Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детективы: прочее
Показать все книги автора:
 

«Дочь бутлегера», Маргарет Марон

В штате Северная Каролина нет округа, названного в честь сэра Джона Коллтона, одного из лордов короля Карла II. Упоминая об этом упущении, я даю понять, что мой округ Коллтон не является описанием какого-либо реального места, и любое сходство его вымышленных обитателей и реальных лиц является случайным.

 

Посвящается

Кэрол Джексон и Сью Стивенсон Ханикатт — с выражением признательности за дружбу, уходящую корнями на двести лет в песчаные суглинки востока Северной Каролины

Май 1972 года

Пролог

Ручей Поссум-Крик вытекает из заболоченных пустырей к югу от Роли. К тому моменту, как ручей добирается до городка Коттон-Гроув в западной части округа Коллтон, он уже превращается в уважаемую речку, достаточно глубокую для того, чтобы по ней на участке протяженностью несколько миль могли плавать плоты и лодки.

Городской муниципалитет стрижет траву у берега ручья — там, где тот протекает вдоль Главной улицы. Это излюбленное место прогулок горожан весной, его с определенной натяжкой можно назвать городским парком. Однако сам ручей не имеет никакого практического значения. Ребятня и старики, а изредка и женщины по-прежнему ловят в его тихих заводях на удочку окуньков и зубаток, но основная работа Поссум-Крика на благо Коттон-Гроува состояла в том, чтобы вращать колесо небольшой мельницы, построенной в семидесятые годы прошлого века в нескольких милях к югу от городка.

Когда в тридцатые годы нашего столетия в округ пришло дешевое электричество, пришел конец и этому. Мельница была заброшена, а невысокую плотину камень за камнем размыл ручей за сорок с лишним лет весенних половодий.

В наши дни во дворе полуразрушенной мельницы жимолость воюет за место под солнцем с кустами черники и ядовитым плющом. Время от времени охотники и рыбаки укрываются под проржавевшей крышей от налетевшей внезапно грозы, теплыми лунными ночами влюбленные подростки заезжают на машине на заросшую сорняками лужайку, но вот уже много лет мельница одиноко стоит в лесу, населенная лишь енотами и лисами, роющими норы под ее каменными стенами.

Правда, ручей выполняет роль границы между несколькими фермами, а на противоположном берегу находится земля Дэнси, хотя вот уже пятьдесят лет ни один Дэнси не пачкал о нее свои руки.

Так было до этой весны.

Примерно в полумиле вверх по течению от мельницы стоит на удивление прочный сарай для сена, в котором Майкл Викери, один из внуков Дэнси, устроил недавно художественную студию. Майкл довольно хорошо пишет маслом, но с тех пор, как он в январе вернулся домой из Нью-Йорка, главным его увлечением стала художественная керамика. Майкл решил переоборудовать просторный сарай в уютный современный коттедж. Занимается этим он в основном один, и двое чернокожих поденщиков среднего возраста, нанятых для того, чтобы расчистить заросли вокруг, утверждают, что у него получится нечто очень «моднючее». Они многое отдали бы за возможность взглянуть на это своими глазами, но попросить напрямую не решаются, а Майклу даже в голову не приходит пригласить черных «ребят» к себе даже несмотря на то, что он учился в Йельском университете и выступает в поддержку движения за гражданские права негров.

(Майкл больше не употребляет слово «ниггер» — разве что когда заходит пропустить пару кружек в местную пивную, но он искренне полагает, что это не идет в счет. «Это только для того, чтобы ребята по-прежнему видели во мне одного из своих», — со стыдливым цинизмом уверяет себя он. Точно также воспитанная дама считает необходимым время от времени вставить «твою мать» в обществе своих подруг, чтобы те не приняли ее за ханжу. Право, это ничего не значит.)

После трех дней промозглых туманов и дождей, превращавших работу на улице в мучение, «область низкого давления» наконец ушла в сторону моря, уступив место настоящей весенней погоде с жарким солнцем и теплым западным ветром. Майкл Викери направил поденщиков расчищать берег до самой реки, а сам тем временем укладывает кирпичи для новой печи для обжига, которую собирается сложить на улице за сараем.

Разумеется, сейчас в продаже есть различные химические средства борьбы с сорняками, которые извели бы весь ядовитый дуб, вереск и тернослив, но Майкла волнует проблема гибели рыбы в реках и ручьях Северной Каролины. Он хочет исправить зло, нанесенное Поссум-Крику прежними арендаторами, которые нещадно засыпали окрестные поля химическими удобрениями и пестицидами, ни минуты не беспокоясь о том, как это скажется на грунтовых водах.

Поденщики поливали бы сорняки всякой гадостью, если бы мистер Майкл приказал им, но если выдирать корни вручную, работа идет медленнее — а платят им все равно за день. К тому же, в это время года на фермах работы очень мало. Сажать табак слишком поздно, обрывать лишние побеги слишком рано. Поэтому — «Да, масса Майкл. Как скажете, масса Майкл. Хотите, чтобы сегодня мы шли вверх по течению, а не вниз, как начали? Как вам угодно, масса Майкл».

Утреннее солнце нагрело землю и растения, и в воздухе висит пар. Пот обильно течет из всех пор, пропитывает насквозь рубашки. Поденщики работают, но каждый раз, когда они делают перерыв, чтобы глотнуть воды, им кажется, что ветер доносит со стороны реки какой-то звук. Быть может, крик поросенка?

— Тут свиней нету, — говорит один из поденщиков. — Свиньи ближе всего есть, наверное, у мистера Кеззи, но у него только пара боровов, которых он откармливает на мясо. Наверное, это кошка. Или пересмешник. Как-то раз пересмешник сел к нам на трубу и кричал так, словно скрипела дверь на несмазанных петлях.

Размеренно размахивая мачете, негры рассуждают о том, какие странные звуки может издавать пересмешник.

— Но только это совсем непохоже на пересмешника, — упрямо заявляет первый поденщик.

Непонятный звук с регулярной периодичностью приносится легким западным ветерком, однако каждый раз обрывается слишком рано, чтобы успеть хорошенько в него вслушаться. Когда к поденщикам приходит Майкл Викери, чтобы узнать, что купить им на завтрак, те предлагают ему послушать.

Майкл слушает, но, естественно, птица, кошка или кто там еще выбирает именно этот момент для того, чтобы сделать небольшой перерыв.

Белый мужчина пожимает плечами, составляет список покупок и говорит, что вернется минут через тридцать, потому что ему надо еще заглянуть на кирпичный заводик, прежде чем тот закроется на выходные.

Как только рев пикапа Викери, направляющегося в сторону шоссе, затихает за холмом, поденщики откладывают инструмент в сторону. Над берегом ручья нависает сонная, влажная неподвижность. В душном, жарком утреннем воздухе умолкают даже птицы. Но только негры начинают думать, что таинственный звук больше не повторится, он звучит снова — высокая пронзительная нота, далеко разносящаяся над водной гладью.

Первый поденщик бросает топор и направляется к ручью.

— Какой-то маленький зверек попал в беду, — замечает он.

По неизвестной причине этот жалобный звук, нечто среднее между писком котенка и маленького поросенка, безнадежно застрявшего в ограде из колючей проволоки и приготовившегося к неминуемой гибели, раздирает пожилому негру душу, и он просто не может спокойно его слушать.

Вдвоем поденщики идут на крик вниз по течению к мельнице. Перейдя вброд мелкую запруду, они в конце концов оказываются у здания мельницы.

И только тут поденщики наконец связывают крики с тем, что беспокоило души и сердца половины населения Коттон-Гроува с самой среды.

Негры боязливо переглядываются друг с другом. Один из них по-прежнему сжимает в руках нож для рубки кустарника на длинной рукоятке; и, держа это грозное на вид оружие наготове, он осторожно входят в заброшенное каменное строение, внутри которого царит полумрак. Второй поднимает с земли пару камней размером с картофелину, чтобы тоже быть начеку. По полу полуразвалившейся мельницы снуют мыши, но негры не обращают на них внимания. Крик доносится откуда-то сверху, и поденщикам кажется, что кричащий находится на грани физического истощения.

— Кто там? — хором кричат они. — Есть здесь кто-нибудь?

Похожий на мяуканье крик продолжается. У пожилого негра разрывается сердце, потому что теперь он почти не сомневается, кто именно плачет наверху. Полжизни назад он уже слышал такой же жалобный плач, когда его единственный малыш-сын умирал в колыбели от дифтерии.

Негр поднимается по лестнице, и ему в нос ударяет отвратительное зловоние.

Запах разлагающейся плоти. И человеческих испражнений.

Крыша частично обвалилась у конька, смотрящего на ручей, так что наверху света достаточно.

Плачет грудной младенец, лежащий спеленатый в переносной колыбели. Крошечная девочка буквально плавает в собственной моче, от закисших пеленок исходит вонь, но не это вызывает у поденщиков приступ тошноты.

На каменном полу рядом с колыбелью лежит белая женщина.

Она лежит на спине. На ней черный свитер с длинным рукавом, белые джинсы и туфли без каблука — то самое, что, как передавали по радио, было на ней, когда она пропала три дня назад.

Ее красивое лицо облепили мухи, а в сгустках крови и мозга под длинными черными волосами уже копошатся черви.

Апрель 1990 года

1

Дождливые дни и понедельники всегда действуют мне на нервы

Зеленые с ярко-красными прожилками волосы, торчащие дыбом, напоминали оперение попугая, а в тот день в зале суда округа Коллтон, с его строгими дубовыми скамьями и бледно-голубым ковром, даже пестрый попугай смотрелся бы менее экзотичным, чем этот Майкл Чарнецки.

Возраст — девятнадцать лет. Обилие татуировок, красные опухшие глаза. Череп с костями из нержавеющей стали, болтающийся в мочке левого уха. На подбородке багровый синяк, след от удара о рулевое колесо. И Майкл Чарнецки по-прежнему в тех самых черных обтягивающих джинсах и кричащей оранжевой с зеленым футболке с надписью «Прошвырнемся до Флориды», которые были на нем, когда дорожные полицейские вытащили его из машины, свалившейся около трех часов ночи в кювет с шоссе И-95, и препроводили в нашу новехонькую тюрьму.

Судья в черной мантии со своего высокого насеста хмуро взирал на Чарнецки, словно престарелая воловья птица, пока помощник окружного прокурора Кевин Фостер зачитывал обвинения: езда со скоростью 74 мили в час при разрешенных 65, управление транспортным средством в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, хранение марихуаны в небольших дозах.

— У вас есть адвокат? — спросил судья Гобарт, прекрасно знавший о том, что сам сегодня утром, едва ознакомившись со списком дел, назначенных к слушанию, поручил мне защищать Чарнецки — вот почему я сейчас сидела за одним столом с подзащитным.

Я встала.

— Ваша честь, я представляю интересы мистера… — взглянув на судебный распорядок, я бодро прочитала непривычную фамилию с уверенностью, которую на самом деле не испытывала: — мистера Чарнецки…

— Чарнецки, — робко поправил меня мой клиент.

— И представляете вы их не лучшим образом, мисс Нотт, раз вы даже не можете правильно произнести его фамилию, — язвительно заметил судья. — Признает ли ваш подзащитный себя виновным?

Еще до обеда мы с Кевином плотно поработали над этим делом. Помощник прокурора сбавил 78 миль в час до 74, отбросил пустяки насчет нарушения правил пользования ремнем безопасности и отказался от обвинения в создании аварийной ситуации. Однако по-прежнему остались управление транспортным средством в состоянии опьянения и хранение марихуаны. И мою задачу бесконечно осложняли разноцветные волосы, майка «Прошвырнемся до Флориды» и судья, который в зале заседаний думает в первую очередь о том, как решить личные проблемы.

Шоссе И-95, связывающее Майами с Нью-Йорком, проходит через округ Коллтон, штат Северная Каролина. Если честно, я не вчитывалась в закон, регулирующий содержание рекламных щитов вдоль федеральной магистрали, но он достаточно мягкий и дает возможность местным фермерам сдавать в аренду участки земли вдоль шоссе для установки плакатов, которые приглашают посетить магазины при фабриках и купить полотенца и одеяла, белье и одежду, и, разумеется, дешевые сигареты.

Будь воля Гаррисона Гобарта, наш участок И-95 несмотря на щедрые доллары, которые оставляют туристы, превратился бы в наглухо закрытый тоннель. И так судья Гобарт наказывал на всю катушку всех янки, которые по воле случая сворачивали с федерального шоссе к нему в суд. К счастью, оставалась последняя неделя до майских первичных выборов, поэтому Чарнецки, «прошвыривавшемуся» назад до городка Тинек, штат Нью-Джерси, повезло. Его умопомрачительная прическа, сатанинская серьга и майка с придурковатой надписью предоставляли Гобарту слишком много возможностей втоптать меня в грязь, поэтому судья в конце концов отпустил паренька, ограничившись трехмесячным лишением прав и штрафом в две с половиной сотни.

Я уже сказала о том, что к предстоящим выборам Гаррисон Гобарт освободит свое место?

И что я одна из кандидатов?

*  *  *

На самом деле я даже не думала о том, чтобы бороться за должность судьи. По крайней мере, осознанного желания не было, но, должно быть, оно маячило где-то на задворках подсознания. Возникло оно как следствие одного события, случившегося этой зимой. В общем-то, к этому судебному разбирательству я не имела никакого отношения. В то дождливое январское утро я просто сидела на скамье адвокатов в зале заседаний номер два, дожидаясь, когда мне предоставят возможность попытаться в который уже раз избавить Лаллен Мартин от тюрьмы. Это несмотря на то, что Лаллен задолжала за семь месяцев выплаты по возмещению ущерба, а прикрепленная к ней сотрудница, осуществляющая надзор за условно-досрочно освобожденными, начинала терять терпение, потому что Лаллен уже дважды забывала отмечаться в полиции. Она работает на ткацкой фабрике и зарабатывает достаточно для того, чтобы каждую неделю делать прическу в салоне красоты, регулярно выплачивать за купленный в рассрочку «хенде» и на Рождество вывозить своих малышей в Диснейленд; но по какой-то причине ей никак не удается набирать ежемесячно по сотне долларов, которые она должна выплачивать многочисленным потерпевшим за необеспеченные чеки (всю прошлую весну Лаллен выписывала их направо и налево).

Судебное заседание уже началось; Рэйд Стивенсон защищал безучастного ко всему чернокожего мужчину.

— В чем его обвиняют? — шепотом спросила я у Амброза Дотриджа, сидевшего рядом со мной в ожидании слушания своего дела.

Мной двигало не только чистое любопытство. В конце концов, Рэйд не только один из моих многочисленных кузенов, но и мой партнер.

— Управление транспортным средством в состоянии опьянения, — шепнул в ответ Дотридж. — И отказ пройти тест на алкоголь.

Отказ пройти тест на алкоголь — это худшее, что может сделать водитель, подозреваемый в пьянстве за рулем. Как доложил судье дорожный полицейский, производивший задержание:

— Я пытался объяснить ему, что если он не подует в трубочку, сам господь бог не поможет ему получить назад свои права раньше чем черед год.

— И подсудимый уяснил смысл ваших слов? — спросила Трейси Джонсон, выступавшая сегодня обвинителем по всем гражданским делам.

На ней были темно-синяя блузка и красная шерстяная юбка. Высокая и стройная, Трейси носит свои светлые волосы остриженными короче, чем у большинства мужчин. Надо отдать ей должное, она довольно хорошенькая, вот только красивое лицо Трейси скрывает за строгими очками в роговой оправе.

— Возражаю, — вмешался Рэйд. — Вопрос обвинения вынуждает свидетеля строить предположения.

— Вопрос отклоняется.

Трейси закончила юридический колледж всего шесть месяцев назад, и ее до сих пор больно задевает, когда судья отклоняет ее вопросы. Поправив огромные очки, она поспешно изменила формулировку:

— Вы спрашивали мистера Гилкрайста, понимает ли он, что если он откажется пройти тест и будет признан виновным, за этим автоматически последует лишение водительского удостоверения сроком на год?

— Да, мэм, — подтвердил полицейский Сандерсон.

Возраст — лет под тридцать, гладко выбрит, наглаженная форма. Всегда внимательно следит за ходом разбираемых дел, даже когда сочувствует обвиняемым.

— Я только что не на коленях умолял его подышать в трубочку. Я сказал ему, что даже если он не пройдет тест, вероятно, все ограничится кратковременным запретом на управление машиной. Но если он откажется, ближайшие двенадцать месяцев ему придется ходить пешком. Он отвечал только: «Ха!».

— Ха? — переспросил судья.

В тот день это был Перри Бирд. Подходил к концу третий срок его пребывания в этой должности.

— Больше он ничего не говорил, ваша честь, — подтвердил Сандерсон. — На все мои уговоры он отвечал только: «Ха!» Вел он себя очень дерзко.

В наши дни ни один уважающий себя полицейский больше не скажет «нагло». Даже на открытом судебном заседании. На Юге теперь в ходу новое кодовое слово — «дерзко».

Кивнув, судья Бирд тщательно сделал заметку в лежащей перед ним тетради. К пятидесяти двум годам в огненно-перечных волосах Перри Бирда появилось изрядное вкрапление соли. Широченные плечи, рост шесть футов два дюйма и налитое кровью лицо, обещающее неминуемый сердечный удар. При этом у Бирда визглявый тоненький голосок, и хотя он пробурчал себе под нос, все, в том числе и присяжные, услышали рассеянное «дерзко».

Рэйд повернулся к скамье адвокатов и, посмотрев на нас с Амброзом, многозначительно закатил глаза.

Закончив писать, судья Бирд поднял взгляд.

— Что ж, мисс Джонсон, заканчивайте поскорее, — суетливо обратился он к Трейси.

Некоторым судьям очень нравится измываться над новоиспеченными помощниками прокурора, причем независимо от их пола. Правда, два года, что я работала в прокуратуре округа, один седовласый ублюдок постоянно донимал меня словно слепень, не давая передохнуть. Однако он всегда заботился о том, чтобы его нельзя было прихлопнуть.

Трейси поспешно закончила допрос Сандерсона, затем Рэйд в ходе перекрестного допроса исследовал возможность того, не мог ли дорожный полицейский — «разумеется, неумышленно» — не дать подзащитному связаться со своим адвокатом.

— Нет, сэр, — заявил Сандерсон, предъявляя копию свидетельства теста на алкоголь, подписанную Гилкрайстом. — Мы прошлись по всем пунктам, и когда дошли до «Кого вы хотите поставить в известность о случившемся?», он ответил: «Никого».

— Но разве до этого мой подзащитный не изъявлял желания связаться со своим адвокатом?

— Я этого не слышал, — решительно произнес Сандерсон.

Хотя Рэйд двоюродный брат моей матери, он на четыре года младше меня. И он унаследовал красивую внешность Стивенсонов: высокий рост, небесно-голубые глаза. Когда у Рэйда возникает желание, он может выглядеть как брокер с Уолл-стрит; однако большую часть времени он старается изображать из себя доброго старого провинциального адвоката. Откинувшись на спинку крутящегося кресла, Рэйд изощрялся как только мог, но Сандерсон, сидя прямо на скамье свидетеля, упорно отказывался признавать, что Гилкрайст был лишен хотя бы одного из своих конституционных прав.

— У защиты вопросов больше нет, — наконец сдался Рэйд.

— Штат Северная Каролина не снимает своих обвинений, ваша честь, — сказала Трейси.

Присяжные выжидательно посмотрели на Рэйда, но судья Бирд махнул судебному приставу:

— Мистер Фэрклот, проводите их в комнату для совещаний.

Восемь женщин, из них три чернокожих, и четверо мужчин, один негр, встали и вышли следом за престарелым судебным приставом через дверь справа. Я с любопытством отметила, что единственным чернокожим мужчиной был Джеймс Грин, бывший заместитель начальника городской полиции, в настоящее время возглавляющий небольшое собственное сыскное агентство.

Мне захотелось узнать, почему, во имя всего святого, Рэйд оставил Грина в числе присяжных? Я поняла, что дело Лаллен будет разбираться только после обеда, но на улице моросил ледяной дождь, никаких неотложных дел у меня не было, и я решила остаться.

Как только за последним присяжным закрылась дверь, судья Бирд спросил, будут ли ходатайства, на что Рэйд попросил снять все обвинения со своего подзащитного ввиду отсутствия доказательств. Я пришла слишком поздно и не могла понять, правильно ли поступает кузен. Возможно, имело смысл подать ходатайство, даже если его клиент в момент задержания не стоял на ногах.

— Отказано, — высоким, пронзительным голосом пропищал Бирд. — Защита собирается представлять доказательства?

— Да, ваша честь, защита представит доказательства.

Подсев к своему клиенту, Рэйд вполголоса совещался с ним до тех пор, пока судебный пристав снова не ввел в зал заседаний присяжных.