Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Триллер
Показать все книги автора:
 

«Трилогия зла. Книга II. Во Тьме», Максим Шаттам

Позвольте мне дать вам небольшой совет: дождитесь наступления ночи, зажгите самый простой ночник и открывайте первую страницу.

Максим Шаттам Эджкомб, январь 2002

Пролог

Как ловко процитировать Писанье умеет дьявол.

Шекспир, «Венецианский купец»[?]

12 апреля 1997 где-то над Колорадо

Харви Моррис откинул столик, расположенный в спинке переднего сиденья, и положил на него свои кварцевые часы. Приглушенные звуки дыхания, изредка прерываемые постанываниями ребенка, сидевшего через несколько рядов от него, наполняли салон. Пассажиры погрузились в просмотр фильма или спали свесив головы.

Харви глядел в иллюминатор, при этом его пальцы нервно постукивали по подлокотнику. Он больше не мог ждать. Каждая минута растягивалась до размеров часа, пропорционально увеличивая и время его мучений. Начала болеть спина, необходимо было размять ноги, но спавший сосед мешал ему выйти. Он посмотрел на часы, как будто это могло что-то изменить. 16:42. Ничего нового.

Лишенный возможности курить, он сунул в рот очередную жевательную резинку, пятую с момента взлета. И речи быть не могло, чтобы он согласился налепить на себя один из тех пластырей для курильщиков, которые раздавали желающим стюардессы. Кто знает, не становятся ли они причиной рака кожи в конце концов? — повторял он раздраженно. Он вздохнул и погрузился в созерцание неба. Ему был виден лишь бесконечный лазурный небосвод и на нем, далеко внизу, длинный мальтоновый плюмаж.

Радиолокатор «Боинга-747» Континентальных авиалиний, двигавшегося на высоте 30 000 футов со скоростью 325 узлов, показывал давление воздуха в 300 миллибар, что соответствовало атмосферному давлению на вершине Эвереста.

Самолет величественно парил над морем опаловых облаков, почти украдкой скользил в синеве небес, среди неподвижных белых «барашков». Солнечные лучи отражались от его корпуса, вспышки света появлялись то тут, то там, будто отблески на гранях небольших бриллиантов. И вдруг сквозь один из закрытых иллюминаторов проскочила искорка.

В этом не было ничего сверхъестественного, просто быстрая вспышка света.

Остальное длилось меньше секунды.

Мгновение спустя фюзеляж, казалось, съежился, словно кто-то разом высосал из него весь воздух — так сжимается пакетик с соком, когда пьющий залпом втягивает через соломинку все содержимое. Тонна герметизированного воздуха вырвалась в атмосферу.

И одновременно появилось пламя.

Внутри корпуса возник огненный шар, тут же распространившийся по всему самолету. Иллюминаторы осветились, скорлупа треснула, взрыв керосина в баках буквально распылил крылья. Огромный, выкрашенный в цвета авиакомпании хвост отломился и распался на множество осколков. Четыре мотора «Роллс-Ройс RB-211» общим весом шестнадцать тонн за один краткий миг растворились в небе на расстоянии в несколько километров.

Четыре с половиной миллиона деталей, из которых состоял борт СО-4133, почти бесшумно растаяли в пространстве.

 

На 9150 метров ниже в траве на лугу лежал мальчик, которому было пятнадцать лет. Щебет птиц, крики пустельги, в которые вклинивалось стрекотание сверчка, обволакивали его своими ритмами; только они нарушали общую тишину. Зажав губами травинку, он думал о Джессике, девочке, сидевшей рядом с ним на уроках математики. Он как раз смотрел в белизну облаков, когда в них что-то блеснуло. Вспышка была короткой, но такой яркой, что он сравнил ее с блеском лампы на воображаемом небесном маяке, включившейся, чтобы помочь терпящему бедствие кораблю. Но поскольку этот феномен больше не повторился, он быстро забыл о вспышке и вновь погрузился в свои юношеские мечты.

Когда вечером СМИ рассказали об авиакатастрофе, он даже не вспомнил о том, что видел.

Триста двенадцать пассажиров и членов экипажа погибли без единого свидетеля.

Когда снега Скалистых гор стали покрываться пурпурными бликами — как будто специально нужно было дождаться сумерек, чтобы рассказать о смерти, — состоялась пресс-конференция. На ней присутствовали члены НУТБ[?] и ФАА,[?] а также несколько представителей авиакомпании. Кривя губы, они заявляли, что пока не знают, что произошло, произносили термины «несчастный случай» и «техническая неисправность», словно заранее извиняясь перед встречей с семьями погибших.

Даже спустя несколько лет, несмотря на расследование, причина «инцидента» так и осталась неизвестной; дольше всего причиной случившегося называли короткое замыкание, не имея, впрочем, никакой возможности это проверить. Никто так ничего и не узнал. Некоторые шептали, что речь идет о теракте, совершенном по заказу людей в правительстве, другие тихо говорили, что такова воля господина Хаоса, третьи рассуждали на тему Зла… Все это были домыслы.

Расследование трагедии косвенно совпало с появлением чувства ужаса, не рассеявшегося и поныне. Сразу после взрыва началась еще более кровавая история: наружу из своего кокона выбрался монстр, медленно расправлявший крылья. Взрыв самолета помешал разгадке последующих событий. Не позволил сделать шаг к пониманию. Не дал приблизиться к нему.

К бесплотному, безымянному убийце, похожему на тень, затаившуюся на самой верхушке общества, над людьми.

К невидимке.

Часть ПЕРВАЯ

Бруклин

Январь 2002

…И обращаются в орудья кары

пороки, услаждающие нас.

Олдос Хаксли, «О дивный новый мир»[?]

1

Нарушив спокойствие начинающегося вечера, в темноте просигналил клаксон. Затем, еще пронзительнее и резче, заскрежетали об асфальт шины.

Фары выхватили из темноты одинокую, уходящую куда-то вглубь дорожку. Однако на ней уже не было ни намека на какую-либо тень. Та промелькнула слишком быстро.

Несколькими метрами далее завизжала, резко уйдя вбок, еще одна машина, мощно выразив гудком подобие протеста.

Она бежала, оглохнув для той суеты, что творилась вокруг, — ей были слышны лишь тяжелые удары собственного сердца, кровь кипела; она была полностью охвачена паникой.

…Он тут! Он догоняет! Он прямо позади меня! Сейчас он протянет руку, и его пальцы, меня схватят! Я чувствую, он тут!

Она бежала, спасая свою жизнь.

Ее худой силуэт — скорее призрачный намек на человеческое тело — подскакивал, выставляя напоказ слепящим фарам машин голое тело, и они, казалось, стыдливо норовили побыстрее отвернуться.

На краю парка разыгрывался ужасный концерт, звуки отражались от стен соседних зданий, одна за другой как вкопанные останавливались машины. Две из них столкнулись, добавив к музыкальной партитуре импровизацию на тему «авария на дороге».

Он приближается! Быстрее! Быстрее! Сейчас он схватит меня!

Она больше ничего не чувствовала. Ни своего пылающего дыхания, рвущегося из груди, словно из жерла вулкана, ни жестоких укусов неровной почвы, впивавшейся в потрескавшуюся кожу ступней. Она бежала, спасая свою жизнь, и после каждого ее шага на земле оставался кровавый отпечаток. Без малейшего колебания, не отдавая себе отчета в том, что она делает, она бросилась сквозь кусты, мгновенно пересекла их и выскочила на другую проезжую часть, прямо перед тяжелым грузовиком.

Водитель изо всех сил ударил по тормозам, асфальт в одно мгновение проглотил резину колес; на дороге остался длинный кривой след. Этого оказалось недостаточно, и водитель давил на педаль уже стоя. Двенадцатитонник пересек разделительную полосу, зацепил стоящий грузовичок и снес фонарь, закончив свой вираж на тротуаре.

Беги! Беги! Он догоняет! Его рука уже здесь, прямо за тобой, сейчас он схватит тебя! Беги!

Она уже чувствовала губительное дыхание смерти у себя за спиной, это дыхание щекотало ей грудь и пронзало насквозь. Без малейшей паузы.

Издалека за происходящим наблюдали двое прохожих — сцена заняла не более тридцати секунд: голая женщина, бежавшая изо всех сил какими-то зигзагами, пересекла обе части проспекта и растворилась во мраке парка. Лицо бегуньи исказила гримаса истерии — мужчина был в этом убежден, но ему пришлось взглянуть на жену, чтобы убедиться, что это не было всего лишь кошмарным видением. Его спутница, разинув рот, пребывала в состоянии шока. На голове сумасшедшей она заметила большое ярко-красное пятно.

Город исчез позади бегущего силуэта, проглоченного таинственным сумраком густых ветвей, бесконечной рутиной природы; даже искусственные, насаженные цивилизацией фонари были бессильны что-либо изменить.

Она бежала и бежала, пот ужаса смешивался с потом от неимоверных усилий: несмотря на холод, десятки капель стекали по ее телу. Она взбежала по тропинке, покрытой маленькими мертвыми сучьями, и решила свернуть направо.

Быстрее! — в отчаянии крикнула она, чувствуя, что изнемогает.

Сотрясаемое внезапным спазмом, ее тело подпрыгнуло, все члены начали дрожать, покрываясь «гусиной кожей».

Головокружение, не отпускавшее ее, пока она бежала, усилилось настолько, что рассудок полностью помутился, очередная волна ужаса накрыла женщину, и она начала терять сознание. Ее ноги стали заплетаться в тот момент, когда она пробралась сквозь крошечную изгородь и затем пустилась бежать вниз по склону между деревьев.

Десятью метрами ниже, на заросшей шиповником лужайке, она рухнула на землю.

Прижав руки к бокам и подтянув ноги к животу, она лежала, похожая на забытую мадонну, под невозмутимым взглядом луны, чье отражение скользило по поверхности большого озера.

Она еще дышала.

2

В Бруклин-Хайтс есть улица, нависающая над Манхэттеном, — темная полоса бетона над заливом; его облюбовали для прогулок семейные пары и пожилые люди. Вдоль него выстроились высокие, тесные дома с барельефами на фасадах, множеством своих окон озаряющие ночную тьму. Под крышей одного из них мерцал странный луч света.

Это был стеклянный купол, похожий на выплывающий из ангара светящийся воздушный шар.

Если бы кто-нибудь забрался так высоко, он был бы удивлен, обнаружив несколько семечек подсолнуха, оставленных для птиц.

Взглянув метра на четыре вниз, сквозь стеклянный купол, этот некто мог бы разглядеть паркетный пол и софу, покрытую пестрой расцветки пледом, изготовленным где-то в Андах.

Теплая гостиная, защитный кожух, под которым уютно любому посетителю.

На низком столике испускала струйки дыма, причудливо завивавшиеся в танце-фантасмагории, ароматическая лампа. В этот момент любой случайный посетитель, привлеченный простотой обстановки, не удержался бы от искушения осмотреть комнату чуть внимательнее. Как раз в тот миг, когда он преодолел бы последние сомнения, он увидел бы лошадку-качалку, сделанную из тикового дерева. Идеальная игрушка, великолепная сохранность которой свидетельствовала о том, что пока ни один ребенок не забавлялся, сидя на ее спине.

Сделав шаг-другой, гость приблизился бы к красной кирпичной стене, от которой исходил теплый свет, излучаемый тремя светильниками. Четыре сосуда-канопы выстроились здесь в цепочку. Их ужасное содержимое заменял плющ, вытянувший свои побеги в пустоту. Возле этого признания в любви фараонам и Вакху висела литография, изображавшая висячие вавилонские сады. В углу рисунка синими чернилами корявым почерком было написано: «Аннабель, райской музе. Маленький сад для моего чуда».

Прочтя столь искреннее признание, любопытствующий постарался бы сделать полуоборот и улететь сквозь купол, но, обратив внимание на другую стену, резким движением помешал бы себе самому. Опять почти гладкие красные кирпичи, и на них — африканские маски с гипнотизирующей мимикой. Ничего определенного, ни глаз, ни рта, скорее девственные дыры, сделанные для того, чтобы давать выход эмоциям владельцев. Между двумя раскрашенными масками — множество фотографий. Сотни мгновений и пойманных в кадр состояний души, помещенных рядом друг с другом.

Преследуя лишь одну-единственную цель — узнать больше, — посетитель пересек бы гостиную. Он прошел бы мимо софы и низкого столика, ступая по ковру из тонкой шерсти, и с первого раза не заметил бы мерцание эквалайзеров hi-fi магнитолы. И тогда он впервые услышал бы музыку. Очень тихую, нечто среднее между шепотом и тишиной, напоминающую лишь галлюцинацию. Гармоничные переливы — может быть, композиция Шаде или фрагмент чувственного джаза. Однако ничуть не сомневающийся в своих намерениях гость снова вернулся бы к разглядыванию фотографий.

На большей их части были запечатлены экзотические пейзажи. Снег, солнце, песок, буря, церковь, Петра, Каппадокия и множество других мест… Тут и там среди этого двухмерного мира мелькали силуэты. Особенно повторялись изображения пары, часто обнимающейся, иногда очень интимно. Мужчина с длинными темными волосами был не особенно красив, скорее его облик можно было назвать обычным, однако его улыбка была очаровательной, а взгляд приветливым. Рядом с ним — женщина. Очевидно, она была на несколько лет моложе. Благородный цвет ее кожи и длинные черные косы свидетельствовали об африканских корнях — о том, что она полукровка. Мужчина (ему где-то под сорок) часто улыбался, даже гримасничал, вызывая у своей спутницы дикие приступы смеха.

Разглядев эти сокровенные сцены, посетитель мог бы позволить себе поизучать интерьер еще немного, тем более что слабое постукивание двери справа могло привлечь его внимание. Толкнув ее, он бы очутился в тесной и длинной кухне. Нерационально расставленная мебель превращала пространство помещения в узкий коридор.

В глаза сразу же бросились бы пистолет и кобура от него, лежавшие поверх тонкого ежедневника. «Беретта» калибра 9 мм.

В глубине кухни он бы увидел женщину с фотографии, помешивавшую что-то деревянной ложкой в кипящей кастрюле. На фотографиях она немного похожа на Анджелу Бассет, но наяву скорее смахивает на Анджелину Джоли, только кожа у нее более матовая, чем у актрисы. Погрузившись в чтение «Над пропастью во ржи», она не чувствует, как по ее руке поднимается пар. Бесформенный, спадающий на брюки свитер не скрывает атлетическое телосложение. На ногах женщины — плетеные туфли.

С этого расстояния ей можно дать лет тридцать или чуть больше. Естественно-смуглая кожа говорит в пользу афроамериканского происхождения отца, матери или кого-то из дедушек-бабушек. Заплетенные косички стянуты в неровный пучок, заколотый китайской шпилькой. У нее полные розоватые губы, изящный нос и огромные глаза — черные бездонные колодцы. Женщина задумчива, даже сосредоточена. Она положила ложку и перевернула страницу так быстро, что чуть надорвала ее. Ее зовут Аннабель О'Доннел.

Вот уже четыре года она детектив 78-го Бруклинского участка и сегодня вечером вполне готова приступить к ужину, который станет ей достойной наградой за дневные труды. Но всего этого оказалось бы уже слишком много для любопытного посетителя, и, пройдя мимо прислонившейся к окну Аннабель, он растворился бы в ночи. В этом окне с высоты Бруклинского холма виднелись Манхэттен и его сверкающие башни.

*  *  *

Сидя на разноцветной софе, Аннабель ела спагетти, не отрываясь от чтения и слушая музыку. Полночь близилась, но если тело женщины чувствовало усталость, то рассудок, напротив, был свеж. Она жадно читала страницу за страницей. С самого раннего детства она обожала читать. В углу гостиной кучами лежали книги, некоторые из них пожелтели, башни из бумаги грозили вот-вот рухнуть. Аннабель никогда не приобретала книжные полки, ей нравился пыльный шарм бумажных нагромождений, с каждым годом становившихся все больше. Она не выбрасывала ничего, даже журналы, набивая ими плетеную корзину. Остальные журналы, которые в корзину не поместились, оказывались либо в ящиках, либо в картонных коробках, туда же были беспорядочно брошены неудачные фотографии или старый билет в кино, сохраненные в память о приятных вечерах. В целом же ее квартира была довольно просторной — немного мебели и огромное количество украшений; женщина позаботилась о том, чтобы ее мании не бросались в глаза каждому вошедшему. Она сидела в своей заваленной хламом квартире, ожидавшей жестокой встряски, которая однажды, если, конечно, это еще было возможно, стала бы причиной наведения полного порядка.

Возле софы горела одна-единственная лампа, ее абажур был сделан из кожи верблюда; эту лампу мужчина с фотографии привез ей два года назад. Аннабель без устали листала страницы (в конце концов она вытянулась на софе) до тех пор, пока последняя не раскрыла ей все тайны и не подтвердила сделанные ею выводы. Некоторое время она размышляла, с восхищением разглядывая сквозь стекло теперь лишь частично видимую манхэттенскую skyline.[?] У подножия зданий сливались Гудзон и Ист-Ривер, превращаясь в одно гигантское черное пятно.

Аннабель вздрогнула. Возле ее уха зазвонил телефон.

У нее не было привычки разговаривать по телефону так поздно. На службе она пользовалась пейджером или ей звонили на мобильник. Протянув руку к этажерке, на которой стоял аппарат, она сняла трубку.

— Аннабель, это я, Джек, — сразу произнесли на том конце провода.

— Джек?

Джек Тэйер был ее напарником. И, как любой напарник, он стал значить для нее немного больше — стал другом, которому она доверяла. Но он звонил ей по городскому номеру очень редко и всегда в урочные часы.

— Разбудил? — спросил он без малейшего намека на извинения в голосе.

Его тон был властным — видимо, что-то срочное, серьезное.

— Нет, но я уже не на службе. Ни сегодня вечером, ни, тем более, сегодня ночью. И для тебя и для всех остальных, — закончила она деловым тоном.

— Слушай, я тут немного задержался, чтобы составить компанию ребятам, и… Только что наткнулся на нечто важное. Ты мне нужна.

— Что? Как, прямо сейчас? Ты смеешься, Джек! Я…

— В Проспект-парке только что нашли женщину, — перебил он ее. — Голую и…

Аннабель слушала, предвкушая самое худшее.

— Тебе нужно приехать, ей необходимо, чтобы рядом была женщина, — настаивал он. — Она все еще в шоке.

— Джек, сегодня ночью на нашем участке работают другие детективы, почему именно я?

Казалось, на другом конце провода Джек раздумывает. Детектив Тэйер, никогда не терявший времени попусту и нереально честолюбивый, словно собирался с духом.

— Возможно, ее похитили, — подытожил он.

Сердце Аннабель сжалось. Она закрыла глаза. Волшебные слова: «похищение» и «исчезновение». Весь 78-й участок знал, что не стоит произносить этих слов при ней. Ни в одной из двух подобных ситуаций она сама не оказывалась, но каждый раз переживала их с затаенной болью.

Она попыталась выбросить все это из головы, пока дурнота не накрыла ее, и спросила:

— Как ее нашли?

Джек Тэйер глубоко вздохнул, словно набираясь мужества, чтобы ринуться в бой:

— Один из охранников парка обходил вокруг озера, когда у него сработала рация. Суматоха была вызвана «голой женщиной, в истерике куда-то бежавшей» в начале вечера. Она исчезла в южном конце парка, в перголе на Парксайд-авеню. Коллеги этого типа попросили его взглянуть… И он ее нашел — она была в полубредовом состоянии. — Джек снова выдержал паузу, подыскивая слова. — Думаю, тебе стоит приехать, — закончил он недовольно. — Охранник, обнаруживший ее, решил, что она сама сделала это с собой, что она сумасшедшая. Но мне это кажется невозможным, кто-то ее…

— Что, Джек? Что с ней?

Казалось, он вновь колеблется.

— Не по телефону. Тебе самой нужно все увидеть, приезжай, я на вилле Личфилд, у лесников.