Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: О любви
Показать все книги автора:
 

«Голос сердца», Кришан Чандар

— У меня нет денег.

— Ничего, бесплатно довезем. Помоги машину сдвинуть.

— Ну что ж!

Дикарь изо всех сил толкал машину, те трое тоже приналегли. Мотор, потарахтев, вновь замолкал. Он заработал лишь после того, как они прогнали машину метров двадцать. Все трое быстро вскочили в кузов, но когда Дикарь хотел последовать их примеру, помощник шофера в рваной рубашке толкнул его в грудь.

— Мерзавец! Убирайся отсюда! Ишь ты, прокатиться захотел!

Дикарь, потеряв равновесие, упал на дорогу. Сжав кулаки, он вскочил, бросился за машиной, но она была уже далеко, только громкий хохот шофера и его спутников долго еще доносился до него. Усталый, Дикарь сошел на обочину и присел отдохнуть под большой развесистой чинарой. Живот у него подводило от голода, он не ел с утра.

До самого захода солнца, пока на горизонте не погасли его последние лучи, Дикарь шел, нигде не останавливаясь. Раскидистые кроны деревьев погрузились в мягкую темноту ночи, слышался вой шакалов, усталые ноги Дикаря, споткнувшись несколько раз, отказались идти дальше. Он заметил у дороги под деревом огонь и, подойдя ближе, увидел погруженного в раздумье аскета. В свете костра вырисовывались его впалые щеки и длинные волосы, посыпанные пеплом.

Дикарь спустился по склону, преклонил перед аскетом колени и коснулся лбом земли.

Слегка приоткрыв свои воспаленные глаза, аскет взглянул на него и громко спросил:

— Куда ты идешь, сын мой?

— В Бомбей.

— Зачем?

— У меня нет быков.

Аскет вздрогнул, шире открыл глаза и пристально посмотрел на Дикаря. Затем, видимо, успокоившись, спросил:

— А какое отношение имеет Бомбей к быкам?

Дикарь поведал аскету свою печальную историю. Тот внимательно выслушал.

— Ты, наверно, голоден, сын мой? — спросил он юношу.

— Как вы узнали об этом? — удивился Дикарь.

— Святой знает все, он думает и заботится обо всех, — спокойно ответил тот и, пошарив в своем узелке, протянул Дикарю лепешку и стручок перца. — Поешь.

Дикарь трясущимися руками взял хлеб, склонил голову перед аскетом в знак благодарности и начал есть.

— В этом сосуде вода, выпей, — предложил тот, когда юноша управился с лепешкой.

Дикарь развязал свой узелок, вытащил кружку и напился воды. Затем снова уселся в ногах аскета. Около двух часов аскет был погружен в самосозерцание. Дикарь устал, его клонило ко сну, он то и дело клевал носом.

— Сын мой! — обратился к нему аскет.

Дикарь испуганно вздрогнул и даже привстал от неожиданности, но тот жестом успокоил его.

— Ты хочешь спать?

— Да, мой махарадж[?].

— Усни.

— А вы?

— Пока бодрствует он — создатель вселенной, бодрствуем и мы. Но ты ведь мирской человек, тебе хочется спать. Усни, а я буду бодрствовать.

Дикарь, с опаской оглянувшись по сторонам, сказал:

— Махарадж, а если появится тигр или пантера…

— Не бойся, спи спокойно у костра, — перебил его аскет. — Если появится тигр или пантера, то под моим взглядом они превратятся в прах. Здесь ты в такой же безопасности, как в утробе матери, сын мой.

Дикарь успокоился. Он снова поклонился аскету в ноги, привязал узелок к палке, завернулся в одеяло и уснул.

Когда лучи солнца, прорезавшись сквозь листву чинары, коснулись его лица, он вскочил и испуганно оглянулся по сторонам. День уже давно вступил в свои права…

Огонь в костре погас, аскет исчез, но вместе с ним исчез и узелок Дикаря — все, что у него было, даже одеяло.

«Святой знает все, он думает и заботится обо всех», — вспомнилось Дикарю, и он улыбнулся.

Дорога была гладкая, прямая, но очень твердая. Дикарь больше привык ходить по извивающимся горным тропкам, где встречаются такие крутые подъемы, что взгляд, кажется, упирается в небо, а иногда и пропасти — глянешь вниз и содрогнешься от страха. Сбитые ноги болели, Дикарь чувствовал, что очень устал. Далеко, далеко, насколько хватал глаз, было видно, как среди гор, долин, ущелий эта ровная дорога лентой бежит вперед. Как хороши горные тропы! То взбираются вверх, то спускаются вниз, иногда вдруг обрываются перед каким-нибудь водопадом, порой исчезают в глубоком ущелье, а то просто теряются где-нибудь в горных проходах. А эта дорога все бежит и бежит, и нет ей конца, словно человеческому отчаянию: Раньше он не уставал, если даже целый день ходил по горным тропам, а на этой дороге ноги начинали ныть уже через несколько миль.

Аскет унес все его вещи, но Дикарь не очень огорчался, свирель осталась с ним. На ночь он привязал ее к поясу, где всегда находился и его любимый нож; может, поэтому аскет и не унес ее. Да и что он с ней делал бы?.. Одеяло, рубаха, шляпа, кружка — это все нужные вещи. Но Дикарь недолго жалел о них, а вскоре и совсем забыл, ему даже идти теперь было легче — нет никакого груза. Он шел, помахивая палкой, все его заботы и печали были позади. Стоял прекрасный весенний день, и Дикарь чувствовал себя свободным, сильным. Казалось, весь мир принадлежит ему. Он запрокинул голову и посмотрел на плывущие в небе белые облака, потом прислушался к мелодии, звучавшей в сердце, достал свирель, прочистил ее, поцеловал и приложил ее к губам. Свирель издала удивительные звуки, полилась нежная мелодия, словно вдруг из скал забил ручеек. Он шел и наигрывал, не замечая, что крестьяне, работающие у дороги, выпрямляли свои натруженные спины и смотрели ему вслед, кивая в такт мелодии, что пастухи долго провожали его глазами, а шофер впереди притормозил машину и ехал медленно, вслушиваясь в чарующие звуки. Он ехал так медленно, что Дикарь обогнал машину, но скоро она настигла его и вот тихонько едет рядом.

— Молодец, парень! У тебя волшебная свирель, — похвалил его шофер, бросил одну анну, включил газ, и машина быстро ушла вперед.

Дикарь ногой подтолкнул монетку, и она, звеня и подпрыгивая, покатилась далеко по дороге, ударилась о камень и, отскочив, упала в глубокое ущелье.

Через пять тысяч лет какой-нибудь археолог найдет ее там и всю жизнь будет биться над тем, чтобы определить возраст монеты, ее первоначальный вид. Он никогда не узнает, что однажды весной беззаботный горец, наигрывая на свирели, зашвырнул ее в это глубокое ущелье. Долго еще Дикарь играл на свирели, и ноги его пританцовывали в такт мелодии, а дорога взбиралась все выше и выше. Вскоре ему стало трудно дышать, и он привязал свирель к поясу. Вдоль дороги и пересекая ее разбегались в разные стороны горные тропинки. Дикарь подумал, что по одной из них он сможет скорее добраться до высшей точки шоссе. Он сошел на тропу рядом с густыми зарослями мимозы, сорвал несколько листочков и положил их в рот. Какие они кислые, приятные, совсем как чатни[?]. Он уже снова хотел есть. Что же, нет хлеба — можно поесть и чатни.

На вершине горы росло дерево пхагора, под которым сидел высокий худой мужчина с шапкой курчавых черных волос и бронзовыми серьгами в ушах. Глаза его беспокойно бегали, на лице блуждала странная улыбка. Он поглядывал вниз, где была расположена небольшая деревня, и что-то бормотал себе под нос. Дикарь тоже присел под деревом отдохнуть.

Мужчина оглянулся, осмотрел его внимательным, изучающим взглядом с головы до ног, улыбнулся и спросил:

— Куда идешь, парень?

— В Патханкот.

— Пешком?

— Да.

— Через семь дней дойдешь.

Дикарь промолчал.

— Почему ты не едешь в машине?

Дикарь снова ничего не ответил. Мужчина всплеснул руками.

— Вы, горцы, глупый народ. Как ослы, бредете, склонив голову, вместо того чтобы незаметно забраться в машину. Я таким образом и до Бомбея добирался.

— Ты был в Бомбее? — живо спросил Дикарь.

— Всю страну объехал и не заплатил за это ни пайсы[?].

— А какой он, Бомбей?

— Работать и там приходится. Куда ни пойдешь, везде приходится работать, дурень.

Мужчина развязал узелок, достал две кукурузные лепешки и стручок красного перца. Отламывая кусочек лепешки, он продолжал:

— Если и в Бомбее приходится работать, и здесь, то какой смысл ехать в Бомбей? Как ты думаешь?

Он положил кусочек лепешки в рот и посмотрел на Дикаря, у которого слюнки потекли при виде хлеба. В желудке у него было совсем пусто, он не сводил голодного взгляда с лепешки. Мужчина отломил кусочек и дал ему.

— Ешь! — Доедая лепешку, он бережно завязал в узелок вторую и сказал: — Ты поел моего хлеба, теперь тебе придется кое-что сделать для меня.

— Что?

— Я скажу тебе внизу, в Сейданпуре.

Деревня Сейданпур была расположена в долине на берегу реки.

Далеко простирались ее поля, окруженные с четырех сторон горами. Посередине, разделяя деревню, бежала речка. По дороге, как заводные игрушки, мчались две грузовые машины. Их тарахтенье затихало, когда они исчезали за поворотом, потом вновь слышалось, когда они появлялись.

— Машины погубили нас, — с ненавистью процедил сквозь зубы мужчина. — Все стали такие хитрые, хитрые и бесчестные. Куда девалась крестьянская простота!

— А чем ты занимаешься? — спросил Дикарь.

— Милостыню прошу. Очень трудная работа.

Спустившись в Сейданпур, нищий увлек Дикаря в сторону от деревни, в поле. Отсюда виднелся большой дом, стоящий на краю поля, крытый соломой, окруженный со всех сторон кустарником. Рядом было два маленьких навеса.

— В этом доме живет старуха. Она очень жадная. Никому не даст ни горсти муки. Я хочу сегодня проучить ее.

— Как?

— У старухи жирные куры. Ты пойди и попроси у нее воды. Милостыни она не даст, но водой напоит. Когда она войдет в дом за водой, я заберусь под навес и стащу двух кур. Старуха и не догадается ни о чем. Напьешься воды и приходи к этому дереву, я буду ждать тебя. Одну курицу я отдам тебе.

— Но это же воровство!

— Ты ел мой хлеб, а помочь мне не хочешь. Воровство! Я же буду воровать, а не ты!

Дикарь сначала хотел наотрез отказаться, но чувствовал себя обязанным этому человеку. Опустив голову, он поплелся за ним. В душе его шла ожесточенная борьба. Они спрятались за большим кустом, оттуда дом был виден как на ладони. Старушка сидела во дворе на кровати и пряла шерсть. Несколько минут они выжидали, потом нищий выглянул и сказал:

— Ты иди прямо к старухе, а я обойду дом сзади. Вон видишь слева навес, там она держит кур. Понял? Воду пей подольше. Я буду ждать тебя под деревом. — И он скрылся за домом.

Дикарь встал и, пригнувшись, перешел к персиковому дереву. Он провел языком по пересохшим губам и, наконец решившись, пошел к дому. Забор был увит тыквенной ботвой, на которой ярко выделялись желтые цветы.

Услышав шаги, старуха вздрогнула, веретено ее остановилось, и она строго спросила:

— Тебе чего?

Дикарь шагнул ближе и тихонько прошептал:

— В твоем курятнике вор.

Старуха с криком и руганью побежала к курятнику. Дикарь сломя голову кинулся со двора, пересек поле и выбежал на дорогу. Недалеко располагалась небольшая чайная, он направился туда. У чайной стояли две грузовые машины.

Старушка поймала вора. На ее крик с поля прибежали два крестьянина и схватили его. Сердце Дикаря громко стучало. Он внимательно посмотрел вокруг — никого, — и быстро шмыгнул под брезент в кузов задней машины. Треть кузова была пуста, на две трети он был набит тюками с хлопком. Некоторые из них были завязаны небрежно, и хлопок выбивался наружу.

Со двора доносились крики. Дикарь, раздвигая тюки, пролезал все глубже и глубже. Он почти достиг кабины, когда вдруг почувствовал, что за одним из тюков что-то шевелится. Он пригляделся и увидел девушку, притаившуюся в куче хлопка. На ней была широкая юбка из голубого ситца. Одна рука прижата к груди, другой она закрыла рот, огромные глаза были полны страха и отчаяния.

Они все еще слышали приглушенные крики: «Вор! Вор!» Девушка испуганно смотрела на него, не сводя глаз. Потом приподнялась и спросила:

— Это ты вор?

— Нет, вор — тот, другой.

— Почему же ты убегаешь?

Дикарь помолчал, посмотрел на свои руки и тихо произнес:

— Я отведал его хлеба, и он взял меня с собой, но я не воровал. — Он поднял на нее свои невинные глаза. В его взоре были мольба и раскаяние. Девушка, казалось, поверила ему и слегка улыбнулась.

— Вор! Вор! — Теперь голоса были совсем рядом.

— Они ищут тебя.

Дикарь сделал движение, будто собирался вылезти из машины. Девушка схватила его за рукав и, указывая на тюки с хлопком, сказала:

— Спрячься, чего ты уставился на меня?

Дикарь взглянул на нее благодарными глазами и поправил тюки с хлопком.

Теперь стало совсем темно.

Деревянный кузов машины высотой в человеческий рост был затянут сверху брезентом. Между досками были небольшие просветы. Девушка и Дикарь смотрели в эти щели.

Недалеко от них у эвкалиптового дерева собралась большая толпа крестьян. Двое крепко держали нищего. Время от времени кто-нибудь бил его то кулаком, то туфлей. Он стоял, опустив голову.

— Они идут сюда! — испуганно сказал Дикарь.

— Не бойся, ты ведь хорошо спрятался, — успокаивала его девушка, — никому не придет в голову искать тебя в кузове машины.

У Дикаря пересохло во рту. Он с трудом проглотил слюну и стал снова смотреть в щелку испуганными глазами.

Теперь толпа стояла под деревом као. Нищий умоляющим голосом повторял:

— Вор не я, а тот, другой, который убежал!

— Неправда, — перебила старуха, размахивая своими худыми руками, — тот парень мне сам сказал, что в мой курятник забрался вор, поэтому я и поймала его.

— А почему же тот убежал, если он не вор? — обратился к ней кто-то из толпы.

— Эта старуха — мой враг, — пытался найти сочувствие в толпе нищий. — Когда бы я ни пришел к ней за милостыней, обязательно обругает меня. Не слушайте ее! Пожалейте меня!

— Ладно, ладно, идем-ка к старосте. Он все решит по справедливости. А где тот, второй? — спросил широкоплечий мужчина среднего роста.

На нем были брюки цвета хаки и серая рубаха, нагрудный карман которой был туго набит бумагами.

— Это шофер, — пояснила девушка Дикарю.

— Сбежал, негодяй, не то мы быстро вывели бы их на чистую воду, — проговорил один из крестьян.

— Я же вам говорю, — вновь вступила в разговор старуха, — тот парень честный. Он ведь мне сам сказал, что в курятнике вор.

Шофер провел загрубевшей рукой по своим небритым щекам, глубоко затянулся, бросил окурок и, втаптывая его в землю, сказал:

— Поехали, Бахтияр, а то и к вечеру в Патханкот не поспеем.

— Это его помощник, — указывая на Бахтияра, вновь пояснила девушка.

Бахтияр ростом был повыше шофера, но более щуплый. Брюки темно-голубого цвета, вымазанные на коленях машинным маслом, висели на нем мешком. Когда-то белая рубашка была вся в пятнах. Большие глаза хитро поблескивали на вытянутом лице. Желтые зубы и вывернутые губы придавали его лицу неприятное выражение. Через плечо у Бахтияра был перекинут узелок. Придерживая его одной рукой, он сильно ударил другою нищего и повернулся к шоферу:

— Пойдем, Махадев.

Бахтияр стоял у машины. Дикарь затаил дыхание, ему казалось, что Бахтияру слышно биение его сердца, но через несколько минут Бахтияр исчез в кабине, хлопнула дверца, послышался шум мотора, и машина тронулась с места. Теперь Дикарю была видна лишь рука Бахтияра с засученным рукавом, на которой ясно проступал след глубокой ножевой раны; он отбивал ею на дверце кабины такт какой-то мелодии, которую мурлыкал себе под нос. Машина быстро набирала скорость.

Девушка тяжело дышала, прижав руки к груди. Когда машина набрала скорость, она немного успокоилась, распушила хлопок и уложила его так, чтобы он загораживал их со всех сторон, оставив лишь небольшое отверстие, через которое проникал свет. Дикарь сидел близко от нее. Нахмурив брови, она негромко, но очень строго сказала ему:

— Сядь подальше.

Дикарю ее шепот показался грозным шипением змеи. Он испуганно отпрянул от нее. Теперь они сидели друг против друга. Девушка продолжала настороженно, исподлобья поглядывать на него, а Дикарь под ее взглядами съежился так, что едва дышал. Их не могли услышать в кабине, звуки тонули в огромных тюках с хлопком, но Дикарь тем не менее сидел молча и лишь таращил глаза на девушку.

— Если ты посмеешь до меня дотронуться или сядешь ближе, я закричу! — предостерегающе заявила она.

Дикарь торопливо закивал, словно пытался уверить ее, что у него и в мыслях такого не было.

Они долго сидели молча, наконец девушка не выдержала:

— Боже мой, скажи же что-нибудь.

— А что мне сказать? — простодушно спросил Дикарь. Она улыбнулась.

— Ну и глупый же ты! Как тебя зовут?

— Дикарь.

Девушка удивленно взглянула на него и вдруг засмеялась.

Закрыв рот шарфом, чтобы не расхохотаться громко, она вся затряслась от беззвучного смеха.

— Разве бывает такое имя? — спросила она сквозь смех.

— Меня все так звали в деревне.

— А мать тебя тоже звала Дикарем?

— Нет. Я ее почти не помню. Она умерла, когда я еще был совсем маленький. Я не знаю… Не помню, как она называла меня.

Девушка вздрогнула. По лицу ее прошла тень, в глазах мелькнули слезы сочувствия.

— А отец тебя тоже так называл? — снова заговорила она после недолгой паузы.

— Нет, он звал меня Раджой.

— Раджой?

— Иногда Раджа, иногда сынок Раджа, а когда и ласково — Раджу. Но теперь никто меня не назовет так. Он умер два месяца назад.

Снова по ее лицу прошла волна жалости и сочувствия, всколыхнув спокойную гладь ее безбрежной души, а глаза засветились материнской нежностью. Наклонившись ближе к нему, она спросила:

— А куда ты едешь?

— В Бомбей.

— Зачем?

— У меня нет быков.

— Ты что же, собираешься покупать их в Бомбее? — Ее начинала раздражать его наивность.

— Нет, найду какую-нибудь работу. Говорят, в Бомбее легко найти работу.

Они замолчали, потому что мурлыканье Бахтияра становилось все громче. Наконец он запел высоким и сильным голосом:

  • Я страдаю в разлуке.
  • О, белые облака,
  • Донесите мое послание
  • До моей возлюбленной!

Махадев, стиснув зубы, некоторое время молча слушал, потом, не выдержав, грубо прервал Бахтияра:

— Заткнись!

Бахтияр умолк, словно внезапно выключенный мотор, и удивленно уставился на Махадева.

— Зажги мне сигарету, — сказал тот.

Бахтияр вытащил две сигареты «Чар минар», взял обе в рот и закурил от спички. Одну из них он воткнул в губы Махадеву и вновь уставился на него.

— Послание, послание! Только и слышишь, что послание! — сильно затянувшись, с раздражением проговорил Махадев. — Тебе какая-нибудь девушка пишет письма?

— Нет, — удивленно ответил Бахтияр.

— Тогда зачем ты болтаешь глупости? «Послание! Я всегда ношу его у своего сердца!» Где оно? Я уже пятнадцать лет вожу машину, но не получил ни одного письма от девушки. Да где уж там письмо, ни одна и не взглянула на меня приветливо.

— Тебе нужно жениться, Махадев, — улыбнувшись, заметил Бахтияр.

— Жениться? Из тридцати дней в месяце двадцать мы болтаемся по дорогам. Женюсь, а жену оставлю любовникам?

— Брось болтать ерунду!

— Я верно говорю, — убежденно подтвердил Махадев. — Мне друзья рассказывали много всяких историй.

— Так заведи знакомство с девушками на стоянках, — предложил Бахтияр. — Шофер, с которым я работал до тебя — Бачан Синг, — был очень ловок в таких делах. На каждой стоянке у него были подружки.

— Те проститутки? — презрительно спросил Махадев. — Я знаю, они всегда крутятся около наших стоянок. Но я не об этих несчастных говорю. Это ведь не женщины, а сосуды с болезнями. Посмотри, что стало с Бачаном.

— Да, бедняга надолго застрял в больнице.

— А ты говоришь!

— Встречаются ведь и порядочные девушки.

— Тебе встречались?

— Сотни! — хвастливо заявил Бахтияр. — Я очень опытен в таких делах. Покажи мне девушку, я только пальцем ее поманю, и она станет моей! — На лице его играла ухмылка обольстителя, глаза радостно сияли. Махадев побледнел от зависти и швырнул сигарету в окно.

— Врешь ты все!

— Увидишь девушку на дороге — испытай меня. Я не такой дурак, как ты. Никогда бы не подумал, что молодой здоровый мужчина может быть таким трусом.

— Не выводи меня из себя, Бахтияр!

Тот озорно рассмеялся. Он знал, что девушки — слабость Махадева и что он побаивается их, несмотря на непреодолимое влечение к ним. Завидев девушку, он начинал волноваться и дрожать. Поэтому Бахтияру и нравилось издеваться над Махадевом. Наклонившись к шоферу, он спросил:

— Что бы ты сделал, если бы увидел девушку одну на дороге?

Шоссе, по обе стороны густо заросшее деревьями и кустарником, было совершенно безлюдно.

— Если бы мне сейчас встретилась девушка, — начал Махадев, и мускулы на его руках налились, — я бы остановил машину, взял бы девушку на руки и так сжал в объятиях, что у нее косточки затрещали бы.

— Молодец, Махадев! — подстрекал Бахтияр.

— Так сжал бы, как сжимают орех в ладонях, чтобы расколоть его.

— А потом?

— Вывернул бы наизнанку и съел, как съедают ядро ореха. Съел бы, и все!

Девушка отпрянула от щели. Вместе с Дикарем она слышала весь разговор. Им не было видно ни шофера, ни Бахтияра, но голоса их доносились отчетливо.

Услышав последнюю фразу, она вздрогнула и выпрямилась. Лицо ее побелело от страха, сердце громко застучало. Ей казалось, что на нее надвигаются страшные окровавленные руки шофера. Дикарь вновь заставил окно в кабину тюком с хлопком, и они оказались на своих прежних местах.

Грудь девушки все еще высоко вздымалась, и вся она так дрожала, что Дикарь невольно положил руку ей на плечо, но девушка резким движением скинула ее и, сверкая глазами, сказала:

— Не смей до меня дотрагиваться!

Дикарь испуганно отодвинулся, но через минуту машина так круто развернулась на одном из горных поворотов, что его бросило к девушке. Грудь его прижалась к ее груди, руки легли на ее плечи, щека коснулась ее лица. Это длилось недолго. Через минуту девушка оттолкнула его так, что он очутился на своем прежнем месте. Оба глубоко дышали. Дикарю показалось, что кто-то развел огонь в его груди.

«Неужели всегда бывает такое ощущение, когда дотронешься до девушки?» — подумал Дикарь. Он удивленно смотрел на свою спутницу, которая пыталась встать. Снова толчок — и снова их бросило друг к другу.

Через несколько минут, когда рытвины остались позади, Бахтияр, усаживаясь поудобней, обратился к Махадеву: