Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: О любви
Показать все книги автора:
 

«Секреты», Лесли Пирс

Посвящается моему отцу, Джеффри Артуру Сардженту, который умер в 1980 году, — слишком рано, чтобы увидеть, что я стала публикующимся писателем.

Я выбрала Рай местом действия романа, потому что это был его родной город и он любил его.

Также посвящается моему дяде, Берту Сардженту, который оставался жить в Рае до самой своей смерти в 2002 году. Некоторые из моих лучших детских воспоминаний — это каникулы, которые я проводила там с ним, с моей тетей Дороти и двоюродными братьями и сестрами.

Во время исследований я прочла слишком много книг, чтобы привести их все, но самыми примечательными из них были: «Летчики-истребители» Фрэнка Бишопа; «Блиц в Лондоне: рассказ пожарного» Сирила Демарн, кавалера ордена Британской Империи IV степени; и «Лондон во время войны» Филипа Циглера. И особенная благодарность Джеффри Веллуму, кавалеру ордена «За безупречную службу», за его вдохновляющую книгу «Первый свет», в которой он рассказывает о том времени, когда он, будучи военным летчиком, участвовал в Битве за Англию. Большое спасибо Уильяму Третьему за то, что раскопал информацию о Гастингсе и Винчелси. Ты всегда был дорогим другом, а теперь я считаю тебя также исследователем.

Часть первая

Глава первая

Январь 1931

У Адель кололо в боку от бега, когда она добралась до Юстон-роуд. Она опаздывала, а ей нужно было забрать Памелу, свою восьмилетнюю сестру, с урока игры на фортепиано из дома по ту сторону оживленной главной улицы. Не говоря уж о темноте и о привычном для этого времени — было шесть часов вечера — напряженном дорожном движении, переходить дорогу было еще более опасно из-за кусков почерневшего льда в выбоинах, оставшихся после прошедшего несколько дней назад снегопада.

Адель Талбот было двенадцать лет. Маленькая, худая, с бледным лицом, в поношенном твидовом пальто, которое было велико ей на несколько размеров, в шерстяных носках, съехавших до лодыжек, и вязаной островерхой шапке, надвинутой на растрепанные темные волосы, она была похожа на беспризорного ребенка. В ее огромных каре-зеленых глазах застыло взрослое выражение беспокойства. Она перепрыгивала с ноги на ногу, с нетерпением ожидая, когда можно будет перебежать дорогу. Отец должен был забрать Памелу по дороге с работы домой, но он забыл, и Адель боялась, что ее маленькая сестричка устанет ждать и отправится домой одна.

Застыв на секунду на тротуаре, тяжело дыша от бега, она вдруг заметила Памелу на той стороне за машинами. Она не могла ошибиться — уличные фонари бросали свет на длинные светлые волосы и ярко-красное пальто ее сестры. К ужасу Адель, она не просто стояла и ждала, а переминалась с ноги на ногу на тротуаре, будто намеревалась сама перейти улицу.

— Стой там! — закричала Адель, отчаянно размахивая руками. — Подожди меня!

Один за другим по дороге прошло несколько автобусов, заслонивших от нее сестру, и вдруг раздался зловещий скрежет тормозов.

В смятении Адель ринулась между автобусом и грузовиком. Добежав до середины дороги, она увидела, что случилось худшее: смятое тело ее младшей сестры лежало на земле между машиной и такси.

Адель закричала. Все движение резко остановилось, и от красивых машин пошел пар, больше похожий на дым. Пешеходы застыли: все смотрели на маленький холмик на дороге.

— Памела! — Адель, охваченная ужасом, подбежала к сестре, отказываясь верить в случившееся.

Водитель такси, крупный мужчина с большим животом, вышел из машины и смотрел вниз, на землю, где между передними колесами лежал ребенок.

— Она неожиданно выскочила! — оправдывался он, озираясь вокруг, будто искал помощи. — Я ничего не мог поделать.

Вокруг уже собирались люди, и Адель с трудом пробралась через толпу.

— Не трогай ее, малышка, — сказал кто-то предупредительно, когда она опустилась на корточки рядом с погибшей.

— Это моя младшая сестра, — всхлипнула Адель, и по ее обветренным щекам побежали слезы. — Она должна была ждать, чтобы ее забрали. С ней все будет в порядке?

Но когда Адель задала этот вопрос, она уже знала, что сестра мертва. Голубые глаза Памелы были широко открыты, на лице застыл испуг, но не было ни движения, ни звука, ни гримасы боли.

Адель услышала, как кто-то сказал, что вызвали «скорую помощь», и какой-то мужчина подошел ближе, пощупал у Памелы пульс и снял с нее пальто, чтобы укрыть им. Но при этом он покачал головой. Этот жест и испуганные лица собравшихся вокруг подтвердили ее страхи.

Девочке хотелось закричать, наброситься с кулаками на водителя такси, который был виноват. И при этом она не могла поверить, что жизнь Памелы оборвалась. Ее все любили, она была такой сообразительной, забавной и слишком маленькой, чтобы умереть.

Наклонившись над сестрой, Адель убрала волосы с лица Памелы и зарыдала от шока и горя.

Какая-то женщина в меховой шапке обняла ее за талию и отвела в сторону.

— Где ты живешь, дорогая? — спросила она, обняв ее и крепко прижав к себе, пытаясь успокоить. — Твои мама и папа дома?

Адель не помнила, что ответила, в тот момент все, что она ощутила, — это трение пальто женщины о ее щеку, и девочке показалось, что ее сейчас стошнит.

Но она, вероятно, ответила на вопросы, прежде чем вырваться из рук женщины, и ее действительно стошнило на тротуар, потому что позже, когда приехала полиция и «скорая помощь», она услышала, как та же самая женщина сообщила им, что сестру сбитой девочки зовут Адель Талбот и она живет в доме номер 47 по Чарлтон-стрит.

Пока не приехала полиция и «скорая помощь», Адель не видела лиц столпившихся людей, не слышала, что они ей говорили, и не обращала внимания на колючий холодный ветер. Она чувствовала только собственную боль, видела только золотистый отблеск от уличных фонарей на волосах Памелы, развевавшихся от ветра по черной, мокрой дороге, и слышала только нетерпеливые гудки машин.

Юстон принадлежал ей и Памеле. Возможно, для других он был грязным и опасным местом Лондона, по которому люди были вынуждены проходить или проезжать, чтобы попасть в более спокойные и более привлекательные районы города, но Адель всегда чувствовала себя здесь в безопасности, как в городском парке, Чарлтон-стрит находилась как раз между Юстоном и Сен-Панкрасом, и вокзалы в представлении Адель были ее личными театрами, а пассажиры — участниками представления. Она всегда водила сюда Памелу, особенно когда было холодно или мокро, и, чтобы развлечь сестру, выдумывала истории о людях, которых они здесь видели. Женщину в шубе, семенившую за носильщиком, несшим ее огромные чемоданы, она превращала в графиню. Молодая пара, страстно целовавшаяся, в ее рассказах была несчастными влюбленными, сбежавшими из дома. Иногда они видели детей, путешествовавших без родителей, на их пальто были нацеплены ярлыки, и Адель обычно выдумывала фантастические истории с приключениями, в которых фигурировали злые мачехи, замки в Шотландии и сундуки, полные денег.

Дома атмосфера всегда была гнетущей. Мать часами сидела и мрачно молчала, почти не обращая внимания на присутствие детей и мужа. Она всегда была такой, поэтому Адель уже смирилась с этим; она научилась распознавать признаки опасности, которые предшествовали взрывам дикой ярости, и как можно быстрее уходила, забирая с собой Памелу. Ярость матери могла быть ужасной, она обычно швырялась всем, что попадало под руку, выкрикивала ругательства и часто поколачивала Адель.

Адель пыталась убедить себя, что мать всегда обрушивала свой гнев именно на нее, а не на Памелу, потому что она была старшей. Но в глубине души она знала, что это было потому, что мать по какой-то причине ненавидела ее.

Памела тоже ощущала это и всегда пыталась сгладить ситуацию. Если она получала от матери какие-то деньги, то обязательно делилась с Адель. Когда ей подарили новое красивое пальто на Рождество, она была смущена, потому что Адель не подарили пальто. Там, где могла, она делала все, чтобы поправить положение. Благодаря солнечной улыбке Памелы, ее щедрости и чувству юмора жизнь Адель была более терпимой.

И теперь, стоя и беспомощно плача, Адель хотела, чтобы кто-нибудь из взрослых обнял ее и успокоил, сказав, что Памела просто потеряла сознание, а не умерла, и при этом осознавала, что если с ее сестрой действительно все было кончено, то она и сама могла умереть.

 

Крепкий молодой полицейский взял Адель за руку, когда Памелу поднимали в машину «скорой помощи». Ребенка положили на носилки и полностью накрыли одеялом — негласное подтверждение того, что она действительно мертва.

— Мне очень жаль, — мягко сказал полицейский и наклонился к ней так, что его лицо очутилось вровень с ее лицом. — Я капитан Митчелл, — продолжал он. — Мы с сержантом сейчас отвезем тебя домой, нам нужно сообщить твоим маме и папе о несчастном случае, и ты должна нам точно рассказать, что произошло.

И только теперь Адель испугалась за себя. С той минуты, когда она услышала скрежет тормозов машин, ее мысли были полностью сконцентрированы на Памеле. Все ее мысли и эмоции были направлены на одно: маленькое тело сестры на земле и то, чем они были друг для друга. Но при упоминании о родителях Адель вдруг пришла в ужас.

— Я н-н-н-е могу идти домой! — выпалила она, в страхе схватившись за руку полицейского. — Они скажут, что это я виновата.

— Разумеется, они такого не скажут, — недоверчиво сказал капитан Митчелл. — Такой несчастный случай мог произойти с каждым, ты ведь сама еще ребенок.

— Если бы я чуть быстрее бежала, — всхлипывала она. Его большое, доброе лицо, на котором было написано сочувствие, было лишь напоминанием того, как мало беспокоились о ней родители. — Я бежала не останавливаясь, но она была уже у дороги, когда я добралась сюда.

— Мама с папой поймут, — сказал он и потрепал ее по плечу.

Тут «скорая помощь» отъехала, и толпа начала расходиться. Только водитель такси остался разговаривать с двумя полицейскими. Все снова вернулось в прежнее русло, и машины ехали по тому месту, где лишь несколько минут назад лежала Памела, зеваки расходились по пабам, садились в автобус, покупали вечерние газеты. Для них это был всего лишь несчастный случай, пусть печальный, но они забудут о нем еще до того, как доберутся до дома.

Даже когда Адель была совсем маленькой, она понимала, что Юстон — район огромных контрастов. Вокзалы, эти огромные и величественные здания, высились над соседними домами как соборы, и в них работали сотни людей. Люди, достаточно богатые, чтобы путешествовать, использовали труд бедных, делавших их поездки комфортабельными и приятными.

Железнодорожные рабочие жили на жалких, грязных улицах вокруг вокзала. Носильщик знал время прибытия каждого поезда, каждую остановку и станцию от Лондона до Эдинборо и каждый день напрягал спину и руки, нося тяжелый багаж. Но при этом он никогда не был ни в одном из этих мест, названия которых так легко слетали с его языка. Если ему удавалось повезти жену и детей на день к морю, он считал себя счастливым человеком. И точно так же у горничной, менявшей постели в дорогих гостиницах, где останавливались путешественники, зачастую не было собственных простыней на постели, не говоря уж о туалете в доме или о настоящей ванной.

Адель часто наблюдала здесь, как богатые сталкиваются с бедными. Элегантная леди в лисьей шубе, покупавшая цветы у оборванного одноногого старого солдата. Джентльмен в блестящей машине, нетерпеливо сигналивший карлику, продававшему газеты, чтобы тот принес ему одну. Адель знала, что карлик живет в туннеле под вокзалом. Она видела, как старый солдат машет шляпой и улыбается своим покупателям, несмотря на то что он до костей промерз от холода и ковылял на костылях. Когда бизнесмены покидали свои бюро и возвращались домой в зеленый пригород, на улицу выходили бедные и убирали за ними.

И все же Адель всегда клялась Памеле, что их ждет что-то лучшее. Она придумывала истории о том, как они обе будут жить в шикарном районе Лондона и однажды смогут посетить все эти места, названия которых видели на вокзальном табло. Но сейчас, когда она должна была вернуться домой одна, без сестры, с этими мечтами и стремлениями было покончено навсегда.

 

Водитель такси сел в свой кэб и на мгновение посмотрел на Адель, будто хотел ей что-то сказать. Но, возможно, он сам был слишком потрясен, чтобы говорить, и отъехал, как только двое полицейских вернулись к ней.

— Пора идти, — сказал капитан Митчелл. Потом он крепко взял ее за руку и повел к полицейской машине.

Адель никогда раньше не садилась в машину, но это было лишь еще одним мучительным напоминанием о Памеле. Ее любимой игрой было составлять два стула друг за другом и представлять, что это машина, в которой она всегда была за рулем, а Адель была пассажиром и решала, куда ехать.

У Талботов были три маленькие комнаты на верхнем этаже дома с террасой на Чарлтон-стрит. Под ними жили Мэннинги с четырьмя детьми, а на первом этаже — Паттерсоны с тремя детьми.

Как и в большинстве домов в этом районе, входная дверь открывалась сразу на мостовую, но в отличие от остальных в доме проживали только три семьи, и у них была такая роскошь, как общая ванная комната и туалет в доме.

Входная дверь была заперта, и Адель просунула руку в ящик для писем и достала ключ. Прежде чем воспользоваться ключом, она обернулась на полицейских. Тот, который был моложе, представившийся капитаном Митчеллом и сказавший, что отвезет ее домой, дул на пальцы, чтобы согреть их. Старший, которого Митчелл назвал сержантом, стоял чуть вдали от дома и смотрел наверх. Им явно было не по себе, и от этого Адель была еще больше напугана.

Когда они поднимались по ступенькам на верхний этаж, Адель посмотрела на здание глазами полицейских, и ей стало стыдно. Оно было таким грязным и вонючим, лестницы были из необработанного дерева, а штукатурка на стенах — такой старой, что вся краска уже выцвела. Как всегда, стоял сильный шум, ребенок Мэннингов орал во все горло, а остальные дети пытались его перекричать.

Дверь в квартиру на верхнем этаже распахнулась еще до того, как они дошли до нее, вероятно, потому что ее родители услышали шум мужских шагов на лестнице. Мать Адель, Роуз, посмотрела на них сверху, и, когда она увидела мужчин в форме рядом с Адель, ее лицо перекосилось.

— Где Пэмми? — выкрикнула она. — Не говори мне, что с ней что-то случилось.

Адель всегда считала мать красивой, даже когда та была несчастной и злобной. И все-таки в этот момент, когда свет лампы в гостиной освещал ее со спины, она увидела ее такой, какой та была на самом деле — не золотоволосой красавицей с осиной талией, а уставшей, измученной тридцатилетней женщиной с обвисшей кожей, грязным цветом лица и растрепанными волосами. Передник поверх ее юбки и свитер были в пятнах и порваны, а через дырки в тапочках в коричневую клетку выглядывали пальцы.

— Мы можем зайти, миссис Талбот? — спросил ее сержант. — Видите ли, произошел несчастный случай.

Роуз издала ужасный вопль, захвативший Адель врасплох. У нее просто раскрылся рот, и оттуда раздался крик, словно шум убегающего поезда.

Тотчас в дверном проеме появился отец и спросил, что случилось. Адель и полицейские все это время стояли на лестнице, а на нижних этажах люди открывали двери, чтобы посмотреть, что происходит.

— Она умерла, правда? — закричала мать, и ее глаза сузились до маленьких щелочек. — Кто это сделал? Как это случилось?

Полицейские чуть ли не силой вошли в квартиру, и капитан Митчелл подталкивал перед собой Адель. Комната служила одновременно кухней и гостиной. В ней стоял запах жареного и белья, сушившегося вокруг огня, а стол был накрыт к чаю. Сержант усадил Роуз в кресло и мягко начал объяснять ей, что произошло.

— Но где была Адель? Она должна была забрать ее, — прервала Роуз, меча молнии на старшую дочь. — Почему она позволила Пэмми перебежать дорогу?

Адель знала, что ее будут обвинять, — она всегда была крайней, что бы ни случалось. И все же где-то в глубине души она надеялась, что сейчас, когда произошло нечто ужасное, мать будет вести себя не по стандартной схеме.

— Я бежала всю дорогу, но она уже пыталась перейти Юстон-роуд, когда я добралась до места, — сказала Адель отчаянно, и по ее щекам побежали слезы. — Я крикнула Памеле, чтобы она остановилась, но думаю, она меня не увидела и не услышала.

— И ее сбила машина? — спросила Роуз, обращаясь к сержанту и умоляя взглядом, чтобы он сказал ей, что это не так. — И ее убили? Моя красавица Пэмми мертва?

Сержант кивнул, глядя на Джима Талбота и ища у него помощи. Но тот тяжело опустился в кресло, закрыв лицо руками.

— Мистер Талбот, — сержант тронул его за плечо, — мы очень сожалеем. «Скорая помощь» приехала через несколько минут, но было уже слишком поздно.

Адель смотрела, как отец отнял руки от лица. Он смотрел на нее, и на какое-то мгновение ей показалось, что он подзовет ее к себе и утешит. Но вместо этого его лицо исказилось в злую гримасу.

— Слишком поздно, — прорычал он и ткнул в нее пальцем. — Ты опоздала забрать Пэмми, и она мертва, потому что ты слишком медленно перебирала ногами, черт тебя побери!

— Перестаньте! — сказал сержант с упреком. — Адель не виновата, она не могла знать, что Памела попытается перейти дорогу одна. Это был несчастный случай. Не вините ее, Адель сама еще ребенок, и она в шоке.

Адель осталась стоять у двери, слишком пораженная и ошеломленная, чтобы пройти в комнату и сесть. Она чувствовала, что ей здесь нет места, словно соседка, которая пришла занять немного сахару и не хотела уходить.

Это ощущение усиливалось по мере того, как полицейские старались утешить ее родителей, называя их Роуз и Джим, будто они были давно знакомы. Капитан Митчелл заварил чаю и разлил его по чашкам; сержант взял фотографию Памелы с каминной полки и заметил, что она была красивой девочкой. Отец прижал мать к себе, и оба полицейских сочувственно поддакивали, когда им рассказывали, какой умной девочкой была Памела.

Но никто не повернулся к Адель даже после того, как сержант дал ей чашку чая. Она как будто стала для всех невидимой.

Она, вероятно, стояла там пять или десять минут, но это казалось вечностью. Адель словно смотрела спектакль и была спрятана от актеров за рампой. Она могла видеть, слышать и чувствовать их шок и горе, но они совершенно не обращали внимания на ее боль.

Ей так сильно хотелось, чтобы кто-нибудь обнял ее, сказал, что это не ее вина и что Памеле десятки раз говорили, что она не должна сама переходить Юстон-роуд.

Через какое-то время Адель села на маленький табурет у двери и положила голову на колени. Все взрослые находились к ней спиной, и хотя она понимала, что это было просто потому, что так стояли стулья, у нее было ощущение, что они сделали это нарочно. Адель всем сердцем соглашалась со всем, что говорили о ее сестре: как ее все любили, что она была лучшей в классе, какой она была жизнерадостной маленькой девочкой с особенным характером, — все же ей казалось, что родители указывали на то, что старшая сестра была полной противоположностью и было несправедливо, что в живых осталась она.

А разговоры и слезы не прекращались. Роуз впадала в истерику, потом успокаивалась и приводила очередной пример того, какой особенной была Памела, потом вмешивался Джим и высказывал свое мнение. Среди голосов ее родителей был слышен спокойный, размеренный тон полицейских. Хотя Адель была ребенком, она понимала, что они умело справлялись с чужим горем, проявляя достаточный интерес, заботу и сочувствие, при этом постепенно стараясь подвести отца и мать к факту, что их дочь мертва.

Адель была тронута их состраданием, но все же ей хотелось осмелиться рассказать, что любимым обращением Джима Талбота к обеим дочерям было: «Может, ты заткнешься?» Что именно он должен был забрать Памелу, но забыл об этом. Ей также было интересно, проявляли бы оба полицейских ту же симпатию к Роуз, если бы знали, что она была в основном в слишком мрачном настроении, чтобы подниматься с постели по утрам. Именно Адель всегда кормила Памелу завтраком и отводила в школу.