Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детективы: прочее
Показать все книги автора:
 

«Тогда ты молчал», Криста фон Бернут

Мы — как Солнце, питающее жизнь на Земле и порождающее все чудесное, странное и плохое.

Лишь осень покажет, что было зачато весной, и лишь вечером станет ясно, что началось утром.

К. Г. Юнг

Пролог

1980 год

Это был мальчик с густыми вьющимися белыми волосами и карими глазами, всем окружающим поначалу он казался очень милым, несмотря на легкую хромоту.

Всем, кроме его матери, которая еще до катастрофы предчувствовала что-то, хотя и не хотела задумываться над этим. Для того чтобы угодить ей, ему приходилось притворяться, поскольку он хотел иметь хотя бы одного союзника.

Конечно, его мать была далеко не союзником. Она не выдавала его всему миру только потому, что сама боялась опозориться. Именно поэтому она собиралась молчать и дальше, до тех пор пока он будет соблюдать их неписаный договор, состоящий из одной-единственной фразы: «Не дай Бог, если кто-то что-то заметит».

Его мать и отец были врачами и часто работали по выходным. Сестра, намного старше его, не собиралась тратить свое редко выпадающее свободное время, присматривая за ним. И, таким образом, он в эти волшебные дни оставался совсем один в своем собственном мире, который сам же и создавал, — из кусочков, как мозаику. Когда-нибудь этот мир станет таким же совершенным, как трехмерная картина, когда-нибудь он заполыхает мрачными манящими красками. Когда-нибудь он сможет путешествовать по этому миру, словно по реальному, только в миллион раз быстрее. Он знал (правда, неизвестно откуда), что предназначен для того, чтобы создать нечто небывалое. Иногда он сам пугался своего предназначения, величие которого еще не угадывалось во мраке будущего, но затем, когда он в точности совершал то, что запланировал, его снова охватывало чувство удовлетворения.

Он лишь приступил к выполнению своей миссии — ему исполнилось только восемь лет. Начал он со вскрытия пауков и мух, он тщательно отрывал им крылья и ноги, чтобы потом пристально изучать их беззащитные тела. Чувства, которые он при этом испытывал, были всепоглощающими и неописуемыми, но мальчик не находил в этом полного удовлетворения. Паук-ткач, например, без своих длинных худых ног состоял лишь из головы и совершенно неинтересного тела. А поскольку и то, и другое было очень маленьким, он не мог невооруженным глазом уловить его конвульсии — определить, когда и как паук окончательно умирал. И тогда мальчику захотелось, чтобы у него была лупа и можно было бы в подробностях наблюдать за процессом умирания. Своим родителям он объяснил, что учительница потребовала принести лупу для школьных занятий. Они ему не поверили, к тому же выяснилось, что увеличительных стекол сейчас нет в продаже во всей стране. Но мальчик продолжал настаивать, и в конце концов он получил от бабушки то, что желал, пусть даже и с условием — обязательно написать ей благодарственное письмо.

Это был его восьмой день рождения, и лупа оказалась первым подарком из тех, что он распаковывал. Радость его была огромной и выразилась в том, что его всегда необычно холодные глаза на короткое время засияли. На остальные подарки мальчик даже не обратил внимания. Расстроенные родители только обменялись взглядами, когда он прижал к лицу вожделенную лупу — старую, слегка поцарапанную, принадлежавшую, если верить сопроводительному письму бабушки, еще его неродному деду. Изогнутое стекло приятно холодило лоб. После совместного завтрака мальчик улизнул в сад. Было холодное дождливое июньское утро. Совсем не подходящий день для гуляния на улице.

Мать выследила его, когда он, полностью поглощенный своим занятием, сидел на корточках на каменных ступенях, ведущих в небольшой, заросший бурьяном павильон, куда никто никогда не наведывался. Моросил дождь, когда она медленно приблизилась к нему, у нее под ложечкой возникло какое-то странное ощущение, все чаще появлявшееся в последнее время, как только она начинала думать о сыне. Медленно-медленно мать подошла поближе и очутилась сзади него. Сын не замечал ее. На его сером шерстяном пуловере, словно алмазы, блестели мельчайшие капельки дождя, от влаги его волосы потемнели и слиплись в сосульки. Она наклонилась над его узкой согнутой спиной. Затем она судорожно вздохнула. Перед мальчиком на мокрой от дождя ступеньке лежали две половинки огромного рогатого жука-оленя, тщательно разрезанного вдоль, а рядом — маленький острый кухонный нож. Мальчик взял половинку жука за рог (ножки жука еще еле заметно шевелились) и стал внимательно рассматривать его через лупу. Его дыхание стало прерывистым и напряженным, как будто мальчик выполнял тяжелую физическую работу.

Это было самым отвратительным — его отрывистое, со стоном, дыхание. Казалось, что даже воздух вокруг него превратился в пар. Она могла бы поклясться, что тело сына стало горячим, словно его лихорадило, но она была просто не в состоянии прикоснуться к нему.

Она импульсивно подняла руку, чтобы дать ему пощечину, как привыкла делать всегда, решая какую-нибудь проблему. Но что-то удержало ее. Наверное, страх. Она попятилась назад, в высокую мокрую траву. Мысли странно метались в ее голове, и в то же время они словно застыли. Ей хотелось ударить его за этот ужасный отвратительный поступок…

Почему же она этого не сделала? Почему она убежала?

Мать попыталась успокоиться.

Наверное, это делают все дети. Разве она сама не убивала и не расчленяла насекомых?

Да, конечно. Но у нее это было по-другому. Не так, не с такой молчаливой целенаправленной одержимостью.

Когда мальчика уже не было видно, она бросилась бежать. Не в дом, а, несмотря на холод и дождь, прочь из сада, по незаасфальтированной улице, мимо участков соседей, пока не наткнулась на единственное в поселке кафе. Оно называлось «У поворота», потому что улица здесь резко изгибалась. Она чувствовала себя неважно, это вполне могло быть причиной столь раннего визита. Она попыталась открыть дверь, но вспомнила, что в воскресенье с утра «У поворота» обычно еще закрыто.

Нигде ни грамма шнапса, нигде. Ее муж был против употребления спиртного с утра, поэтому она даже не могла воспользоваться домашним баром. Она медленно поплелась домой, ей не хотелось туда идти, но просто не было другого места, куда бы она могла деться. Никто не хотел находиться здесь. Ни она, ни ее муж, ни дети, ни соседи — никто. Но поселок, в котором они жили, располагался у лагуны, поэтому казалось, что он имел только один вход и ни одного выхода. Так она иногда думала, хотя, конечно, знала, что это полный абсурд (в конце концов, ведь никто ей не мешал каждое утро совершенно спокойно выезжать из этого поселка на работу, в клинику соседнего районного центра).

Только вход, выхода нет. Тот, кого заносило сюда, уже никогда отсюда не выбирался. Она так никогда и не смогла избавиться от этого ощущения.

С того «дня икс» она не спускала глаз с сына, а он — с нее. В принципе, она ничего не предпринимала, даже не устроила ему полагающуюся порку, но он все же знал о том, что произошло. У него был настоящий дар распознавать настроение человека до того, как об этом начинали говорить. Даже в том случае, если об этом не говорили никогда. Иногда он боялся сам себя. Он не был нормальным мальчиком. Ему казалось, что в нем живет еще какая-то личность, не зависящая от первой. Его задачей было кормить эту невидимую тень — он не смог бы объяснить это иначе, если бы его об этом спросили.

Но никто не спрашивал, и уж тем более не мать. Она лишь все чаще странно посматривала на него и при малейшей возможности отбирала у него лупу — это повторялось неоднократно, — и, что совсем уж было на нее непохоже, делала это без единого слова осуждения. Но он всегда находил места, куда мать прятала лупу. Эти укрытия были простыми и плохо продуманными, как будто мать сама хотела, чтобы он продолжал свои странные болезненные игры. Молчаливая борьба между ними продолжалась несколько месяцев, пока он не начал постоянно носить лупу с собой, даже в школу, где не мог найти ей никакого применения.

Никто в школе не знал о его тайном сокровище. У него не было ни друзей, ни врагов. Поначалу некоторые одноклассники дразнили его, потому что он был не по возрасту маленьким и худым. Но потом к нему уже никто не решался подходить. Дети очень тонко чувствуют то, что является причиной боли, а у него это проявлялось очень странно. Несколько раз более сильные одноклассники били его. Он не оборонялся, но смотрел так, что никто не получал удовольствия, мучая его. Скорее, обидчикам становилось страшно.

Часть первая

1

Понедельник, 08.07, 12 часов 10 минут

Когда женщина в последний раз в своей жизни открыла дверь, она была одета в желтую футболку и грязно-серые тренировочные брюки. Она увидела мужчину с газетой в руке и сразу поняла, в чем дело.

— Нет, — сказала она тихо, — это не я, честно.

Однако вся беда была в том, что это сделала она.

Женщина чувствовала себя такой изможденной и разбитой, ей было так плохо и муторно, и все это по ее же вине. Мужчина поднял вверх газету с той злополучной статьей, в которой цитировались ее слова и была полностью указана ее фамилия. Разочарованная пациентка, чье состояние после лечения депрессии у Фабиана Плессена ухудшилось настолько, что она теперь даже боялась выйти из дома. Лучше бы она не давала этого интервью. Вот что из этого получилось — теперь с ней никто не хочет иметь никаких дел. Она посмотрела на мужчину снизу вверх. Ее глаза были мутными, волосы жирными, а в квартире определенно воняло недоеденной пиццей и несвежим постельным бельем, которое не менялось, наверное, целую вечность.

— Так это же вы, — сказал мужчина.

У него был приятный голос, и если он даже и чувствовал отвратительный запах, то по нему этого не было видно.

— Соня Мартинес. Это все же вы.

— Это не я. Я им ничего не рассказывала.

— Да дело не в этом. Господин Плессен — Фабиан — беспокоится о вас. Он пытался дозвониться вам, но вы не берете трубку.

Женщина опустила глаза. Телефон был отключен: она давно уже не платила за него.

— Он хочет, чтобы вам стало лучше. Поэтому он прислал меня.

— Фабиан? Неужели это правда?

— Да. Впустите меня, пожалуйста. Только на минутку.

До нее вдруг дошло, что мужчина все еще стоит в коридоре. Она впустила его. Если он пришел от Фабиана, то беспорядок в квартире его не смутит. Фабиан знал людей и их слабости, он никого не осуждал. Или почти никого. Единственное, что Плессен ненавидел, — это нечестность и упрямство. Его познания были неприкосновенной святыней, и никто не имел права безнаказанно сомневаться в них. Он утверждал, что ее муж и дочь могут быть счастливыми и свободными только без нее. Ее личный путь, как он ей сказал, — это путь одиночества. Она не хотела, не могла в это поверить. Она сопротивлялась этому, и последней попыткой было то самое интервью, она дала его, чтобы укрепить свою защиту от порабощающего влияния Фабиана И вот — расплата. Ей еще никогда не было так плохо, как сейчас.

— Как дела у Фабиана? — спросила она робко, освободив для гостя стул в кухне.

— Хорошо, вот только он беспокоится. О вас У него нет времени, чтобы прийти самому, зато он прислал меня.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Вам нужно лекарство, Соня, — сказал мужчина.

Женщина сощурила глаза (свои очки Соня засунула куда-то уже несколько дней назад, а у нее была сильная близорукость). Она различала только очертания его лица.

— Лекарство? От Фабиана?

Фабиан никогда не работал с медикаментами, наоборот, безоговорочно отвергал их. Он признавал только природные лекарственные средства.

— У меня с собой есть кое-что, что придаст вам сил. Чисто растительное средство. Совершенно природное.

— О, это… это хорошо.

— У вас есть что-нибудь… Чулок или пояс?

— Чулок?

— Да. Чтобы перетянуть руку. Я должен ввести вам лекарство. Оно настолько слабое, что не сможет преодолеть желудочно-кишечный тракт. Поэтому его вводят прямо в вену.

— Ой!..

— Вы что, боитесь уколов?

Она ужасно боялась. И не только уколов, но, прежде всего, этого человека, которого не знала. Но Соня никогда не умела говорить «нет», если с ней разговаривали так ласково, как этот мужчина. Загипнотизированная его уверенностью и дружелюбием, она закатала рукав футболки выше локтя. Последняя попытка уйти от судьбы: «А что, это действительно нужно? Я имею в виду, я не думаю, что это мне действительно нужно, мне, собственно, надо бы только больше спать».

Мужчина держал в руке что-то похожее на ремень.

— Отклонитесь назад, — сказал он.

Его голос стал глубже, он заговорил нараспев, и это напомнило ей Фабиана.

— Просто отклонитесь назад, — звучал его голос. — Сейчас все пройдет. Просто маленький укольчик…

Соня закрыла глаза, безвольно, безнадежно. Она чувствовала, как мужчина чем-то перетянул ее руку выше локтя, слышала, как он попросил сжать руку в кулак. Наконец она почувствовала укол. Почти в тот же миг ей показалось, что она стремительно летит куда-то вниз. Сумасшедшее, смертельное головокружение охватило ее, на нее обрушились видения (муж с дочерью в Испании, у синего моря, они смеются, они счастливы, потому что наконец-то освободились от нее и ее постоянных требований любви и заботы). Она падала в бездну, она стонала, пока перед ней не возникла неумолимо выраставшая стена, в конце концов уничтожившая все, что было в ней живого. «Не сопротивляйтесь». Это были последние слова, которые она услышала перед тем, как ее поглотил мрак одиночества.

2

Вторник, 15.07, 4 часа 00 минут

Они всегда встречались в одной и той же пивной. В этом помещении когда-то был стриптиз-бар с высокопарным названием «Пале»[?], потом из него сделали ночной клуб, однако новый хозяин тоже обанкротился. Сейчас сюда ходят только пьяницы низшей категории. Зато «Пале» была открыта каждую ночь до шести часов утра, то есть до официального окончания рабочего времени.

Этой ночью Давид и его напарник Янош снова распахнули дверь пивной, как они делали каждую ночь, когда были на службе. Как всегда, четыре или пять унылых фигур, сидящих в кабаке, подняли было головы, но снова быстро опустили взгляды на свои стаканы, увидев двоих молодых здоровых мужчин, явно не вписывавшихся в здешнюю обстановку. Они пришли сюда из мира, наполненного силой и энергией, существование которого людям у бара казалось иногда совершенно невозможным, тем более в это время в этом захудалом месте с замызганной стойкой бара и обтрепанной, покрытой пятнами плюшевой обивкой отдельных кабинетов.

Давид и Янош на короткое время остановились, чтобы сориентироваться в сумеречном освещении пивной. У каждого из них в руках был пластиковый пакет, наполненный разноцветными таблетками, в том числе и коричневыми, пахнущими смолой «Pieces», и белыми кристаллами. Вот сейчас они бросят свои пакеты на стол, коллеги будут кричать им «Привет!» и все начнут праздновать: успешно закончилась еще одна ночь, они снова именем закона конфисковали нелегальный товар, предлагавшийся несовершеннолетним и другим клиентам в ночных клубах и возле них. Давид и Янош выдавали себя за потенциальных покупателей и продавцов наркотиков. Этой ночью они обыскали нескольких четырнадцатилетних девиц, размалеванных и одетых, как проститутки, опознали и задержали двоих шестнадцатилетних парней, подозреваемых в преступлении, и, кроме того, сидя в машине с гражданскими номерами, наблюдали за тем, как происходила продажа наркотиков, успев вмешаться в последнюю секунду.

В такие моменты они чувствовали себя настоящими королями улицы, а то, что они выступали на стороне добра, только усиливало ощущение власти. Остальные были просто статистами в спектакле, финал которого определяли Янош и Давид. Вразвалку, с видом людей, знающих, что происходит в этой тусовке, и видящих все насквозь, они прошлись по пивной в поисках коллег.

Однако в этот раз за их столом для постоянных посетителей никого не было. Янош состроил разочарованную мину и отправился в туалет.

 

Давид заказал два пива — одно себе, другое напарнику — и уселся в одиночестве за дальний столик в глубине пивной.

У него было то странное состояние — некая эйфория, вызванная переутомлением, — когда ему срочно нужно было чего-нибудь выпить, чтобы потом он смог уснуть и поспать хоть пару часов. Глаза жгло, сердце колотилось. На прошлой неделе полицейский врач обнаружил у него нарушение сердечного ритма и предложил Давиду написать соответствующее заключение. Естественно, Давид отказался. Он не хотел идти в вынужденный отпуск, ему нужна была эта работа по многим причинам. Он зажег сигарету.

Пожилой мужчина в потрепанном костюме официанта принес пиво. В тот же момент к столику вернулся Янош. Давид посмотрел ему в лицо: на нем, как в зеркале, отражалось настроение Давида. Янош был бледен, его глаза лихорадочно блестели, а вокруг них обозначились темные круги.

— С тобой все в порядке? — спросил Давид.

— Да. Ничего.

До этого они еще шутили о том о сем, но сейчас лицо у Яноша было серьезным. Он сел за стол и отпил большой глоток пива.

— У тебя еще есть сигареты?

— Конечно.

Давид подал ему пачку. Янош вынул одну сигарету не глядя на Давида. Оба молча курили и пили пиво. Не всегда работа доставляла им удовольствие, иногда она оказывалась напрасной тратой времени. Особенно тогда, когда приходилось долго ждать, например, момента продажи наркотиков или торчать перед домом подозреваемого, за которым установлена слежка. В таких ситуациях они время от времени вели глубокомысленные беседы — о смысле жизни, о будущем, о непонятном глубинном страхе, который не испытывали те, кто вел нормальный дневной образ жизни.

Собственно, они с Яношем были друзьями. Но всегда возникала одна и та же ситуация: как только работа заканчивалась, вдруг оказывалось, что им уже нечего сказать друг другу. Чувствовал ли то же самое Янош? Было ли такое у других коллег с их напарниками? В этом ли состоял тайный смысл их встреч каждой ночью? Встречаться, чтобы вместе нарушить большое молчание? Давид подозревал, что так оно и было, но об этом он никому не смог бы сказать. О таком не говорят.

Давид поерзал на стуле и посмотрел на часы. От усталости резь в глазах усилилась. Вдруг ему захотелось побыстрее очутиться дома, в постели.

— Я могу сегодня взять машину? — спросил он Яноша.

— Конечно. Сегодня ведь твоя очередь.

— Спасибо.

Каждый из них по очереди ездил на служебной машине домой, а другой брал такси за служебный счет. Строго по очереди. Зато тот, у кого была машина, на следующий вечер забирал напарника из дома на ночное дежурство.