Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторический детектив
Показать все книги автора:
 

«Маска Чёрного Тюльпана», Лорен Уиллиг

Посвящается Брук, образцовой младшей сестре;

любое сходство между ней и Генриеттой

больше, чем случайное совпадение

 

Глава первая

Лондон, Англия, 2003 год.

 

Я едва удержалась от вопроса: «Мы еще не доехали?»

Если когда-либо молчание считалось ценным качеством, то именно сейчас. От сидевшего рядом со мной мужчины исходили ощутимые волны раздражения, настолько густые, что казалось, будто с нами едет кто-то третий.

Притворившись, что рассматриваю свои ногти, я украдкой бросила взгляд на своего попутчика. Под таким углом мне были видны только кисти рук, напряженно сжимавшие руль. Загорелые и обветренные, они высовывались из рукавов коричневого вельветового пиджака и были покрыты тонкими светлыми волосками, высвеченными вечерним солнцем, а на левой руке белел на фоне более темной кожи шрам от старого пореза. Большие руки. Сноровистые. Сейчас он, наверное, представляет, как они сжимаются вокруг моей шеи.

И речь, конечно же, не о любовной ласке.

В воскресные планы мистера Колина Селвика я не входила, являясь ложкой дегтя в его бочке меда, дождем на параде. Тот факт, что парад выглядел весьма привлекательным, а я в данный момент очень даже одинокой, совершенно к делу не относился.

Если вы гадаете, что я делала в машине, едущей в неведомую даль, в компании относительно незнакомого человека, ничего так не жаждущего, как выкинуть меня в канаву, — что ж, должна признаться, я тоже гадала. Но я точно знала что делала. Все это можно было свести к одному слову — «архив».

Согласна, обычно при слове «архив» кровь не начинает быстрее бежать по жилам, но такое случается, когда вы уже пять лет в аспирантуре и пишете диссертацию, а ваш научный руководитель начинает поднимать зловещий шум насчет присуждения ученых степеней, заводит разговоры о предзащите и неприятностях, которые случаются с исчерпавшими себя аспирантами, не выдавшими к десятому году обучения рукописи. Насколько я поняла, под покровом ночи их потихоньку выкидывают с исторического факультета Гарварда на съедение безжалостной стае крокодилов, питающихся гуманитариями. Либо они переходят на юридический факультет. В любом случае смысл ясен: нужно выйти на какие-нибудь первоисточники, и побыстрее, пока крокодилы не начали волноваться.

Имелся крохотный дополнительный стимул. Стимул обладал темными волосами и карими глазами и занимал должность помощника преподавателя на факультете государственного управления. Звали его Грант.

Я только сейчас сообразила, что забыла упомянуть о самой его примечательной черте. Он лживый подонок. Говорю это совершенно беспристрастно. Всякий согласится, что, если человек лезет целоваться к аспирантке первого года — во время рождественской вечеринки на моем факультете, куда он пришел по моему приглашению, — это неоспоримо свидетельствует о том, что он лживый подонок.

Короче говоря, лучшего времени для исследовательской работы за границей нельзя было и придумать.

Пассаж о Гранте я не стала включать в свое заявление на грант. Есть в этом некая доля иронии, вам не кажется? Грант… грант… Тот факт, что я посчитала это мрачной шуткой, показывает, до какого плачевного состояния я дошла.

Но если современные мужчины меня подвели, то хотя бы прошлое могло похвастаться более славными примерами. А именно, Алый Первоцвет, Пурпурная Горечавка и Розовая Гвоздика, блестящее шпионское трио, бросавшее Наполеона в дрожь ярости, а женское население Европы — в дрожь совсем иного рода.

Разумеется, обосновывая заявку на грант в беседе со своим научным руководителем, я опустила любые упоминания об отвратительных бывших дружках и эстетических достоинствах брюк до колен, какие носили тогда на балах. Вместо этого я на полном серьезе рассуждала о воздействии английских агентов-аристократов на ход войны с Францией, об их влиянии на парламентскую политику и о более глубоком культурном значении шпионажа как деятельности, разделенной по половому признаку.

Но подлинная моя цель имела мало общего с парламентом или даже Первоцветом. Я охотилась на Розовую Гвоздику, единственного шпиона, так и не снявшего маску. Алый Первоцвет, увековеченный баронессой Орци, стал известен всему миру как сэр Перси Блейкни, баронет, обладатель широкого ассортимента лорнетов и самого безупречно повязанного галстука в Лондоне. Его менее известный последователь, Пурпурная Горечавка, довольно успешно продержался несколько лет, пока и его не погубила любовь и международной прессе не было объявлено, что под этим именем скрывался лорд Ричард Селвик, лихой лондонский повеса. Розовая же Гвоздика остался тайной как для французов, так и для ученых.

Но не для меня.

Хотела бы я похвастаться, что раскрыла какой-нибудь шифр, или сумела прочесть старинный текст, или по неразборчивой карте добралась до неизвестного тайника с бумагами. На самом деле виной всему стала чистая счастливая способность к случайным открытиям, принявшим облик престарелого потомка Пурпурной Горечавки. Миссис Селвик-Олдерли предоставила в мое распоряжение как свой дом, так и обширное собрание семейных бумаг. Она даже не попросила взамен моего первенца, что, как я поняла, довольно часто делают добрые феи.

Единственным недостатком сей замечательной договоренности стал племянник миссис Селвик-Олдерли, нынешний владелец Селвик-Холла и сам себя назначивший опекун фамильного наследия. Его имя? Мистер Колин Селвик.

Да, именно этот Колин Селвик.

Сказать, что Колин не был рад видеть, как я роюсь в бумагах его тетки, все равно что заявить — Генрих VIII был не очень счастлив в браке. Если бы отсечение головы по-прежнему считалось законным способом решения семейных проблем, моя голова первой легла бы на его плаху.

Под действием либо моих чар, либо сурового выговора со стороны тети (я подозреваю последнее) Колин начал вести себя почти по-человечески. Впечатляющий, должна признаться, процесс. Когда он не отпускал оскорбительные замечания в мой адрес, то на губах его появлялась улыбка, от которой в уголках глаз собираются морщинки и которая заставляет целый кинотеатр женщин исторгнуть единодушный вздох. Если вам нравятся крупные блондины спортивного типа. Лично мне больше нравятся высокие темноволосые интеллектуалы.

Но дело не в этом. С трудом достигнутое нами согласие быстро сошло на нет, когда миссис Селвик-Олдерли предложила Колину предоставить мне в выходные доступ к семейному архиву Селвик-Холла. «Предложила», пожалуй, мягко сказано. «Обязала» — будет более точным словом. Боги дорожного движения ничем нам не помогли. Попытки завести светскую беседу я оставила где-то в районе шоссе А-23 — там случилась грандиозная пробка с участием заглохшего автомобиля, перевернувшегося грузовика и прицепа, который добрался до места происшествия и немедленно сломался из сочувствия.

Я снова украдкой бросила взгляд на Колина.

— Может, хватит смотреть на меня, как будто вы Красная Шапочка, а я — Волк?

Наверное, взгляд получился не совсем украдкой.

— А что, бабушка, велик ли твой архив?

На юмор это, конечно, не тянуло, но если учесть, что я впервые за последние два часа опробовала свои голосовые связки, результат меня сильно порадовал.

— А вы никогда не думали ни о чем другом? — спросил Колин. В устах любого другого мужчины такой вопрос прозвучал бы как приглашение пококетничать. В устах Колина он просто демонстрировал раздражение.

— Только не тогда, когда надо мной висит последний срок сдачи диссертации.

— Мы, — зловеще объявил он, — так еще и не обсудили, что же именно войдет в вашу диссертацию.

Я загадочно замычала в ответ. Он уже ясно высказался по данному поводу, и я не видела смысла давать ему возможность повторить тираду. Чем меньше обсуждений, тем легче уйти от ответа. Настало время сменить тему.

— Жевательного мармелада?

Колин издал звук, который мог бы превратиться в смех, если б ему дали такую возможность. Глаза его встретились с моими в зеркале заднего обзора, их выражение можно было бы истолковать как «мне нравится ваша выдержка» или «о Боже, кто пустил эту ненормальную в мою машину и где я смогу ее выкинуть?».

В действительности он только выразил свою благодарность, ладонью вверх протянув ко мне свою большую руку.

В духе сердечного согласия я оставила себе оранжевую мармеладку и вытряхнула на ладонь Колину красную. Отправив презренную апельсиновую в рот, я стала задумчиво ее сосать, пытаясь придумать начало разговора, которое не затронуло бы запретные темы.

Колин сделал это вместо меня.

— Если посмотрите налево, — сказал он, — увидите дом.

Прежде чем автомобиль свернул и дом предстал перед нами во всей красе, над деревьями соблазнительно мелькнули, словно забытые декорации к фильму о Франкенштейне, зубчатые стены. Сложенный из камня кремового цвета, дом представлял собой, как сказали бы газеты, «величественное сооружение»: квадратное центральное здание с обычными классическими украшениями, с обеих сторон к центральной части пристроены крылья поменьше. Самая обычная резиденция джентльмена восемнадцатого века, и именно такая, в какой мог бы жить Пурпурная Горечавка. Зубчатые стены отсутствовали.

Автомобиль со скрежетом остановился на посыпанном гравием подъездном круге перед центральным входом. Не дожидаясь, соберется ли Колин помочь мне выйти из машины, я схватила огромную, типа хозяйственной, сумку, набитую двухдневным запасом одежды, и, прежде чем Колин успел открыть мне дверцу, выбралась наружу, дав себе наказ держаться как можно любезнее.

Мои каблуки хрустели по гравию, пока я вслед за Колином шла к дому; мелкие камешки царапали кожу туфель. Так и казалось, что в холле будет ждать, выстроившись, вся прислуга, но когда Колин посторонился, чтобы впустить меня, я увидела — передний холл абсолютно пуст. Дверь захлопнулась, зловеще клацнув.

— Можете отвести меня в библиотеку, а затем напрочь обо мне забыть, — услужливо подсказала я. — Меня даже слышно не будет.

— Вы и спать в библиотеке собираетесь? — чуть насмешливо поинтересовался он, разглядывая висевшую у меня на руке сумку.

— Э… Вообще-то я об этом не думала. Я могу спать где угодно.

— В самом деле?

Я почувствовала, как залилась краской не хуже сигнала пожарной тревоги в средней школе, и быстренько попыталась исправить ситуацию.

— В смысле со мной легко.

Уф. Все хужее и хужее, как сказала бы Алиса. Временами меня просто нельзя выпускать из дома без намордника.

— Легко в качестве гостьи, я хотела сказать, — сдавленно уточнила я, с трудом вешая сумку на плечо.

— Думаю, Селвик-Холл способен распространить свое гостеприимство до того, чтобы обеспечить вас кроватью, — сухо заметил Колин и стал подниматься по лестнице, примыкавшей к одной из стен холла.

— Приятно слышать. Очень великодушно с вашей стороны.

— Слишком уж хлопотно прибираться в подземных темницах, — объяснил Колин, распахивая дверь недалеко от лестничной площадки, за которой открылась средних размеров комната с темной кроватью под балдахином. Стены были темно-зеленые, с узором из золотистых фигурок животных, походивших не то на драконов, не то на грифонов, присевших на задние лапы и тычущих стилизованными крыльями в нос следующей твари. Колин пропустил меня вперед.

Скинув сумку на кровать, я обернулась к Колину, все еще подпиравшему косяк, убрала упавшие на глаза волосы.

— Спасибо. Очень мило с вашей стороны, что пустили меня сюда.

Колин не произнес никаких обычных банальностей насчет того, что, мол, никаких проблем или что он рад меня здесь видеть. Вместо этого он кивнул в сторону коридора и сказал:

— Туалет — вторая дверь слева от вас по коридору, горячая вода имеет обыкновение отключаться через десять минут, а рычажок унитаза нужно дернуть три раза, чтобы он встал на место.

— Ясно, — отозвалась я. Поставим ему в заслугу хотя бы честность. — Поняла. Туалет налево, дернуть два раза.

— Три раза, — поправил Колин.

— Три, — твердо повторила я, как будто действительно собиралась запомнить. И потащилась по коридору следом за Колином.

— Элоиза?

В нескольких ярдах от меня, в конце коридора, Колин уже стоял у открытой двери.

— Простите! — Я почти бегом бросилась догонять и ввалилась в комнату запыхавшись. Скрестив руки на груди, я с чуть излишним воодушевлением проговорила: — Значит, библиотека здесь.

Сомнений на этот счет, разумеется, быть не могло — я никогда не видела помещения, настолько отвечающего заранее составленному представлению. Стены были обиты богатыми панелями темного дерева, хотя полировка местами облезла — там, где книги слишком часто скользили по дереву. Причудливая железная лестница вела, изгибаясь, на балкон, ступеньки ее сужались до узких клинышков, грозя неосторожному человеку сломанной шеей. Я закинула голову, ошеломленная количеством книг; они поднимались ряд за рядом, даже самому завзятому библиофилу не одолеть их за целую жизнь, посвященную одному только чтению. Диссонирующую нотку вносила кипа растрепанных книжек в бумажных обложках в углу — Джеймс Бонд, прищурившись, краем глаза заметила я, в кричащих обложках семидесятых годов. Я приметила стопку покрытых плесенью журналов «Кантри лайф» бок о бок с полным комплектом «Истории Англии» Тревельяна в оригинальных викторианских переплетах. В воздухе стоял густой запах гниющей бумаги и старых кожаных переплетов.

Внизу, где стояли мы с Колином, между полок расположились четыре высоких окна: два — в восточной стене, два — в северной; на всех толстые красные шторы с синей отделкой в тон синему, в красную крапинку, ковру. На западной стене книжные полки уступали почетное место массивному камину, достаточно просторному, чтобы зажарить в нем быка. А резным, похожим на шлем колпаком его дымохода не побрезговал бы сам Айвенго.

Одним словом, библиотека была готической фантазией.

У меня вытянулось лицо.

— Она не подлинная.

— Нет, святая наивность, — сказал Колин. — Весь дом был распотрошен незадолго до начала века. Прошлого века, — добавил он многозначительно.

— Распотрошен? — проблеяла я.

О, конечно, я знаю, это глупо, но я лелеяла романтические мечты о прогулках по тем местам, где гулял Пурпурная Горечавка, мечтала посидеть за столом, где он писал свои срочные послания, от которых зависела судьба королевства, осмотреть кухню, где готовили ему еду… Я мысленно скорчила себе рожу. Если так пойдет, еще один шаг — и я начну рыться в мусоре Пурпурной Горечавки и прижимать к трепещущей груди выброшенные бутылки из-под портвейна.

— Распотрошен, — твердо повторил Колин.

— А план этажа? — жалобно спросила я.

— Полностью изменен.

— Черт.

Морщинки смеха по сторонам рта углубились.

— В смысле какая жалость для потомства, — извернулась я.

Колин поднял бровь.

— Дом считается одним из выдающихся образцов архитектурного и прикладного искусства данного направления. Значительная часть обоев и штор созданы Уильямом Моррисом[?], а в старой детской камин выложен плиткой от Берн-Джонса[?].

— Прерафаэлитов явно переоценивают, — с горечью заметила я.

Заложив руки за спину, Колин подошел к окну.

— Парк не меняли. Вы всегда можете пройтись по нему, если Викторианская эпоха начнет давить.

— В этом не будет необходимости, — ответствовала я со всем достоинством, на какое была способна. — Все, что мне нужно, — это ваш архив.

— Совершенно верно, — отрывисто бросил Колин, отворачиваясь от окна. — В таком случае давайте к нему и обратимся.

— У вас есть специальная комната для хранения документов? — спросила я, едва поспевая за ним.

— Ничего особенного.

Колин направился к одному из книжных шкафов, заставив меня на секунду встревожиться. Книги на полке, несомненно, выглядели старыми — по крайней мере если пыль на корешках о чем-нибудь говорит, — но все это были книги. Печатные издания. Когда миссис Селвик-Олдерли сказала, что в Селвик-Холле имеются записи, она не уточнила, какого рода записи. Вполне возможно, она подразумевала одну из этих жутких викторианских публикаций, изданную на средства автора, составленную из «пропавших» архивов и названную «Некоторые документы, принадлежавшие семье Селвик, но по трагической случайности оброненные в прошлом году в уборную». В них никогда не указывались источники, а публиковались обычно только те сведения, которые автор находил интересными, выкидывая все, что могло бросить тень на славное прошлое предков.

Но Колин прошел мимо рядов переплетенных в кожу книг и легко — и неожиданно — присел на корточки перед украшенной искусной резьбой панелью красного дерева высотой до колена и шедшей по всему периметру библиотеки.

Ахнув, я чуть не споткнулась о Колина, остановившись так резко, что стукнулась коленом о его лопатку. Ухватившись, чтобы не упасть, за край книжной полки, я в изумлении наблюдала, как Колин перегнулся через деревянную панель, головой заслоняя свои манипуляции. Мне были видны только выгоревшие на солнце волосы, с наступлением осени потемневшие у корней, и согнутая спина, широкая и мускулистая под рубашкой. В спертом воздухе запертых комнат, старых книг и гниющей кожи повеяло ароматом шампуня от недавно вымытых волос.

Я не видела, что делал Колин, но, должно быть, он повернул какую-то задвижку, потому что панель открылась; стык был ловко замаскирован покрывавшим дерево узором. Теперь, когда я знала, что искать, ничего таинственного во всем этом не было. Обведя взглядом комнату, я увидела, что панель не примыкала вплотную к книжным шкафам, оставляя между ними пространство фута в два глубиной.

— Это все стенные шкафы, — коротко пояснил Колин, стремительно выпрямляясь рядом со мной.

— Ну конечно, — откликнулась я, будто все это время знала и у меня ни на минуту не возникло тревожных мыслей о вынужденном чтении поздневикторианских копий.

В одном я была уверена: мне нет нужды волноваться, что придется развлекаться чтением старых номеров «Панча». Тут находились стопки тяжелых фолиантов, переплетенных в бумажные обложки с узором под мрамор, куча плоских картонных конвертов, застегнутых на петли из тонкой бечевки, и масса светло-серых коробок из бескислотной бумаги, предназначенных для хранения разрозненных документов.

— Как вы могли все эти годы никому этого не показывать?! — воскликнула я, падая на колени перед стенным шкафом.

— Легко, — сухо ответил Колин.

Я отмахнулась от него, не прерывая созерцания, подалась вперед, чтобы лучше видеть, наклоняла голову то в одну, то в другую сторону, пытаясь прочесть отпечатанные ярлычки, которые кто-то приклеил к корешкам давным-давно, если судить по пожелтевшей бумаге и форме букв. Документы, похоже, были примерно разобраны по персонам и датам. На древних наклейках красовались надписи: «Лорд Ричард Селвик (1776–1841)», «Переписка, разная, 1801–1802 годы» или «Селвик-Холл, домашние счета, 1800–1806 годы». Оставив без внимания домашние счета, я продолжала разглядывать. Наугад ухватила том, осторожно вытащила его с того места, где он лежал рядом книжкой карманного размера в переплете из потертой красной кожи.

— Ну, я вас оставлю, — сказал Колин.

Я только промычала в ответ.