Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детская фантастика
Показать все книги автора:
 

«Волшебная книга Эндимиона», Мэттью Скелтон

В библиотеке колледжа святого Иеремии. Оксфорд, Англия

А это что за книга?

Блейк перевернул страницу, вторую, еще одну в поисках текста — чего-нибудь вообще, что написано… напечатано. Ничего… Пустые страницы — как ступеньки лестницы, ведущей в никуда. Некоторое время он позволял себе идти по ним, надеясь, что куда-то они все же приведут, — но тщетно: они вели в пустоту.

Он ощутил разочарование и в то же время волнение — словно кто-то его понуждал разыскивать что-то. Но кто и что? И как он узнает, если даже наткнется, — то ли это самое, что он должен был найти? Ведь он всего-навсего мальчишка двенадцати лет, и, по правде говоря, не слишком много книжек успел и захотел прочитать (ведь есть телик, компьютер и все такое) и не очень поднаторел в чтении серьезной литературы.

И все же его не оставляло чувство, что он держит в руках какую-то тайну, чей-то секрет, скрытый, быть может, в этих пустых страницах, под этим толстым переплетом. Секрет, ведущий к какому-то важному открытию.

Но если так, то кто же умудрится прочесть то, чего не существует в природе?

В конце концов он закрыл книгу и поставил обратно на полку, не сознавая еще, что не напечатанная в ней история уже, в сущности, началась…

Майнц, Германия, 1452

 Иоганн Фуст появился там в холодную зимнюю ночь, когда город спал под пологом мягкого сыпавшегося на него снега. Заплатив стражнику, чтобы тот открыл ему Железные ворота, выходящие на реку, он, не замеченный никем, продолжил свой путь по безлюдным улицам города. За ним следовал молодой спутник, который с натугой тащил тяжело нагруженные сани.

Даже в этой темени можно было различить громаду кафедрального собора, возвышающегося над городом. Его башни из песчаника, днем отливающие красивым красноватым цветом, сейчас были похожи на мрачные горные отроги. Фуст глядел на них прищуренными от ветра глазами, стараясь держаться ближе к стенам уютных домов, наполовину каменных, наполовину деревянных, где обитали не самые бедные люди города.

Все вокруг было пропитано запахами: застоявшегося дыма от печей, гниющей соломы, человеческих отходов. Заглушить их не мог даже выпавший снег. Звуки тоже были: похрюкиванье свиней в теплых загонах, скрип саней, которые тащил напарник.

Фуст остановился и подождал, пока тот поравняется с ним.

Молодой Петер стряхнул снег с шапки, сунул руки под мышки. Он так замерз! У хозяина теплый длинный плащ, меховые рукавицы, шнурованные башмаки. А у него всего-навсего тонкие гамаши, натянутые поверх никуда не годных ботинок, и от холода он почти не чует своих собственных ног! Сейчас он мечтает об одном: о пламени очага, возле которого отогреть промерзшие кости. Да, и еще о пище, чтобы прогреться изнутри, и о теплой постели.

Он взглянул на деревянную вывеску, нависающую над ним со стены дома. Даже в темноте различил, что на ней изображены пшеничный сноп и поросенок. Ох!

— Уже недалеко, Петер, — сказал Фуст. — Мы почти пришли.

Пока он говорил, у него изо рта вырывалось облачко морозного воздуха. Он повернулся, пересек пустынную засыпанную снегом площадь и направился к одной из многих улочек, начинавшихся отсюда. Под тяжелыми башмаками поскрипывал белый покров.

Петер долго не мог сдвинуться с места — так болели мышцы рук, ног, всего тела от этого длительного путешествия, пришедшего, слава богу, к завершению, во что даже не верилось. Ведь они бредут от самого Парижа, через Страсбург, где не нашли того, что нужно хозяину, и вот теперь оказались на берегах Рейна, в городе Майнце, проделав путь почти в четыреста миль. Они избегали обычных речных путей, избегали наезженных дорог, по которым движется множество разного люда, предпочитая дороги лесные или по пустынным холмам и долинам, почти непроходимые в это время года. Почему так таился его хозяин, чего и кого опасался, Петер не знал. Но его пугала эта таинственность, она ему не нравилась, однако выяснить он ничего не мог — Фуст не желал делиться с ним своими секретами.

Петер поднес руки ко рту, начал согревать пальцы дыханием: их кончики совсем онемели.

Куда и зачем потащил хозяин своего помощника? Неужели не может понять, что Петер предназначен для других дел и другой жизни, а вовсе не для того, чтобы, нацепив на себя лямку, тянуть эти проклятые тяжеленные сани?

Еще всего месяц назад он изучал искусство каллиграфии в Париже, в одной из самых известных в Европе библиотек — Святого Виктора. И учение шло хорошо, он мог гордиться — и гордился — своими успехами и почерком, которым, на зависть многим, переписывал католические требники и другие религиозные книги. Ему нравилось держать в руке отточенное перо — он мысленно сравнивал его с острым боевым мечом и, когда обмакивал в чернила, представлял порою, что опускает клинок в кровь врага.

А потом появился Фуст, и все пошло наперекосяк.

Фуст возник, как призрак откуда-то из прошлого, пообещав Петеру богатство, силу, власть — все, что пожелает, если тот согласится пойти к нему в помощники и выполнить несколько пустяковых поручений, о которых ему станет известно немного позже. Этот странный человек даже обещал ему в недалеком будущем руку своей дочери Кристины в благодарность за верную службу. Мог ли Петер отказать ему?..

Он раздраженно сплюнул, обнажил в ухмылке зубы и продолжал усиленно тереть покрасневшие руки. Потом поправил веревку, тянувшуюся от саней к его пояснице. Да, он впрягся в ярмо — как вол, как последний осел — и тащит эту поклажу неизвестно куда, зачем и, что главное, за какое вознаграждение. Да и будет ли оно, в конце концов? Не окажется ли, что он, Петер Шеффер из Гернхайма, просто влип, как последний болван, как сом в вершу, поддавшись на посулы этого непонятного человека?..

Все бы, в общем, ничего, если бы не чертов груз! Мало того, что на сани навалена куча одеял и гора всякой провизии, но еще неподъемный сундучище! С отвратительными чудищами, вырезанными на деревянных стенках. И страшнее всех — две металлические змеиные головы на крышке, там, где запоры. У них торчащие острые зубы… Фуст предупредил его, что с ними надо поосторожней: одно неловкое движение — и зубы вопьются в тебя, выпустят смертельный яд.

Петер содрогнулся: неужели правда?

Но кто его разберет, этого Фуста: говорит по большей части загадками — не поймешь, где правда, где вранье. К примеру, про то, что лежит у него в сундуке, сказал как-то, что там сокрыто нечто такое… такое, с помощью чего можно объять весь окружающий мир — бросить взгляд в прошлое, узнать про будущее… А от них самих, добавил он, требуется лишь приручить это нечто, суметь прочесть его пророчества, когда те примут вид и форму книги, живой и полнокровной…

Так говорил Фуст. И слушать его было интересно и страшновато.

Вспомнив сейчас об этом, Петер покачал головой. Звучало красиво, даже заманчиво, но что, если все это обман? Или ошибка? Просчет, заблуждение… Такое же, каким было стремление библейской Евы надкусить яблоко с древа познания — чтобы обрести то, что запрещено. Что, если опасность подстерегает и его душу?.. Как раз сейчас, когда их утомительное путешествие подошло к концу и ему надо окончательно решать — как поступить? Продолжать оказывать помощь этому сомнительному человеку в расчете на обещанное вознаграждение? Или отказаться из опасения, что ему может грозить суровое наказание, как Адаму и Еве, кого Бог лишил бессмертия и прогнал из рая?..

Очнувшись от мыслей, не в первый раз одолевавших его, Петер увидел, что Фуст неподвижно стоит у начала одной из узких улочек, отходящих от площади. Выругавшись, Петер натянул опостылевшую упряжь и снова потащил сани… Да, видно, пути назад у него нет: он был и останется рабочей скотиной. Тягловой лошадью. Выбор уже сделан.

Снег повалил сильнее. Он бесшумно падал, заметая следы, и наутро проснувшиеся жители Майнца так ничего и не узнают о том, откуда прибыли и куда проследовали эти путники. Их глазам откроется лишь первозданный белоснежно-чистый мир. И он покажется таким безгрешным и прекрасным, что никому и в голову не придет мысль о том, что под покровом ночи к ним в город могло проникнуть нечто, несущее опасность.

Однако я знал об этом.

Как обычно, я глазел на луну из небольшого створчатого окна нашей мастерской, расположенной на углу Кристофштрассе. Лунный свет прорывался сквозь снежную завесу и завораживал меня — так было всегда, сколько я себя помню, и я смотрел, смотрел… Хлопья снега под лунными лучами казались темными, однако, расстилаясь по земле, становились вновь молочно-белыми — и я воспринимал это как настоящее чудо. А над всеми крышами нависала тень собора — как бессменный небесный страж.

Мой хозяин тоже, как обычно, не замечая ни тепла, ни холода, ни того, что свечи почти догорели, был погружен в свою работу. Его помощники давно ушли на верхний этаж, где у них была спальня, а он, придвинувшись ближе к очагу, продолжал что-то выделывать с кусочками металла, тонким и острым резцом соскабливая частицы меди с краев отливки.

Дотошный во всем, что касалось работы, он старался, чтобы каждая созданная им металлическая буковка-литера захватывала, когда это понадобится, необходимое — ни больше, но и не меньше — количество краски перед тем, как перенести свое изображение на бумагу, которую ему доставляли с фабрик, расположенных выше по течению Рейна. У него были разные сорта бумаги, но предпочитал он итальянскую. На ней и мечтал осуществить свою заветную мечту.

Каждый вечер он пытался убедить меня, что до ее свершения остается всего один день, однако я не был уже в этом так уверен, как раньше. Деньги, которые он истратил на то, чтобы сделать печатный станок — а как, из чего, оставалось главным и тщательно сберегаемым его секретом, — эти деньги он возместить так и не смог: они ушли, как песок сквозь пальцы; а те, что оставались у него от прежних сбережений, пошли вслед за ними. Однако, что до меня, то скажу напрямую — нынешнее наше положение меня вполне устраивало: в мастерской было по-прежнему тепло; хозяин был по-прежнему погружен в свою работу и находил работу для меня. Он надеется на лучшее, он со мной, я с ним — что еще мне надо? Я почти уже забыл о своем прошлом…

И тут показалось, что на другой стороне улицы я вижу какую-то фигуру, закутанную в широкий плащ. Я прильнул к стеклу, чтобы разглядеть получше. Да, там у входа в церковь кто-то стоял и смотрел на наш дом, словно хотел меня разглядеть.

— Опять засмотрелся на луну, юный Эндимион? — услышал я голос хозяина. — Подойди сюда, мальчик, мне требуются твои пальцы.

Я кивнул и снова посмотрел в окно. Фигура исчезла. Я приблизился к хозяину.

— Мои руки слишком неловки для такой работы, — со вздохом сказал он, вытягивая их и шевеля пальцами.

Они были покрыты шрамами, в них въелась металлическая пыль — от свинца, от олова, от серебристой сурьмы, самой ядовитой из всех, но благодаря ей литеры намного лучше отпечатывались на бумаге. Чернильные пятна на его суставах напоминали мух.

Я взял со стола увеличительное стекло, протянул ему. Лицо его тоже было порядком испачкано, борода стала длинней и поседела, но все равно я любил его, как раньше. Даже еще больше. Некоторое время он рассматривал литеру, которую держал в руке, через лупу. Я видел, что он недоволен. Придвинувшись еще ближе к огню, он продолжил работу над ней.

Мне нравилось думать, что я помогаю… могу помочь мастеру Гутенбергу, кто взял меня в ученики два года назад, когда я был почти умирающим от голода уличным побирушкой. И я старался, как мог, отплатить ему за доброту и доверие.

Больше всего я бывал занят в комнате, где стоял печатный станок: разжигал там очаг, подметал пол, готовил листы бумаги для ежедневных проб на печатной машине, которую мастер сам соорудил из давильных прессов, купленных у местных виноделов. Не сразу машина получилась у него такой, как он хотел. Нынешний, последний образец был, пожалуй, удачнее других — мастер сам об этом говорил: на ней можно печатать множество копий, то есть экземпляров. А ведь раньше, рассказывал мастер, как было? Все рукой, все от руки переписывалось — хорошо, если в нескольких экземплярах, а чаще вообще в одном-единственном. И потому, говорил… нет, почти кричал он, его изобретение — печатная машина с этими вот металлическими буковками-литерами — перевернет весь мир! Понимаешь, Эндимион?.. Это он так придумал меня назвать, потому что я не знал собственного имени. А может, у меня его никогда и не было. Но если и было, все равно я бы не мог ему назвать его.

Для своей машины мастер придумал особые чернила. Иногда он доверял мне изготавливать их, что было непростым делом: в них добавлялось строго определенное количество сажи, смола, растворенная в скипидаре, и совсем немножко мочи. («Самая главная и самая секретная добавка», — с улыбкой говорил мастер.) Но больше всего мне нравилось, когда мастер поручал мне собирать (он говорил — «набирать») буквы — крошечные кусочки металла. Для этой работы нужны были острые глаза и тонкие очень подвижные пальцы.

Этим я занимался обычно по несколько часов в день. Другие работники подготавливали печатный станок, заливали чернила, крутили рычаги и колеса, а я сидел за низким столиком, и передо мной лежала целая груда букв-литер, весь алфавит, повторенный много-много раз. Литера за литерой, я должен был вынимать их из кучи и составлять из них слова, фразы и целые куски текста — зеркальное отражение того, что было написано рукой на лежащих возле меня листах бумаги. Я уже неплохо поднаторел в чтении всех этих букв и, можно сказать, говорил мастер, стал грамотным. Зеркально грамотным.

Какие тексты мы сейчас пытались печатать? В основном, буквари и учебники по латыни — для студентов, изучающих право. Их было много, этих молодых парней, в нашем городе. Однако мастер задумал недавно более значительное дело: печатать Библию. Это сулит успех, говорил он, и много денег: ведь столько людей жаждут иметь у себя дома под рукой слово божие. Но чтобы начать, нам уже сейчас нужны дополнительные средства. А где их взять?

Втайне от мастера я пытался иногда печатать и сам. Я уже напечатал свое имя на небольшом кожаном футляре для инструментов, который мастер подарил мне на день рождения. Одну за другой я вложил нужные литеры в верстатку (так мастер называет инструмент для набора), отпечатал на мягкой коже футляра, и получилось: Э-Н-Д-И-М-И-О-Н С-П-Р-И-Н-Г. Буквы вышли немного кривые, но все равно очень красиво.

Не знаю отчего, но мастер Гутенберг нередко бывает доволен мной. Говорит, у меня ловкие быстрые руки, и мозги тоже. Называет хорошим своим помощником, «добрым ангелом печатного дела». Это, конечно, так, в шутку. А мне каждый раз хочется сказать ему, что он хороший человек и просто настоящий мой отец, если не лучше отца. Но я не смею этого сказать, да и не могу, даже если бы осмелился: у меня с самого рождения нет голоса. Я немой…

И тут входная дверь внизу почему-то открылась, и я поднялся с места, чтобы затворить ее.

Но прежде чем спустился к ней в темноте по нескольким ступенькам, я понял, что кто-то вошел и направляется прямо ко мне. Вместе с вошедшим в дом ворвались ветер со снегом.

Я поспешил обратно в мастерскую, и за мной уже входил туда невысокий крупный мужчина с покрасневшим от мороза лицом. Его глаза быстро осмотрели все вокруг и остановились на молчавшем мастере.

— Фуст, — произнес наконец тот.

Радости в его голосе не было.

Вошедший с трудом изобразил улыбку.

— Гутенберг, — сказал он в ответ. И, видимо, заметив мой неодобрительный взгляд, резко спросил: — Кто этот малец? Что он тут делает?

Произнося это, он стряхнул снег со своего тяжелого плаща с меховой оторочкой, с шапки и затем поспешил к огню. При этом висевшие у него на шее цепочки и медальоны сотрясались и звенели, напоминая другим людям о богатстве и значительности своего хозяина, а половицы скрипели под весом его тела.

— Мальчика зовут Эндимион, — ответил мастер. — Он мой ученик.

Ворвавшийся к нам человек принес с собой зимний холод, но от слов мастера мне снова сделалось тепло. Однако на нежданного гостя мое почетное для меня звание не произвело должного впечатления — он приблизился ко мне и бесцеремонно ухватил за подбородок своими толстыми, украшенными перстнями пальцами. Поворачивая мое лицо вправо и влево, он пронзал меня острым взглядом глубоко посаженных глаз. Волосы у него были густые, рыжеватого оттенка и такая же борода, разделенная надвое у самого основания.

— Эндимион, да? — повторил он, словно выплюнув мое имя изо рта. — Фантазер? Мечтатель?

Мой мастер — для себя я называл его учителем — ничего не ответил. Но я уже знал кое-что от него про это имя. Он рассказывал мне древнегреческую легенду о мальчике-пастухе, которого полюбила Селена, то есть Луна, и обещала ему вечную молодость. Учитель говорил: мне подходит это имя, потому что я часто смотрю в пространство такими же глазами, какими, наверное, Эндимион смотрел на любимую Луну, и думаю при этом о чем-то важном и интересном.

Фуст снова заговорил своим противным резким голосом.

— Иоганн… — Он отнял руку от моего лица. — Зачем тебе этот тщедушный коротышка? У него не хватит сил и верстатку поднять, не говоря о том, чтобы крутить рычаги станка. Какая от него польза? А ест наверняка за двоих!

Я открыл рот, чтобы ответить, но ни одного звука из него не вырвалось, только мычание.

— К тому же он немой, кажется? — Фуст издал злобный смешок. — Где ты его подобрал?

Я беззвучно молил учителя не рассказывать об этом. Не вспоминать, как два года назад в густой толпе на рыночной площади города я залез к нему в карман и вытащил туго набитый кошелек. Но мое запястье вдруг обхватила крепкая рука.

Дело, как вы поняли, обошлось без полиции. А в тугом кошельке были не деньги, а кусочки металла, которые, как я узнал позднее, назывались «литеры».

К моему облегчению, учитель ничего этого своему знакомому не рассказал. Кивнув на входившего в комнату вслед за Фустом молодого, вконец замерзшего человека, он произнес:

— Вижу, у тебя тоже появился подмастерье. Э, да это, если не ошибаюсь, Петер Шеффер, так? Наконец-то вернулся в Майнц.

Я повернулся посмотреть на еще одного позднего гостя. Тот жался к огню, да и немудрено: его одежонка никак не подходила к нынешней погоде. Мне показалось, он хотел что-то ответить, однако Фуст взглянул на него, и он ничего не произнес.

Мой учитель сам обратился к нему.

— Ну же, Петер, поведай, где ты побывал?

— Да ладно, — поспешил вмешаться Фуст, — разве нам не о чем больше говорить?

— В Париже, — успел все же промямлить тот, глядя на свои испачканные ботинки. И добавил так же поспешно: — В библиотеке Святого Виктора.

Мой учитель с одобрением воскликнул:

— О, в этой знаменитой библиотеке! Согревайся и расскажи мне о ней подробней. Она действительно так хороша?

Хмурое лицо Петера озарилось воодушевлением.

— Просто чудо! В ней тысячи книг! Наверное, половина всех, которые есть на земле! Я…

Фуст не дал ему договорить.

— Петер, — сказал он, — ты не забыл, что нужно разгрузить сани? Надеюсь, он поможет тебе… — Говоривший взглянул на меня. — Поторопитесь, уже поздняя ночь. А нам необходимо поболтать о наших делах с герром Гутенбергом.