Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Историческая проза
Показать все книги автора:
 

«Надменный», Луис Купейрус

Ксеркс I — царь Персии, сын Дария Гистаспа и Атоссы, вступил на престол в 486 г. до Рождества Христова. Он был вял, недалёк, бесхарактерен, легко подчинялся чужому влиянию, но отличался самоуверенностью и тщеславием. Тотчас же по вступлении на престол ему пришлось подавлять восстание в Египте, жестоко поплатившемся за стремление к независимости. В следующем году вспыхнуло восстание в Вавилоне, и, только покончив с ним, Ксеркс принялся за продолжение начатого его отцом дела — войну с греками. В 480 г. он сам повёл свои многочисленные войска через Геллеспонт на Грецию, но, потерпев неудачу в двух морских сражениях, при Саламине и Микале, поспешно бежал и вернулся в Азию ещё прежде поражения своих сухопутных войск. В течение следующих 12 лет, пока велась война с греками, Ксеркс уже не занимался делами, а погрузился в интриги и оргии гарема. Он был убит в 465 г. начальником стражи Артабаном при содействии евнуха Аспамитра.

Из энциклопедического словаря, изд. Брокгауза и Ефрона, т. XXXII. СПб., 1892

Иллюстрация к книге

Глава 1

Иллюстрация к книге

— Персы! Я задумал совершить деяние — отнюдь не новое и не способное прогневать богов. Я хочу добиться власти над миром.

Так молвил Ксеркс своим вельможам, собравшимся в просторной арпахане дворца в Сузах. И царь повёл скипетром, подчёркивая, что он весьма скромен и честен в своих отношениях с богами и людьми.

Ксеркс, Царь Царей, восседал на блиставшем великолепием троне. Царское сиденье поддерживали два золотых льва с искажёнными свирепостью мордами, а по бокам его на каждой из поднимавшихся кверху широких ступеней располагались ещё шесть золотых львов. Ксеркс пребывал в расцвете мужественности, и победоносная улыбка его распространялась, подобно солнечному свету, во все стороны зала, явно доказывая, что достижение мирового господства является целью, вполне подобающей Царю Царей и владыке персов. Ступая между уходящими вдаль рядами колонн, вельможи царя двинулись ближе к властелину отовсюду, где они стояли: от самых стен зала, от середины его. Многие из них не слышали слов Ксеркса. Однако это было не столь уж важно. Ведь они были во всём согласны с другими, отчётливо слышавшими фразу, произнесённую тихим голосом властелина.

Стояла поздняя осень, и солнце, называвшееся жреца ми оком Ормузда[?], бросало в тронный зал свои косые лучи, проникая внутрь сквозь квадратные глубокие окна и вычерчивая сверкающие дорожки на плясавших в воздухе пылинках.

Внутри зала теснились друг к другу изящные колонны, увенчанные сперва капителями, над которыми в свой черёд располагались двойные завитки сине-серого мрамора. Волюты[?] их были отягощены торсами коленопреклонённых быков, также высеченными из серого с синим отливом мрамора, пожалуй, слишком тяжеловатыми для изящных колонн. Сами же сине-серые быки поддерживали колоссальные золочёные балки кедровой крыши.

Под ней плавали дымные лазурные тени. Натекавший сзади солнечный свет ложился на князей и царя, и человек простодушный вполне мог поверить, что по сей пропылённой солнечной дороге с неба спустились парящие вокруг Ксеркса божественные духи. Или в то, что сам он, завершив свою речь, способен воспарить к небесам, чтобы встретить там Ормузда, своего господина, и притом вполне законным образом, как был он вправе потребовать власти над миром. Ксеркс был высок. И, сидя на троне, над оскалившими клыки львами, победоносно улыбающийся, облачённый в золотые одежды, вытканные руками персидских цариц, он производил впечатление даже на тех вельмож, которые стояли в самых последних рядах. Симметричные завитки бороды, ниспадавшие из-под тиары, казались иссиня-чёрными; чернота их воистину превращалась в синеву. Ксеркс продолжил:

— Мы уже покорили Египет. Страна эта принадлежит нам.

Царь говорил правду, и вельможи его прекрасно знали об этом. Он недавно подчинил своей власти Египет, ставший ныне данником Персии, и полчища Ксеркса лишь несколько месяцев назад вернулись домой.

— С тех пор как Кир лишил Астиага его короны и захватил Персидское царство, мы, персы, никогда не опускали свои руки в праздности. Этого не делали ни мои предки, ни я.

Ксеркс с улыбкой обвёл взглядом присутствующих, и негромкий ропот одобрения, подобный жужжанию множества пчёл, огласил тронный зал.

— Да направит нас бог! — торжественно объявил Ксеркс и пояснил: — Персидский бог! Ибо свой бог, и даже боги, есть у каждого народа.

Ксеркс тем самым хотел подчеркнуть, что именно бог персов вёл свой народ в борьбе за власть над миром, которая вот-вот могла упасть в его руки.

Царь Царей продолжил:

— Вам известно, что Кир и Камбиз[?], а также мой незабвенный и достопамятный родитель Дарий присоединили несчётные провинции к нашей державе. Мои деяния должны стать не менее великими, и я обязан следовать традициям своей династии. Я должен покорить страну, которая ничем не уступает уже побеждённым нами. В то же время я намереваюсь отомстить врагам Персии. А вам надлежит точно понять меня. Армии мои пройдут по мосту, который я наведу через Геллеспонт, и вторгнутся в Грецию. Афиняне нанесли особо тяжкое оскорбление моему незабвенному отцу Дарию, а также всей Персии. Посему я желаю покорить Афины. К тому же афиняне первыми бросили камень. Вместе с Аристагором из Милета — одним из наших рабов, ибо Милет принадлежит нам, — они явились в Сарды и осквернили наши священные рощи. Они варвары, хотя называют нас этим именем. Когда Датис и Артаферн вторглись в Грецию с нашим войском… Впрочем, чем меньше мы будем говорить о Марафоне, тем лучше. Тем более что вся историческая правда в отношении этой битвы ещё недостаточно хорошо известна. Но вернёмся назад: чем дольше я размышляю о покорении Греции, тем больше захватывает меня этот план. Пелопс первым поселился на Пелопоннесе. Но на самом деле Пелопс был рабом персов, ибо он являлся фригийцем, а Фригия принадлежит нам.

— И, — продолжал Ксеркс, — нам должен принадлежать весь мир. Я хочу, чтобы у Персии не было других границ, кроме самого неба, и чтобы над державой моей никогда не заходило солнце. Да и маги давно уже предсказывали, что однажды возникнет мировая держава, над которой никогда не закатится солнце. Конечно же, они имели в виду Персию. И я хочу покорить всю Европу и стать царём над царями всего мира. Как только будут побеждены греки, ни один другой народ не окажет нам сопротивления. Все народы — провинившиеся перед нами или же нет — склонят головы под наше ярмо. Посему, сатрапы, вы исполните мою волю. Собирайте людей во всех сатрапиях! Тот, кто приведёт лучшее войско, получит из моей царственной десницы дар редкой красы. Так я повелеваю. Тем не менее, чтобы не показалось, что я всё решаю собственной волей, обсудите это дело и не скройте от меня своего мнения.

Ксеркс обвёл собравшихся вельмож доброжелательным взором, гордясь своей мудростью и заключительными словами. Он знал, как надо править князьями. И был абсолютно уверен в том, что, склоняясь к ним с дружелюбными словами и прося совета, он услышит лишь подтверждение собственного мнения. Оглядывая все стороны колоссального зала, с головы до ног осыпанный золотой пылью нисходящих солнечных лучей, Ксеркс прекрасно знал, что вельможи, стоявшие позади, вытягивают вперёд шеи и подносят ладони к ушам, чтобы не пропустить последнее царское слово. Тем не менее то, что они ничего не поняли, ничуть его не смущало. Почему тогда они стали не великими князьями, а мелкими владетелями? Почему они стоят столь далеко от его трона, от его славы, оттеснённые назад высшей знатью? Ксеркс едва заметно пожал плечами, покрытыми золотой мантией, искрящейся под лучами солнца.

Рядом с сиденья, находившегося на когтях львов, поднялся Мардоний, зять Ксеркса. Подобно многим из персов, он носил имя, звучавшее совершенно по-гречески. Вот имя Ксеркса с греческим не перепутаешь, а имя Мардония от греческого не отличишь.

Мардоний, молодой полководец, был мужем сестры Ксеркса Артозостры. Ему уже приходилось сражаться с греками. С несчётным войском он высадился лет десять назад в Македонии возле горы Афон. Погибли три сотни кораблей, более двадцати тысяч людей. И Мардоний так и не сумел забыть ни злой рок, ни несчастные обстоятельства, помешавшие его победе над греками.

Посему на пирушках он в известной мере подталкивал своего шурина к тем словам, которые Царь Царей только что произнёс. Мардоний, являвшийся скорее полководцем, чем государственным деятелем, был рад предоставить своему царственному родственнику всю честь разжигания новой войны с греками. И он с пылом провозгласил:

— Высокий государь! Ты не просто самый великий среди всех персов, коих доселе озаряли лучи солнца, ты величайший и среди всех, которым предстоит существовать.

Восторг Мардония был абсолютно искренним. И в голосе его не было иронии: он попросту не знал, что это такое. Душа его, душа воина, принадлежала ещё и самозабвенному мечтателю. Однако сам он об этом не подозревал, думая лишь о величии Персии и её царя. Посему он продолжил:

— Ты не можешь более позволять этим европейским ионянам, народу низменному и презренному, оскорблять нас. Разве не победили мы саков, индийцев, эфиопов, ассирийцев и прочие бесчисленные народы, никогда и ничем не вредившие нам? Не должны ли мы теперь всем сердцем устремиться к победе над греками, пришедшими в Сарды, чтобы осквернить наши святилища? Чего нам бояться? У нас больше войска, больше сокровищ. К тому же греки с похвальной глупостью стремятся сражаться с нами на просторных равнинах. Они считают, что избыток пространства позволяет им справляться с более многочисленным войском — это когда у них хватает отваги! А вот именно её им не хватило, чтобы сразиться со мной в Македонии, когда я командовал персидской ратью. О, царь, мы не просто сильнее всех в бою, мы ещё и опытнее! Победа будет за нами!

Гулом роя пчёл пронёсся по просторной палате одобрительный ропот. Тем не менее пронёсся он над собравшимися лишь по той причине, что при персидском дворе было принято выражать вслух одобрение говорящему. В глубине же сердца персы, не забывшие про Марафон, не хотели новой войны, хотя Ксеркс и утверждал, что вся правда о Марафоне ещё не стала известной. И посему вельможи были довольны, когда со второго из сидений, почивавших на когтях золотых львов, поднялся старый Артабан, сын Гистаспа и дядя Ксеркса со стороны отца. Он проговорил:

— Государь! Если ты хочешь знать, истинно ли твоё золото, сравни его с другим! Ты сказал собственное мнение и слышал Мардония, сопоставь эти слова с моими. Разве я в прошлом не советовал твоему отцу и брату моему Дарию не идти войной на скифов? Он не послушался моего совета, и войско его погибло в Скифии. Ты хочешь построить мост через Геллеспонт, чтобы переправить своё войско в Европу. Что будет, если враги уничтожат мост через пролив? Как тогда вернётся домой твоё великое войско? Будь осторожен, о, великий царь! Самая большая опасность всегда угрожает высочайшему из смертных. Молния поражает башни и слонов, а муравьи невредимыми переживают грозу в своём муравейнике. А тебе, Мардоний, не следует позорить греков! Твоего пренебрежения они не заслуживают. Тебе надлежит вспомнить всё, о чём ты забыл или что ты предпочитаешь толковать на свой собственный лад! Тогда ты не сможешь навлечь на персов беду. И сам не окажешься распростёртым где-нибудь на аттической или лакедемонской земле, на прокорм псам и стервятникам.

Мудрые эти речи, подкреплённые авторитетом возраста, не пришлись по вкусу ни Ксерксу, ни Мардонию. Тем не менее, как и всегда, тронный зал обежал одобрительный ропот вельмож. В конце концов, никогда нельзя было заранее предсказать, какое именно решение примет царь. Мудрость и предусмотрительность требовали благопристойного одобрения. В гневе поднявшись с места, Ксеркс крикнул:

— Ты трус и старая баба! Я оставлю тебя здесь среди прочих женщин. Я сын Дария и числю среди предков своих Гистаспа, Арсама, Кира, Камбиза и Ахемена. Я не могу быть меньше их. И мне не нужно меньшего, чем власть над миром. Я хочу войны. И я решил воевать.

Вельможи с ужасом внимали Ксерксу. Тем не менее согласное пчелиное жужжание вновь огласило тронный зал, просочившись сквозь бороды. Артабан опустился на своё сиденье, мрачно повесив голову. Мардоний весело, словно молодой лев, оглядывался по сторонам, а Ксеркс обратил к собравшимся золочёную спину, показывая тем самым, что совет закончен.

Он отправился в свои покои, удовлетворённый тем, что вельможи одобрили задуманный им поход против Греции.

Череда князей, сатрапов и вельмож потекла из тронного зала. И в пустующем зале, над которым на сотне колонн парили поддерживающие балки кровли двойные быки, стал более заметным оставленный царский трон, украшенный оскалившимися львами.

Такие же львы, символ высшей власти и силы, шествовали друг за другом на покрытом глазурью фризе, окружавшем неизмеримо огромный зал: львы белые, как слоновая кость, с зелёными и синими гривами, львы, напрягающие мощные плечи, львы с оскалившимися пастями и высоко поднятыми хвостами.

Когда зал опустел, Атосса, мать Ксеркса, близоруко щурившаяся старуха, тело которой полностью скрывала фиолетовая мантия, появилась из-за позолоченной решётки. Обратившись к теснившимся возле неё трём другим царственным вдовам Дария, старшая над ними, она произнесла:

— Можно не сомневаться: война состоится. Мне нужны рабыни — афинские и дорийские. Лучших я не встречала.

Глава 2

Как только Ксеркс оказался в полном уединении, ночь и молчание придали случившемуся событию несколько другой облик, чем тот, в котором представало оно перед ним, когда царь смотрел на своих сатрапов. Присев на край ложа, опирающегося на львиные когти, — точнее, престола, но престола ночного, Ксеркс подпёр ладонью бородатый подбородок. Царь невольно обнаружил перед собой уйму сложностей.

Объявить войну грекам? Построить мост через Геллеспонт? Но возле горы Афон вечно бушуют штормы, уже погубившие часть персидского флота. Вскипев гневом, царь мысленно погрозил кулаком богу ветра, не желавшему считаться с ним. Он вдруг решил не начинать войну, и решение это казалось весьма человеческим и соответствующим переменчивому характеру его натуры. Облачившись в ночную одежду, погрузившись в недра собственной опочивальни, Царь Царей зачастую приходил к решению, противоположному тому, что было принято в золотом парадном наряде, посреди всего блеска и пышности царского совета. И тем не менее Ксеркс был недоволен и советом, и матерью, и Мардонием. Опустившись на ложе, он уснул. (В те дни владыка персов ещё не страдал бессонницей).

Уснув же, Царь Царей увидел сон. Сны прорицают будущее, часто они вздорны, но, будучи пророчествами, они кажутся нам добрыми или злыми. Как правило, Зевс, которого персы почитают наравне с греками, пусть и несколько иным образом, посылает добрые сны богам, героям и простым смертным. Кто же послал Ксерксу тот сон — Ахриман или Зевс? История умалчивает об этом. А мы знаем лишь то, что царю персов привиделся высокий, светящийся и крылатый воитель, обратившийся к нему с такими словами:

— Что такое, Ксеркс? Неужели ты вдруг передумал воевать, приказав своим сатрапам призвать на службу столько воинов, сколько выставляет каждый из них за три года? Откуда такая нерешительность? Говорю тебе: ты должен идти в поход.

Ксеркс проснулся, охваченный гневом и страхом. Война? Нет, войны он не хотел. Обругав дурацкое сновидение, он повернулся спиной к окружающему и вновь уснул. На следующий день он снова собрал возле себя сатрапов. Многие из них уже отправились в собственные сатрапии, чтобы поторопиться со сбором войска, однако, перехваченные на своём пути быстрыми гонцами, узнав от них царскую волю, они повернули назад коней, повозки и свиты. Князья вступили в тронный зал — в тот самый момент, когда Ксеркс объяснял, что изменил свои намерения. В речи, полной самых общих фраз, он повествовал об осторожности, которой решил придерживаться в дальнейшем.

Он говорил красноречиво, речь об осмотрительности доставляла царю несомненное удовольствие. Только что вернувшиеся вельможи не сразу уловили значение его слов, они ничего не поняли… просто потому, что стояли чересчур далеко от престола. Приложив ладони к ушам, они пытались усвоить смысл чрезвычайно изящных словесных оборотов, которыми Ксеркс призывал к осторожности. А потом они услышали, что Ксеркс извиняется. Впечатления ради, царь даже подпустил в свой голос слезу. Извинялся владыка перед своим дядей Артабаном — за то, что вчера назвал его старой бабой. Утверждение это не носило обидного смысла, объявил Ксеркс, погружаясь в толкование разнообразных оттенков, которые могут иметь в персидском языке два слова — «старая женщина». Артабан был растроган. Не поднимаясь со своего места, он молитвенно простёр руки к царственному племяннику, прося владыку пощадить чувства подданных. Ксеркс закончил свою речь риторической фигурой, произведшей на присутствующих глубокое впечатление:

— Посему я не желаю воевать с греками. Возвращайтесь к себе и занимайтесь своими делами…

Глава 3

Мардоний не был доволен. Он был упрям и ощущал, что должен действовать. В Сузах, при дворе, ему было скучно, и он являлся страстным сторонником войны с Грецией. Кстати оказалось, что и Атосса мечтала о том же — о небольшом походе на Грецию, чтобы раздобыть там рабынь, аттических и дорийских. Посему Мардоний сослался на головную боль, чтобы не присутствовать в ту ночь на званом пиру. И поэтому поссорился со своей женой Артозострой. Он даже дошёл до того, что сказал ей, царской сестре, что имя её нельзя назвать благозвучным. Артозостра! Имя это он произнёс с самым презрительным ударением. Не оставшись в долгу, царевна тут же отметила, что его собственное имя впору не персу, а греку. Мардоний! Она прямо назвала своего мужа греком. Тот стал уверять, что имена других знатных персидских владык не менее похожи на греческие. Мардоний даже прослезился от ярости. Увидев слёзы на лице своего мужа, Артозостра заключила его в объятия. В свой черёд обняв супругу, Мардоний разрешил ей отправиться на пир без него. Ксеркс, восседавший вместе с своей женой Аместридой на пиршественном троне, весьма удивился, когда Артозостра явилась без мужа. У Мардония болит голова, объяснила она.

В ту ночь Ксеркс увидел свой прежний сон.

— Сын Дария, — объявил крылатый воитель, — внемли и узнай, что станет с тобой, если ты не последуешь моему совету и не выйдешь в поход на греков. Ты съёжишься и станешь маленьким… Вот таким. — И пригрезившийся царю воин полным насмешки жестом отмерил двумя пальцами, насколько крошечным сделается в этом случае Ксеркс.

Царь проснулся в страхе.

— Дядя! — вскричал он. — Дядюшка Артабан!

Из соседних палат в царскую опочивальню вбежали царица Аместрида и Атосса.

— Мне нужен мой дядя! — возопил Ксеркс.

Из других дворцовых покоев к царю уже спешили окружённые служанками и охранниками Артозостра и Мардоний.

— Мне нужен дядя Артабан! — настаивал на своём Ксеркс.

Он бросился в объятия вошедшего дяди, и Артабан повёл царя в его собственные покои.

— Дядя! — воскликнул Ксеркс. — Этот сон посетил меня уже второй раз. Он предрекает, что я уменьшусь до такого размера, — царь показал пальцами, до какого именно, — если не объявлю войну Греции.

Артабан встревожился самым серьёзным образом. Подобное умаление, увиденное во сне, предрекало падение Персидской державы. Что же делать?

— Дядя… — прошептал Ксеркс, содрогаясь всем телом и прижимаясь своей иссиня-чёрной бородой к груди Артабана. — Слушай! Лучше я буду говорить тихо, чтобы этот воитель не подслушал нас. Мы должны правильно истолковать мой сон. Я обязан знать, кто послал мне сие видение — Зевс, Ормузд или Ахриман. Посему завтра ночью ты должен укрыться моей царской мантией, надеть мои ночные одежды и лечь спать в мою постель. Если ты увидишь то же самое видение и воитель отдаст тебе такой же приказ, можно будет не сомневаться: сон послан богами. И тогда мне сразу станет понятно, как именно надлежит поступить.