Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Нити судьбы», Мария Дуэньяс

Посвящаю моей маме, Ане Винуэсе

Семьям Винуэса Лопе и Альварес Морено за годы, проведенные в Тетуане, и ностальгические воспоминания о них

Всем бывшим жителям испанского протектората в Марокко и марокканцам, жившим рядом с ними

Часть I

1

Пишущая машинка перевернула всю мою жизнь. Это была «Испано-Оливетти», несколько недель дожидавшаяся меня за стеклом витрины. Сейчас, глядя на прошлое с высоты прожитых лет, трудно поверить, что самая обычная пишущая машинка сумела так круто изменить мою судьбу и в считанные дни бесследно уничтожить планы на будущее. Однако все произошло именно так, и я не смогла этому воспротивиться.

Впрочем, мои планы на жизнь вряд ли можно назвать грандиозными. Все мои притязания были более чем скромными и не выходили за рамки ограниченного пространства, являвшегося моим миром: вполне естественно для моего положения и для того времени, когда мне довелось жить. В те годы мой мир держался на нескольких прочных и незыблемых истинах, и мать была для меня их живым воплощением. Она работала модисткой в ателье, шившем одежду для знатных особ. Несмотря на весь свой опыт и мастерство, она всю жизнь оставалась обычной наемной работницей и — как множество ей подобных — трудилась не покладая рук по десять часов в день, делая выкройки, строча, примеряя и подгоняя наряды, в которых ей никогда не суждено было покрасоваться самой. О моем отце я тогда знала совсем немного. То есть почти ничего. Он никогда с нами не жил, но я не слишком переживала из-за его отсутствия, не испытывая особого любопытства, но однажды, когда мне было лет восемь-девять, моя мать наконец решилась приоткрыть завесу тайны: он, имея другую семью, не мог жить с нами. Я проглотила эти сведения поспешно и неохотно, словно последние ложки стоявшего передо мной постного блюда из тушеных овощей: какое мне дело до жизни чужого человека, если так хочется скорее убежать на улицу?

Я родилась летом 1911 года. В тот год Пастора Империо вышла замуж за Эль Гальо, в Мексике появился на свет Хорхе Негрете, а в Европе начала клониться к закату так называемая Прекрасная эпоха. Где-то вдали уже маячили предвестники Первой мировой войны, в мадридских кафе читали газеты «Дебате» и «Эральдо», а в театрах-варьете певица Ла Челито сводила мужчин с ума, откровенно двигая бедрами в ритме своих куплетов. Король Альфонс XIII, славившийся любовными похождениями, не забывал и о своей семье: в тот год супруга родила ему пятого ребенка — дочь Марию Кристину. Во главе испанского правительства стоял тогда либерал Каналехас, не ведавший, разумеется, что всего через год погибнет от рук анархиста, который дважды выстрелит ему в голову, когда он будет рассматривать новинки в витрине книжного магазина «Сан-Мартин».

Детство мое было скорее счастливым, нежели несчастным: не избалованная излишествами, я не знала и настоящих лишений — мы жили скромно, однако нужда нам никогда не грозила. Я выросла на узенькой улочке в самом сердце Мадрида, неподалеку от Пласа-де-ла-Паха и в двух шагах от Королевского дворца. Это было место, куда долетал непрекращающийся гул центра города, где постоянно сушилось на веревках белье, пахло щелоком, слышались разговоры соседок и грелись на солнышке кошки. Я ходила в начальную школу, располагавшуюся в цокольном этаже одного из ближайших домов: за партами, рассчитанными на двоих, мы с горем пополам, толкаясь локтями, умещались по четверо и, рассевшись таким образом, декламировали во весь голос «Песню пирата» и повторяли таблицу умножения. Там я научилась читать и писать, выполнять основные арифметические действия и узнала названия рек, бороздивших пожелтевшую карту, висевшую на стене в классе. В двенадцать лет обучение в школе закончилось, и я поступила ученицей в ателье, где работала мать. Это была моя естественная судьба.

В том ателье, владела которым Мануэла Година, уже не один десяток лет шили превосходные наряды, отличавшиеся великолепным покроем и качеством и славившиеся на весь Мадрид. Эти элегантные повседневные костюмы, вечерние платья, пальто и плащи знатные дамы демонстрировали во время прогулок по бульвару Ла-Кастельяна, на ипподроме и в поло-клубе «Пуэрта де Йерро», в модном чайном салоне «Закуска» и в церкви с ее показным великолепием. Прошло, однако, некоторое время, прежде чем я начала постигать секреты швейного мастерства. Сначала же была на подхвате, и что только не входило в мои обязанности: перемешивать угли в жаровнях и подметать с пола обрезки, разогревать на огне утюги и во весь дух носиться за пуговицами и нитками на площадь Понтехос. Я также должна была отвозить в дома наших важных клиентов готовые вещи, упакованные в чехлы из сурового полотна, — моя любимая обязанность, лучшее развлечение в ранней трудовой жизни. Так я узнала швейцаров и шоферов, служанок, экономок и мажордомов, работавших в богатейших семействах. На меня там практически не обращали внимания, а я глядела во все глаза на изысканных дам — хозяек этих домов, на их дочерей и мужей. Словно невидимка, я проникала в жилища солидных буржуа, в аристократические особняки и роскошные квартиры, находившиеся в величественных городских зданиях. В одних домах меня не пускали в комнаты хозяев и доставленную одежду принимал кто-нибудь из прислуги; в других же приглашали пройти в гардеробную, и я шагала по коридорам, украдкой заглядывая в залы и пожирая глазами ковры, люстры, бархатные портьеры и концертные рояли, за которыми иногда кто-то музицировал. Глядя на все это, я думала об удивительной и необыкновенной жизни в этом чужом мире.

Я с легкостью переходила туда на время из того мира, к которому принадлежала, почти не ощущая существовавшего между ними диссонанса. Я чувствовала себя совершенно естественно и на широких проспектах с неприступными домами и экипажами, и на извилистых, причудливо переплетавшихся улочках моего квартала, где всегда стояли лужи, валялся мусор и раздавались крики торговцев, сопровождавшиеся пронзительным лаем голодных собак. По этим улочкам следовало передвигаться как можно поспешнее и, едва заслышав возглас «поберегись!», отскакивать в укромное место, чтобы не быть облитым помоями. Здесь обитали на съемных квартирах ремесленники-кустари и мелкие лавочники, наемные работники и поденщики, приехавшие на заработки в столицу: все они придавали нашему кварталу особый народный колорит. Многие из них крайне редко — лишь при исключительных обстоятельствах — покидали пределы квартала, мы же с матерью, напротив, каждый день рано утром уходили из дома и спешили на улицу Сурбано, чтобы поскорее взяться за работу в ателье доньи Мануэлы.

Через пару лет после того, как я начала там работать, было решено, что мне пора учиться швейному мастерству. В четырнадцать я стала осваивать самое простое: пришивать петли из шнурка, подрубать края ткани, сметывать раскроенные детали. Затем я научилась прорезать и обрабатывать петли для пуговиц, делать строчку и оформлять подолы. Мы работали, сидя на низких плетеных стульях и склонившись над лежавшими на коленях деревянными досками с шитьем. Донья Мануэла принимала клиенток, делала выкройки, занималась примеркой и подгонкой одежды. Моя мать снимала мерки и выполняла множество других обязанностей: шила наиболее сложные детали, распределяла работу, следила за ее выполнением и поддерживала дисциплину в нашей небольшой бригаде, состоявшей из полудюжины опытных пожилых швей, четырех-пяти молодых женщин и нескольких болтливых учениц, никогда не упускавших возможности посплетничать и посмеяться. Некоторые из них со временем становились хорошими швеями, другим мастерство не давалось, и их уделом навсегда оставался наименее квалифицированный и самый неблагодарный труд. Когда одна из работниц уходила из ателье, сразу же появлялся кто-то другой, желавший занять освободившееся место в этой мастерской, напоминавшей муравейник и не имевшей ничего общего с великолепием фасада и сдержанной элегантностью светлого зала, предназначенного исключительного для приема клиентов. Лишь клиентки ателье, донья Мануэла и моя мать имели возможность лицезреть красивые стены, обтянутые тканью шафранного цвета, пользоваться мебелью из красного дерева и ступать по дубовому полу, который мы, самые молодые из учениц, натирали до блеска мягкими тряпками. Только они могли время от времени наслаждаться лучами солнца, проникавшими в зал с четырех балконов, выходивших на улицу. Все же остальные ютились в унылом помещении с двумя крошечными окошками, смотревшими во внутренний дворик: зимой здесь не было спасения от холода, а летом — от духоты, и часы за работой пролетали стремительно и незаметно, под песенные напевы и скрежет ножниц.

Я быстро осваивалась. У меня были ловкие пальцы, легко управлявшиеся с иголкой и материей, и я шаг за шагом постигала азы швейного ремесла. Мерки, раскроенные детали, размеры. Расстояние от ворота до талии, обхват груди, длина юбки. Вырез, обшлаг, косая бейка. В шестнадцать я начала разбираться в тканях, в семнадцать — научилась оценивать их качество и определять предназначение. Крепдешин, шелковый муслин, жоржет, кружево шантильи. Работа в ателье крутилась как колесо: осенью мы шили пальто из лучшего сукна и демисезонные костюмы, весной — легкие воздушные платья, предназначенные для продолжительного отдыха где-нибудь в Кантабрии, на пляжах Ла-Конча и Эль-Сардинеро. Мне исполнилось восемнадцать, потом девятнадцать. Я постепенно осваивала кройку и изготовление наиболее сложных деталей. Научилась пришивать воротники и делать отвороты, выполнять отделку и предвидеть, как будет выглядеть готовая вещь. Мне нравилась моя работа, и я занималась ею с удовольствием. Донья Мануэла и мать даже спрашивали иногда мое мнение, начиная доверять мне.

— У девочки золотые руки, Долорес, ей сам Бог велел быть портнихой, — говорила донья Мануэла. — Все-то у нее получается, а если не отобьется от рук, то будет еще лучше. Смотри, она и тебя перещеголяет.

Мама никак не реагировала на такие слова, продолжая заниматься своим делом. Я тоже не поднимала голову от работы, делая вид, будто ничего не слышу. Однако, украдкой кидая на маму взгляд, я видела, что ее губы, с зажатыми в них булавками, трогала едва заметная улыбка.

Так проходили годы, жизнь шла своим чередом. Менялась мода, и наше ателье подстраивалось под новые веяния. После Первой мировой войны в моду вошли прямые линии, были забыты корсеты, и юбки стали укорачиваться, беззастенчиво открывая ноги. Однако когда закончились благополучные двадцатые, линия талии вернулась на свое естественное место, юбки удлинились, и стиль стал более сдержанным, отвергнув глубокие декольте и короткие рукава. Началось новое десятилетие, принесшее с собой множество изменений. Они свалились на нас как-то вдруг и все сразу. Мне исполнилось двадцать лет, была провозглашена республика, и я познакомилась с Игнасио. Это произошло воскресным сентябрьским днем, на шумных танцах в парке Бомбилья, где веселились девушки из ателье и мастерских, студенты-разгильдяи и солдаты в увольнении. Игнасио пригласил меня танцевать, и мне было весело с ним. Через две недели мы начали строить планы относительно нашей свадьбы.

Кем был для меня Игнасио, что он для меня значил? Мужчина всей моей жизни, как я тогда полагала. Скромный и порядочный молодой человек, который, несомненно, стал бы хорошим отцом для моих детей. Я уже достигла того возраста, когда для девушки в моем положении — без особых средств к существованию — лучшей альтернативой являлось замужество. Судьба матери, вырастившей меня в одиночку и работавшей для этого от зари до зари, была незавидна, и я не хотела ее повторить. Игнасио был тем человеком, с которым такая доля мне не грозила: он мог бы стать моим верным спутником до конца дней, и мне никогда не пришлось бы просыпаться по утрам с горьким осознанием своего одиночества. Он не пробудил во мне безумной страсти, но меня влекла к нему глубокая симпатия и уверенность, что моя жизнь рядом с ним будет спокойной, без невзгод и потрясений, как сон на мягкой и удобной подушке.

Игнасио Монтес, вне всякого сомнения, был сама надежность, и на его руку я могла бы опираться до конца своих дней. Он был на два года старше меня, мягкий, обходительный и заботливый. Довольно высокий и худощавый, с легким характером и хорошими манерами, и в его верном сердце любовь ко мне, казалось, росла день ото дня. Мать его была вдовой, бедной и прижимистой женщиной, и Игнасио жил скромно, переезжая с одной дешевой квартиры на другую. Он мечтал стать государственным служащим и уже давно безуспешно пытался устроиться хоть в какое-нибудь министерство с гарантированным заработком на всю оставшуюся жизнь: министерство обороны, министерство внутренних дел, министерство финансов… Мечта — три тысячи песет в год, двести сорок одна в месяц: стабильная зарплата до конца дней в обмен на жизнь в безмятежном мире отделов и приемных, в окружении стопок бумаги, печатей и чернильниц. Мы строили планы на будущее, когда Игнасио получит наконец место служащего и наша жизнь навсегда войдет в спокойное тихое русло. Он не пропускал ни одного объявленного конкурса на замещение вакантной должности, но все было безрезультатно — его никуда не брали. Тем не менее Игнасио не думал сдаваться. В феврале он пытался устроиться в министерство юстиции, в июне — в министерство сельского хозяйства, потом — еще куда-то, словно в заколдованном круге.

В то время Игнасио был крайне стеснен в средствах, но ему безумно хотелось чем-нибудь меня порадовать. Он преподносил мне все, что только могла позволить его бедность: картонную коробку, наполненную гусеницами тутового шелкопряда и листьями шелковицы, кулек жареных каштанов и клятвы в вечной любви, которые не уставал произносить, когда мы сидели с ним на траве под виадуком. Мы с Игнасио ходили слушать музыкантов, игравших в парке Оэсте, и катались на лодке в Ретиро по утрам в воскресенье, когда было солнечно. Мы не пропустили ни одного народного гулянья с качелями и шарманкой и могли без устали, как заведенные, танцевать чотис. Сколько вечеров мы провели в парке Вистильяс, сколько фильмов посмотрели в маленьких местных кинотеатрах, где билет стоил полторы песеты! Валенсийский оршад был для нас настоящей роскошью, а такси — вообще чем-то невероятным. Нежность Игнасио не была назойливой и в то же время не имела границ. Я стала для него небом и солнцем, самой прекрасной, лучшей на всем белом свете. Мои волосы, мое лицо, мои глаза. Мои руки, мои губы, мой голос. Все во мне казалось ему совершенным, и просто видеть меня являлось для него счастьем. Я слушала, что он мне говорил, смеялась, называя его дурачком, и благосклонно принимала все его изъявления любви.

В ателье в то время, к несчастью, все переменилось. Жизнь становилась трудной, непредсказуемой. Вторая республика поколебала безмятежное благоденствие наших клиенток. В Мадриде обстановка накалилась, политическая жизнь кипела и неистово выплескивалась через край на каждом шагу. Аристократы до бесконечности продлевали свой отдых на северном побережье, предпочитая находиться как можно дальше от неспокойной и бурлящей столицы, где на всех площадях распространяли коммунистическую газету «Мундо обреро» и оборванные пролетарии с окраин как ни в чем не бывало появлялись даже на Пуэрта-дель-Соль. На улицах все реже показывались роскошные личные автомобили, и пышных праздников становилось все меньше. Пожилые дамы, одетые в траур, усердно молились о свержении Асаньи, а по вечерам, когда на улицах зажигались газовые фонари, слышались звуки выстрелов. Анархисты жгли церкви, фалангисты без раздумий хватались за пистолеты. Аристократы и крупные буржуа все чаще закрывали чехлами мебель, распускали прислугу, запирали ставни в своих домах и поспешно уезжали за границу, увозя с собой драгоценности, деньги и страхи и оплакивая изгнанного короля и те времена, когда в Испании царил дух покорности. Кто бы мог подумать тогда, что покорность вернется и без монархии…

В ателье доньи Мануэлы тем временем появлялось все меньше клиентов, заказов было мало, и делать становилось практически нечего. В такой ситуации оставался только один — мучительный, но неизбежный — выход: сначала одну за другой уволили учениц, затем лишились работы швеи, и в конце концов в ателье остались только хозяйка и мы с матерью. Однако после того как мы закончили последнее платье, заказанное маркизой де Энтрелагос, и целую неделю просидели без работы, слушая радио и тщетно дожидаясь клиентов, донья Мануэла, тяжело вздыхая, объявила нам, что вынуждена закрыть ателье.

Впрочем, в те неспокойные времена, когда правительство то и дело сменялось, а яростные политические споры разгорались даже в театральных партерах, кто бы счел нашу беду значительной? После трех недель вынужденного бездействия Игнасио объявился у нас дома с букетом фиалок и новостью, что его наконец приняли на работу. Наметившаяся в связи с этим свадьба временно заслонила неопределенность нашей жизни, и, усевшись за стол с жаровней, мы принялись обсуждать предстоявшее событие. Хотя, в соответствии с новыми веяниями, принесенными республикой, церковный брак вышел из моды, мама настаивала, чтобы мы обвенчались в ближайшей церкви Сан-Андрес: хотя и родила меня вне брака, она была ревностной католичкой и хранила в душе верность свергнутой монархии. Мы с Игнасио согласились — иначе и быть не могло, ведь Игнасио выполнял все мои прихоти, а для меня непререкаемым авторитетом являлась мама. К тому же, в сущности, не было принципиальной разницы: ожидавший меня брачный ритуал не вызывал во мне особого душевного волнения, поэтому все равно, где заключать брак — в церкви, с алтарем и священником в сутане, или в учреждении, украшенном трехцветным флагом республики.

Итак, мы решили договориться о дате венчания с тем же приходским священником, который двадцать четыре года назад, в один прекрасный июньский день, руководствуясь святцами, нарек меня Сирой. Этому дню соответствовали также: Сабиниана, Викторина, Гауденсия, Эраклия и Фортуната.

«Сира, падре, пусть будет Сира — по крайней мере это имя короткое», — решила мама — решила одна, поскольку отца у меня не было. С тех пор я носила имя Сира.

На нашей свадьбе должны были присутствовать только родственники и несколько друзей. Мой дедушка, потерявший обе ноги и рассудок во время войны на Филиппинах и все время молча сидевший в своем кресле-качалке у балкона в столовой. Мать и сестры Игнасио, которые должны были приехать из деревни. Наши соседи — социалисты Энграсия и Норберто со своими тремя детьми: эти люди из квартиры напротив были нам так близки, словно общая лестничная клетка сделала нас родными. Донья Мануэла, намеревавшаяся вновь взяться за иголку с ниткой, чтобы сшить для меня, в качестве подарка, свадебное платье. Мы собирались угощать своих гостей меренгами, малагой и вермутом, а также планировали пригласить какого-нибудь местного музыканта, чтобы он сыграл для нас пасодобль. Также мы хотели позвать уличного фотографа: сделанная им фотокарточка должна была украсить наше семейное гнездышко — то есть пока дом моей мамы, поскольку собственного мы с Игнасио еще не имели.

Именно в те дни, когда нас закружил вихрь планов и хлопот, Игнасио пришла в голову идея, что я тоже могла бы стать служащей — следовало лишь подготовиться, чтобы выдержать конкурс. Его только что завоеванная должность открыла перед ним другой мир — мир новой республиканской власти, где женщина претендовала на нечто большее, чем позволяла ее традиционная ниша, предполагавшая готовку, мытье посуды и шитье. В этом мире женщина могла пробивать себе дорогу рядом с мужчинами и наравне с ними, ставя перед собой не менее амбициозные цели. В конгрессе уже заседали первые депутатки, было объявлено равноправие полов в общественной жизни, за женщинами признали полную дееспособность, им предоставили избирательные права и право на труд. И хотя мне больше нравилась работа швеи и я бы с удовольствием к ней вернулась, Игнасио не составило труда переубедить меня. Старая жизнь, наполненная тканями и стежками, рухнула, и перед нами открывал свои двери новый мир, в котором требовалось учиться жить. Игнасио сам собирался заняться моей подготовкой: у него имелись все необходимые для этого материалы и, главное, огромный опыт соискателя, проваливавшегося тысячу раз, но никогда не опускавшего руки. Мне же придавало сил сознание, что я обязана сделать все возможное, чтобы внести свой вклад в содержание нашей семьи, куда после свадьбы входили бы, помимо нас с Игнасио, мои мама и дедушка, а потом и дети. Итак, я согласилась. Когда решение было принято, нам не хватало всего одной вещи: пишущей машинки, на которой я могла бы учиться печатать и готовиться к обязательному испытанию по машинописи. Игнасио, вынужденный практиковаться в течение нескольких лет, пока искал работу, посещал курсы — унылые заведения, пропахшие затхлостью, чернилами и потом, — и не хотел, чтобы я тоже прошла через все это, а потому настоял на приобретении собственной машинки. Ее поискам мы посвятили несколько недель, словно речь шла о чрезвычайно перспективном для нас вложении средств.

Мы изучали варианты и делали бесконечные расчеты. Я ничего не понимала в технических характеристиках машинки, но мне казалось, что нам лучше всего подойдет небольшая и легкая. Игнасио не обращал внимания на размер, но учитывал цену, условия рассрочки и особенности механизма. Мы узнали все магазины в Мадриде, где продавались машинки, и, часами простаивая перед витринами, научились произносить иностранные названия, вызывавшие ассоциации с далекими городами и артистами кино: «Ремингтон», «Роял», «Ундервуд». Мы с одинаковой вероятностью могли выбрать как одну, так и другую марку, приобрести машинку и в американской, и в немецкой фирме, но в конце концов остановились на итальянской «Испано-Оливетти», магазин которой находился на улице Пи-и-Маргаль. Могло ли нам прийти тогда в голову, что этим решением мы подписали смертный приговор нашему совместному будущему и, едва переступив порог магазина, безвозвратно изменили ход нашей судьбы?

2

— Я не выйду замуж за Игнасио, мама.

В тот момент мать собиралась вдеть нитку в иголку, но, услышав эти слова, остолбенела, и ее рука так и застыла в воздухе.

— Что ты такое говоришь, дочка? — прошептала она. Голос прозвучал надтреснуто, в нем слышались смятение и недоверие.

— У нас с ним все кончено, мама. Я полюбила другого человека.

После этого мать обрушила на меня шквал таких сокрушительных упреков, какие только можно вообразить. Она взывала о помощи к небесам, моля о заступничестве всех святых, и приводила тысячи аргументов, пытаясь заставить меня одуматься. Поняв же, что все бесполезно, мама опустилась в кресло-качалку — в таком же постоянно сидел мой дед — и, закрыв лицо руками, заплакала.

Я выдержала эту сцену с напускной твердостью, стараясь скрыть волнение за категоричностью слов. Я боялась реакции матери: Игнасио за это время стал для нее почти сыном, он был мужчиной, которого так не хватало в нашей маленькой семье. Они с мамой быстро нашли общий язык и достигли полного взаимопонимания. Мама готовила для него любимые блюда, начищала до блеска ботинки и приводила в порядок его пиджаки, когда те начинали терять от длительной носки достойный вид. Он, в свою очередь, делал ей комплименты, увидев в нарядной одежде перед воскресной мессой, приносил сладости и — наполовину в шутку, наполовину всерьез — говорил, что она даже красивее меня.

Я понимала, что своим безумным поступком разрушу весь наш уютный мир и это затронет не только меня, но и других людей, однако по-иному быть уже не могло. Я все решила окончательно и бесповоротно: не будет ни свадьбы, ни устройства на службу, я не стану учиться печатать на машинке за столиком с жаровней и никогда не выйду замуж за Игнасио, не рожу ему детей и не разделю горе и радость. Мы должны расстаться, и никакая сила на земле не заставила бы меня изменить решение.

 

В магазине фирмы «Испано-Оливетти» были две большие витрины, где горделиво красовались выставленные на всеобщее обозрение товары, поражая прохожих своим великолепием. Между витринами располагалась стеклянная дверь с длинной отполированной бронзовой ручкой, пересекавшей ее по диагонали. Игнасио толкнул дверь, и мы вошли внутрь. Звон колокольчика возвестил о нашем появлении, но никто не поспешил нам навстречу. Чувствуя себя не в своей тарелке, мы пару минут почтительно разглядывали выставленные образцы, не осмеливаясь даже коснуться полированной деревянной мебели, где стояли эти чудесные устройства, одно из которых должно было стать нашим. В глубине просторного зала, служившего для демонстрации товара, судя по всему, находилось служебное помещение. Оттуда доносились мужские голоса.

Нас не заставили долго ждать: то, что в магазине появились клиенты, было прекрасно известно, и вскоре к нам вышел полноватый мужчина в темном костюме. Приветливо поздоровавшись, продавец спросил, что нас интересует. Игнасио принялся рассказывать, объяснять, описывать наши нужды и поинтересовался, какие варианты нам могли предложить. В ответ на это продавец принялся старательно демонстрировать свой профессионализм, засыпая нас сведениями, описывая характеристики каждой выставленной машинки — скрупулезно, во всех деталях, с многочисленными специальными терминами. Продавец выполнял свою работу столь добросовестно и монотонно, что через двадцать минут меня стало клонить в сон от скуки. Игнасио же тем временем жадно поглощал информацию, забыв и обо мне, и обо всем остальном, не имевшем отношения к машинкам. Меня совершенно не интересовали технические подробности, и я решила положиться на Игнасио: что он выберет, то и славно. А мне все эти слова — «литерные рычаги», «полеустановители», «клавиша обратного хода каретки» — ровным счетом ничего не говорили.