятие, суть которого остальные жители Земли передают фразой «помочиться на фонарные столбы». Я давно считаю неплохим проклятием выражение «Чтоб тебе стать деревом в стране собак». Наверное, однажды я его использую.

Однако когда человек мучается ощущением вины за насильственное извлечение единственного отпрыска из счастливой полной семьи, обрекающее дитя на неизвестность жизни с матерью, приходится идти на жертвы. В грустных голубых глазах Рейчел появилась хитринка (мораль десятилетних, к счастью, несложна — находить трещину в латах взрослого).

— Если у меня не будет папочки, — сказала она, — можно тогда собаку?

От облегчения, что дочь не отвернулась от меня, посчитав главной виновницей свалившейся беды, я согласилась.

Не знаю, что почувствовал Гордон, узнав, что Рейчел сочла представителя собачьего племени адекватной заменой отцу — подобные фрейдистские дискуссии не стояли в первых пунктах повестки дня, — но на окончательный выбор пса это, безусловно, повлияло.

Рейчел — хороший ребенок. Мои критерии в этом вопросе откровенно эгоистичны — дочка самодостаточна, не подвержена вспышкам раздражения и наделена любящим сердцем. Еще у нее есть понимание и зрелость, которые, по-моему, родились раньше Рейчел, хотя люди могут счесть эти качества результатом того, что она — единственный ребенок, к тому же девочка. Девочки, как известно, рано взрослеют и с ними легче, чем с мальчиками (хотя «легче» здесь, пожалуй, синоним «спокойнее»). Как бы то ни было, Рейчел — девочка покладистая, и собака показалась мне малой ценой за то, чтобы дочка такой и оставалась.

Мы поехали в собачий приют Бэттерси. Туда полезно нанести визит, вроде как в приемный покой в больнице, если вы хотите устыдиться собственных мелких проблем. При виде всех этих умоляющих влажных глаз и отчаянно машущих хвостов мне пришло в голову, что мои беды не так уж тяжелы — по крайней мере никто не говорит, что если меня не выберут в течение недели, то усыпят. Не знаю, практикуется ли там столь быстрое собакоумерщвление, но я чувствовала, будто смотрю на приговоренных. Битых пять минут я объясняла дочери, что мы можем забрать домой лишь одного заключенного, но, как я уже упоминала, Рейчел — девочка покладистая, и после того как я вытерла ей глаза, высморкала нос и несколько раз погладила по головке, она согласилась смотреть на вещи реалистически. Следует заметить, что дети быстро и практично принимают предложенные правила игры. Дочь довольно скоро отказалась от идеи «Рейчел — спасительница собачьего мира» и развернула леденящую кровь забраковку наличного товара, отвергая одного пса за другим совершенно менгелевским жестом.

Наконец после значительных усилий с моей стороны мы выбрали самую хилую и вялую дворнягу в загоне. Рейчел захотела мелкую вертлявую помесь джек-рассел-терьера с кем-то на редкость беспородным, однако в псе, на мой взгляд, было слишком много от Гордона: маленький, жилистый, с яркими беспокойными глазами, выступающим острым профилем и, могу поклясться, законченным эгоцентризмом, таящимся за уверенной самодовольной повадкой. Я слишком долго жила с таким существом в человеческом облике, чтобы сажать себе на шею еще одно, пусть четвероногое и рабски мне преданное. К тому же в душе порочной помеси наверняка не осталось ни капли отваги.

— Послушай, — сказала я дочери, которая наглаживала гордонообразную креатуру, стоя на коленях и счастливо улыбаясь, — как насчет малыша, который забился в угол?

«Малыш» был что надо: маленький и тощий, с короткой шерстью цвета имбирного печенья «Кооп»[?] (в целом я одобряю кооповский уклад, но отчего-то им всегда удается превзойти в занудстве остальные магазины. Кто еще станет вывешивать растяжки через весь фасад, объявляя специальную скидку в один пенни на крекеры «Джейкобс крим», самое надоевшее печенье на свете?). Замурзанное существо состояло в дальнем родстве со спаниелем, что подтверждали влажные карие глаза и волнистая растительность на ушах; правда, от гордой осанки охотничьего пса не осталось ни следа. Бедняга, неподвижно лежавший мешком костей, лишь поднял на нас глаза. Его обязательно нужно назвать Брайан. Могу поклясться, что пес рад был остаться в приюте и тихо сдохнуть от недостатка любви. Возможно, так и случилось бы — Рейчел не нашла в нем ничего привлекательного и по-прежнему терлась около внебрачного отпрыска джек-рассела, в глазах которого плясало пламя торжества. Я почти слышала голос Гордона: «Покорми меня, почеши меня, выбери меня» — и подумала, что это уже слишком.

— Рейчел, — сказала я, указав на груду отчаяния, — у него шерсть такого же цвета, как твои волосы. Посмотри…

Это было все равно что сравнивать тициановских красавиц с брейгелевскими морковно-рыжими крестьянками, но ход оказался сильным. Рейчел взглянула на потомка спаниелей более благосклонно.

— И как волосы папы, — поспешно добавила я.

Шевелюра Рейчел является одним из ее достоинств. Огненно-рыжие, длинные и густые волосы — лучшее, что унаследовала дочка от отца, и это немного примиряло меня с другим ее папашиным качеством, с которым я ничего не могу поделать, — озабоченностью материальной стороной жизни. Скаредность Гордона, обусловленная его северными корнями и вошедшей в пословицу бережливостью шотландцев, сидела глубоко и проявлялась искренне. То, что он называл экономией, я считала скупостью, и Рейчел, похоже, унаследовала тот же чудовищный изъян. С самого раннего возраста дочка не тратила карманные деньги, но пересчитывала и со счастливой удовлетворенной улыбкой складывала монетки в копилку-Думбо. Гордон поступал примерно так же, хотя у него не было Думбо и финансовая сдержанность мужа имела другой масштаб. Щедрому человеку многое можно простить. Прав был Диккенс со своими Сквирсом и Куилпом, утверждая, что скупость — источник всех пороков. Гордон не был ни подлым, ни порочным, но с годами прижимистость делала его все менее привлекательным. В Рейчел бережливость попала при зачатии, и придется с этим что-то решать, когда я покончу с неотложными семейными проблемами.

Дочь все еще болтала глупости в защиту джек-рассела с яркими бегающими глазами, который, почуяв победу, нетерпеливо заметался, повиливая нижней частью туловища, что лично я нахожу жутко неприличным.

— Он вырастет очень большим, — в отчаянии сказала я. — Его содержать станет накладно. Помни, у нас не будет много денег, когда мы переедем. Но если хочешь именно его, можешь потом добавлять из своих карманных…

Это сработало. Аморальность детей поразительна — это мы сентиментальны, а не они. Джек-рассел был немедленно забыт.

— А этот обойдется дешевле? — спросила дочь, указывая на безучастного Брайана.

— О да, — ответила я, с любовью глядя на пса, который вытаращил глаза от страха, что его насильно вытащат из беспрепятственного сползания к мирной кончине, — этот гораздо лучше.

— Почему? — спросила Рейчел.

Я всегда поощряла любознательность ребенка, столь полезную для умственного развития, незаменимую для понимания школьного материала и безумно раздражающую, когда приходится отвечать на бесконечные вопросы.

— Потому что… — начала я, и антитеза с Гордоном незамедлительно подсунула убедительный аргумент, — потому что ему знакомо чувство благодарности.

Это ее удовлетворило, и Брайан стал нашим.

Чувство вины немного отпустило. Если бы я могла достичь того же эффекта за шесть мороженых в день или выходные у бассейна в Коста-дель-Соль, так и поступила бы, и ничто — ни испорченные сладким зубы, ни шляпы фасона «поцелуй меня, мучача» — не стало бы слишком высокой ценой за избавление от угрызений совести. Но пришлось выбрать Брайана, который в отличие от прочих искупительных паллиативов стал подарком только для Рейчел: для меня собака означала сущее наказание и песью анафему. С другой стороны, на пути к освобождению от семейного союза с Гордоном мне предстояло неоднократно встретиться с аналогичными созданиями, причем большинство из них окажутся двуногими.

Глава 2

Курьезный феномен: принято считать, что мужчинам принадлежит роль лидеров, а женщины ведомы, но адвокаты, консультанты по вопросам брака и все их племя подтвердят, что в большинстве случаев именно женщины до последнего сохраняют семью и именно женщины в конце концов предпринимают необходимые с точки зрения закона действия для расторжения брака.

Мужчина довольствуется ролью зрителя, когда жена, падая в объятия вечера и нарядившись почти исключительно в запах дорогого французского парфюма, объясняет, что идет на урок гончарного ремесла, и просит ложиться спать, не дожидаясь ее. Мужчина может обнаружить себя в отдельной спальне, узнать, что глажку его белья давно не считают частью домашних хлопот, а при выборе телепрограммы на вечер его вкусы и подавно не принимают в расчет. Осознав, что жена не разговаривает с ним уже пять лет, мужчина ничего не станет предпринимать, разве что про себя, в приватном ментальном пространстве уныло помечтает о восстановлении прежнего статус-кво, надеясь, однако, что это произойдет как-нибудь само собой, — оптимизм, сложившийся в результате многовекового мужского господства. Но женщина, обнаружив в «бардачке» мужнина автомобиля кружевные трусики, которые, насколько помнится, ей не принадлежат, женщина, которая двадцать лет пытается объяснить, что полуминутная прелюдия не эквивалент оргазма, женщина, которая вдруг понимает, что, кроме «передай-ка мармелад», они с супругом уже десяток лет ни о чем не разговаривали, начинает действовать.

Именно этим я в конце концов и занялась, преодолев, как я уже сказала, самый сильный страх, превращающий в трусов любых разводящихся родителей, — страх перед тем, как отреагирует ребенок.

Я видела, что Рейчел не осознает реальной ситуации. Одно дело, когда тебе сказали, что папа с мамой решили пожить отдельно, и совсем другое — испытать это на практике, а мы с Гордоном вели себя как тюфяки, не желая особенно гнать волну, пока живем под одной крышей. Вследствие трусости или желания оградить дочь? Я не знаю.

Когда решение было принято, а Гордон поставлен в известность, что решение принято, мы прожили еще четыре месяца без видимых — для Рейчел — перемен, продолжая даже спать в одной постели. В свободную комнату Гордон не перешел, я тоже воздержалась. До этого мы три года дрыхли рядом, целомудренно и асексуально, к чему же притворяться, что двуспальная кровать, в которой мы потеем и храпим целыми ночами, является неким символом? Это все равно что сидеть рядом на диване. Тем, кто делит ложе в любовно-эротическом смысле этого выражения, трудно поверить, но так у нас было. Это продолжалось, пока я не поняла, что дочь не постигает настоящего смысла слов «жить раздельно», ибо раздельно мы не живем. Развод для Рейчел оставался чистой абстракцией. После первой эмоциональной вспышки и декларации моей независимости все шло как прежде, и из попыток серьезного разговора ничего хорошего не выходило. Несколько недель спустя дочь спросила перед сном: «Мамочка, я унаследовала все папины недостатки, да?» — и я спохватилась, что чересчур рьяно изливаю давно копившиеся обиды. Когда Рейчел оставляла комнату в беспорядке (в настоящем бардаке — почти на золотую медаль), я раздраженно язвила, что она — копия неряхи-отца. Если дочь увиливала от фортепианных экзерсисов, предпочитая смотреть телевизор или рисовать каракули в альбоме, я называла ее бездельницей, не упуская случая подчеркнуть сходство дочкиной натуры с моральной неустойчивостью Гордона. Если Рейчел съедала последнее пирожное, яблоко или банан, не поинтересовавшись, не хочет ли кто, я говорила, что эгоизм у нее папашин, и так далее. Но скоро я поняла, что это не метод, и стала сдерживать эмоции. В конце концов, он ее папа, она его любит, а Гордон любит ее. Что есть мой гнев в сравнении с потребностью дочери в любви? Таким образом, мне было отказано даже в нелояльности к мужу, и жизнь текла практически по-прежнему.

Поиски дома тоже оставались голубой мечтой: сначала Гордон решил найти новую квартиру для себя. Нам с Рейчел не было смысла затеваться: муж тянул время, забраковывая все, что ему предлагали. Единственным изменением в отношениях стал мой отказ выслушивать его мнение. Гордон счел это чудовищным, ибо все одиннадцать лет семейной жизни бытовые трудности улаживала я. Словно обиженный ребенок, вернувшись после осмотра квартиры там, прелестных апартаментов сям, трехэтажной развалюхи где-то еще, Гордон с укором смотрел на меня, падал в кресло с прискорбно-заброшенным видом, удрученно качал головой и заявлял: «Я не смогу жить в таком месте».

Продолжая мыть посуду, читать книгу или гладить (естественно, я гладила белье и Гордону — отказ казался мне глупой конфронтацией), я с деланным безразличием отзывалась: «Да? Ну ладно», хотя нервные окончания хором вопили, что он должен, обязан поторопиться, потому что я отчаянно, отчаянно, отчаянно хочу найти новое пристанище для себя.

В целом я выиграла битву с его демонстративно-слезливыми поисками жилья; Гордон становился все более подавленным и злым, а я — все спокойнее: постепенно безучастность сменилась полным безразличием. Но чашу терпения переполнил случай, когда однажды вечером Гордон пришел домой и восхищенно описал просторную квартиру с необъятными комнатами и прелестным садиком, идеально расположенную и по сходной цене. Инстинкт подсказывал, что муж водит меня за нос и, несмотря на прекрасные качества квартиры, покупать ее не собирается. Закончив панегирик, Гордон торчал в дверях, глядя на меня с хитрым интересом, как кот на потенциальную добычу.

— Расчудесно, — сказала я, неосмотрительно позволив раздражению прорваться в голосе, и продолжила красить ногти на ногах, пытаясь вести кисточкой ровно, что давалось с трудом. Я ждала.

Гордон ввинчивал каблук в ковер и, образно говоря, взвинчивался сам.

— Ну? — не выдержал он. — Будешь спрашивать о квартире?

— М-м, — согласилась я, думая, каким козлом надо быть, чтобы подвергать меня этой процедуре, и спросила первое пришедшее на ум: — Обои красивые?

— Типично мещанский вопрос моей типичной мещанки-жены.

«Ну, это ненадолго», — пришло мне в голову.

— Ладно, — улыбнулась я. — Ты ее покупаешь?

— Нет, — ответил он.

— Ну тогда зачем спрашивать. — Я начала красить ногти на левой ноге.

Гордон грозно засопел. Пословица не лжет: рыжий-красный — человек опасный. Несмотря на абсолютный контроль во время пения, тяжелое дыхание рассерженного Гордона разносится по всему дому.

— Разве тебе не интересно, почему я не куплю эту квартиру?

Я собрала все самообладание. К счастью, когда Гордон начинает беситься, это совсем легко: я контрасуггестивна, не поддаюсь внушению, напротив, успокаиваюсь. Наверное, это действительно выводит из себя.

— Нет, — откликнулась я. — В этом нет смысла, раз ты не собираешься там жить. В любом случае мне нет до этого дела…

— Боже, какая ты эгоистка! — возопил муж.

— Хорошо, — ровным голосом сказала я. — Почему ты не купишь квартиру?

Гордон взглянул на меня: хитрость была подсвечена триумфом:

— Потому что она слишком хороша!

Конечно, должен же быть какой-нибудь глупый повод.

— О, — понимающе отозвалась я, накладывая последние штрихи на ногти десяти «маленьких поросят». — Вот, значит, как.

Я радовалась, что Рейчел спит. Противно думать, какую басню Гордон скормит дочери на этот раз. Я знала основной аргумент: людям искусства необходима Angst[?]. Перевожу для непосвященных: певцу позарез нужно кого-то винить в том, что он не всегда добивается совершенства, к которому стремится. Гордон просто не вынесет, если, увидев его новую квартиру, гости скажут: «Да, вот это повезло так повезло!» — или еще хуже: начнут завидовать. О нет, его новое пристанище, где бы оно ни отыскалось, должно иметь недостатки. Но будем смотреть на вещи шире: из бестолкового мазохизма рождается великий голос. Если бы в придачу к тембру и диапазону Гордон был высоким атлетическим брюнетом, стать бы ему одним из лучших певцов в мире, однако муж напоминает скорее жилистого Роб Роя, нежели необъятного Паваротти, — отсюда потребность в Angst. Даже если бы его шевелюра почернела и цвет лица стал оливковым, Гордон никогда не спел бы Фигаро или дона Джованни: его удел — вторые роли, которые он исполняет великолепно. Родись он валлийцем, а не шотландцем, жизнь могла бы пойти по-иному, но обстоятельства сложились так, а не иначе, и Гордон появился на свет, как говорится, в килте.

Об этом и шла речь в процитированном маленьком диалоге: Гордон отверг прекрасную квартиру по причине ее безупречности. Не поднимая головы, я занималась педикюром, а желудок сжимался, скручивался, свивался в жгут. Догадайся муж об истинной глубине моего отчаяния, продолжал бы поиски в том же темпе несколько лет. Основным козырем в этой игре было умение держать лицо, и единственным проявлением бешенства и разочарования стало то, что вечером я нечаянно посыпала печеное яблоко солью вместо сахара. Утешение слабое, но неплохое: приятно было увидеть выражение лица Гордона, попробовавшего десерт.

— Боже мой! — сказал он, выплюнув (довольно аккуратно, учитывая обстоятельства) коричневую кашицу в тарелку. — Теперь она решила меня отравить!

На секунду — лишь на миг! — искушение и в самом деле стало сильным.

Рейчел тоже не находила себе места от нетерпения. Не понимая истинного смысла разъезда, она по-детски радовалась перспективе переезда на новое место, мечтая о большом саде, просторной комнате для себя (несмотря на внушительные размеры нашего дома, детская очень мала — две лучшие комнаты на втором этаже Гордон занял для своих музыкальных занятий) и прелестной кухне, где мы с ней сможем вместе готовить. С той же аморальностью, которую она проявила при выборе собаки, без малейших угрызений совести Рейчел активно подключилась к поискам и начала помогать выбирать квартиру. Пересилив себя, я вынуждена была постоянно повторять дочери: мы должны подождать, пока папочка найдет жилье, которое его устроит. Гордон был уязвлен до глубины души, когда Рейчел взяла за обычай приносить нам в спальню утреннюю почту — целые груды коричневых конвертов с предложениями риэлтеров, распечатывать письма и читать вслух, комментируя за или против сообразно своему вкусу. Гордон, убежденный, что это мой хитрый секретный план — подговорить Рейчел бесцеремонно педалировать процесс, всячески цеплялся за образ «бедного, несчастного отца». Однако для дерзкой девчонки папашины стенания оказались пустым звуком.

— Да, да, — кивала она, просматривая страницы многочисленных писем, — но мы найдем что-нибудь хорошее, чтобы я могла приходить и гостить у тебя в… — и она читала вслух: — «большой гостиной с застекленными французскими дверями, выходящими в зеленое патио». О, папочка, разве это не прелестно?

И Гордон, разрываясь между желанием оставаться хорошим отцом (которым он, в сущности, был) и намерением хорошенько нас помучить, фыркая, с неохотой проявлял интерес к тому, что зачитывала дочь.

Гордон действительно не хотел разъезда. Как большинство мужчин, его не удовлетворяло существование в абсурдной лжи внешне благополучной семьи. Это можно понять. В тот момент и я не смогла бы объяснить, почему не в состоянии продолжать жить по-прежнему. У меня не было другого мужчины, о чьих объятиях я мечтала и к кому готова была бежать, радостно сбросив цепи брачной дисгармонии. Я оставляла выпестованную обеспеченную стабильность (слегка подпорченную упорным стремлением Гордона тратить как можно меньше) ради тощих пастбищ новой жизни, терра инкогнита самообеспечения, неизвестности, полной ответственности за себя и ребенка. Не важно, насколько сильно Гордон любит Рейчел: как многие разведенные мужчины, он быстро привыкнет к легкой, ничем не обремененной жизни, и дочь станет ему обузой.