Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические приключения
Показать все книги автора:
 

«Бесценный манускрипт», Конрад Мейер

Иллюстрация к книге

На закате жаркого солнечного дня группа начитанных флорентийцев собралась насладиться вечерней прохладой в обществе Козимо Медичи, так называемого «отца отечества». Над их головами темнело чистое вечернее небо. Среди сидевших выделялся седовласый старик, к которому было приковано внимание собравшихся. Странное, двойственное впечатление оставляло его одухотворенное лицо: тень пережитой печали легла на ясный лоб и уголки рта, привыкшие к улыбке.

— Поджио, — произнес среди воцарившегося молчания Козимо Медичи, — на днях я листал книжечку твоих фацеций[?]. Разумеется, я знаю ее наизусть, что крайне досадно, так как я уже не могу почувствовать ни любопытства, ни удивления, читая твои обороты. Но ты ведь наверняка исключил из окончательного издания книжечки какие-нибудь занимательные истории? Подумай хорошенько! Преподнеси нашему дружескому кружку, где понимают намеки и прощают самые дерзкие шутки, одну из твоих неизданных фацеций. Рассказывая, ты забудешь о своем горе!

Это горе, на которое намекал Козимо, причинил старому Поджио, ныне секретарю Флорентийской республики, а также секретарю пяти пап, сперва священнику, позже — женатому человеку, один из его сыновей, одаренных бездельников. Несчастный опозорил отца поступком, который граничил с грабежом и воровством и, сверх того, причинил вступившемуся за сына бережливому Поджио чувствительный материальный ущерб.

После непродолжительного раздумья старик ответил:

— Эти или им подобные выходки, Козимо, надевают, как венок, лишь на темные волосы — седые волосы они не красят. — Он улыбнулся и, вздохнув, продолжил: — И только с неохотой я возвращаюсь к подобным юношеским забавам, как бы по существу своему ни были они невинны. Теперь я по своему сыну вижу, в какую невыносимую дерзость, даже бесчестье превратились непринужденность моей точки зрения и снисходительность моего понимания жизни.

— Поджио, да ведь это проповедь! — прервал его один юноша. — Ты истинный проповедник — ты, вернувший миру комедии Плавта!

— Спасибо за предостережение! — воскликнул несчастный отец, стараясь взять себя в руки. Он и сам считал неловким обременять хозяев и гостей своим личным горем. — И спасибо за напоминание! «Находка Плавта» и будет фацецией, которую я вам сегодня расскажу.

— Я бы охотнее назвал ее «Похищением Плавта», — бросил какой-то насмешник.

Но Поджио, не удостоив его взглядом, продолжал:

— Мне бы хотелось, друзья мои, позабавить вас, а вместе с тем и показать, как несправедливы упреки завистников, утверждающих, будто я неблагородным, даже предосудительным образом присвоил себе тех классиков, которых когда-то нашел. Нет ничего лживее.

Собравшиеся заулыбались. Сначала Поджио держался серьезно, но наконец улыбнулся и сам. Ему, знатоку человеческого сердца, было известно, что предвзятое мнение трудно опровергнуть.

— Итак, моя фацеция, — начал Поджио, — повествует о двух крестах, тяжелом и легком, и о двух варварских монахинях, послушнице и настоятельнице. Я приступаю к рассказу. В те дни, светлейший Козимо, когда мы отсекали лишние головы у нашей святой церкви, превратившейся в гидру, я находился в Констанце и трудился во благо Вселенского собора. Досуг же свой я делил между посещением забавных комедий и — при случае — поиском рукописей в окрестных монастырях.

Изучая разные следы и зацепки, я сделал предположение, что в одном соседнем женском монастыре в руках варварских монахинь находится рукопись Плавта, куда она могла попасть из опустевшего бенедиктинского монастыря в качестве наследства или залога. Плавт! Подумай, покровитель мой, как много это говорило в то время, когда существовали лишь немногие фрагменты произведений великого римского драматурга, разжигающие любопытство! Поверишь ли, я утратил сон; я знаю, ты разделяешь и поддерживаешь мое восхищение развалинами павшего, более великого мира! Если бы я только мог все бросить и поспешить туда, где бессмертный писатель, вместо того чтобы увеселять мир, тлел в безвестности! Но в те дни всех занимал вопрос о выборе нового папы, и Святой Дух уже начал обращать внимание собравшихся отцов на заслуги и добродетели Оттона Колонны, причем от этого ничуть не уменьшилась необходимость в постоянной беготне и поездках его приверженцев и слуг, к которым относился в том числе и я.

Таким образом, случилось следующее. Ничтожный и бесчестный искатель, к сожалению наш соотечественник, в присутствии которого я случайно обронил необдуманное слово о возможности столь потрясающей находки, опередил меня и — неловкий! — не заполучил рукопись, но поселил в настоятельнице монастыря недоверие и обратил ее внимание на сокровище, которым она, сама о том не догадываясь, обладала.

Наконец, освободившись от дел, я уселся — несмотря на предстоящие выборы папы — на быстрого мула, оставив приказание по наступлении мирового события послать ко мне гонца с известием. Погонщиком моего мула был приехавший из Кура в Констанц ретиец по имени Анселино из Сплюгена. Он без раздумий согласился на мое первое предложение, и мы сошлись на невероятно ничтожной сумме.

Настроение у меня было превосходное. Синева неба, летний воздух, наполовину смешанный со свежим, почти холодным северным ветром, недорогое путешествие, предстоявшее мне наслаждение трудами классика — все это настраивало меня на веселый лад. Мой спутник Анселино из Сплюгена, наоборот, предавался — как мне казалось — тягостным размышлениям.

Радуясь сам, я постарался и ему поднять настроение; чтобы развеселить Анселино из Сплюгена, я стал загадывать ему всякие загадки, главным образом из библейской истории, хорошо известной простонародью.

— Знаешь ли ты, — спросил я его, — как произошло освобождение от оков первого среди апостолов? — и получил в ответ, что он видел изображение этого в церкви в Тоскане.

— Милый Анселино! — продолжал я. — Ангел сказал Петру: «Надень свою обувь и следуй за мною!» Петр не признал ангела, и они пошли через первую и вторую стражу, через ворота и вдоль по улице. Тут спутник исчез, и Петр тотчас же сказал: «Теперь воистину знаю, что меня вел ангел». Откуда, Анселино, явилось к нему это внезапное убеждение? Скажи-ка мне, если можешь отгадать.

Анселино некоторое время подумал и потом потряс своей упрямой курчавой головой:

— Не знаю.

— Анселино, — сказал я, — Петр признал ангела потому, что тот не потребовал за свою услугу на чай! Это не по-земному! Так поступает только небожитель!

Я тут же убедился в том, что не следует шутить с простым народом. Анселино отыскал в моей шутке, которая неизвестно откуда ко мне прилетела, умысел или намек.

— Да, это так, сударь, — сказал он, — я везу вас почти даром и, хоть я и не ангел, не попрошу на выпивку. Мне и самому надо в монастырь, куда вы направляетесь. Там Гертруда завтра должна принять постриг…

По смуглому лицу здорового малого, который, впрочем, выказывал в своей манере и речи много врожденного достоинства, потекли слезы.

— О, — воскликнул я, — несчастный влюблен!

Тогда я попросил Анселино рассказать мне его историю. Оказалось, что он прибыл в Констанц вместе со своим епископом и, ничем не занятый, стал искать в окрестностях плотничью работу. Он нашел ее на постройках женского монастыря и вскоре познакомился с жившей поблизости Гертрудой. Они понравились друг другу и стали с удовольствием проводить время вместе.

— Все по чести, — заметил он, — потому что она честная девушка.

Но внезапно Гертруда от него отстранилась, так, будто подошел назначенный срок. И он узнал, что она собирается принять постриг. Завтра ее станут облачать, а он будет присутствовать при этом, чтобы собственными глазами убедиться в том, что здоровая, сильная, честная и совсем не глупая девушка может без какого бы то ни было основания бросить человека, которого она, по ее же признанию, любит, и вдруг стать монахиней. К тому же Гертруда, как можно вывести из собственных ее слов, не питала никакой склонности к монашеской жизни, напротив, это ее страшило.

— Я не могу объяснить себе причин ее поступка! — грустно закончил свой рассказ ретиец и прибавил, что по милости неба недавно смерть постигла его мачеху, из-за которой он оставил отцовский дом, и теперь двери этого дома раскрыты перед ним, как и объятия старика отца. Таким образом, у него есть теплое гнездышко для Гертруды, а она во что бы то ни стало и непонятно почему хочет вить гнездо в келье.

Окончив рассказ, Анселино снова впал в мрачную задумчивость; он нарушал молчание только для того, чтобы ответить на мои вопросы о характере настоятельницы. Она, говорил он, мерзкая женщина, но ей удалось восстановить запущенное хозяйство монастыря.

Наконец среди однообразных виноградников показался сам монастырь. Анселино попросил меня отпустить его, потому что, как он сказал, ему хочется снова увидеть Гертруду только во время пострига. Я согласился и велел снять меня с мула для того, чтобы не спеша добраться до монастыря.

Там царило веселье. Посередине луга был выставлен для продажи или с какой-то иной целью некий большой предмет. Человек с толстой шеей и в шлеме время от времени трубил в какой-то резко звучащий духовой инструмент. Поселяне и сбежавшиеся монахи образовали пестрый кружок возле окруженной монахинями настоятельницы и подозрительного герольда в заплатанной куртке, рваных штанах и дырявых сапогах. Среди крестьян там и сям стояли мелкие дворяне. Из этого кружка выступал то один, то другой и пробовал поднять выставленный предмет, в котором, подойдя поближе, я узнал мрачный старинный громадный крест. Казалось, он был страшно тяжелым, потому что через короткое время начинал раскачиваться из стороны в сторону в дрожавших руках даже самого сильного человека, угрожающе наклонялся и падал бы, если бы его не подхватывали другие руки. Все смеялись над неудачами пытавшихся. В довершение непристойности всей сцены настоятельница, как безумная, танцевала на лугу, воодушевленная ценностью своей реликвии и, вероятно, монастырским вином, которое без всяких кубков и церемоний в громадных деревянных кружках переходило из рук в руки.

— Клянусь Божьей Матерью, — кричала женщина, — никто не поднимет этого креста, даже самый крепкий парень! Завтра же Гертрудочка отнесет его, как перышко. Только бы смертное творение не стало суетным! Слава Господу! Люди, этому чуду тысяча лет, а оно все еще имеет силу!

Наблюдая эту забавную сцену, я начал постепенно осознавать, в чем тут дело. Но течение моих мыслей неожиданным и неприятным образом было прервано визгливым криком настоятельницы с багровым лицом, глуповато-хитрыми глазками, едва заметным носом-пуговицей и далеко расположенным от него животным ртом.

— Эй, вы, там, итальянский писец! — закричала она мне. В тот день я оделся по-дорожному, и в моей внешности явно были видны следы классического происхождения. — Подойдите-ка чуточку поближе и поднимите крест блаженной Амаласвинты!

Насмешливые взгляды собравшихся обратились на меня, толпа расступилась передо мной, и меня грубо вытолкнули вперед. Я отказывался, ссылаясь на известную вам, друзья, слабость моих рук. Тогда бессовестная женщина, посмотрев на меня, воскликнула:

— Зато смотри какие у тебя длинные пальцы, прохвост!

Мои пальцы от ежедневного упражнения в письме и впрямь развились и стали гибкими. Стоявший вокруг народ начал оглушительно смеяться; смысл этого хохота остался мне непонятным, но я почувствовал себя оскорбленным. С негодованием я удалился, завернул за угол находившейся рядом церкви и, найдя открытым главный вход, вошел в нее. Благородные арки окон и потолков, вместо модных стрельчатых сводов и легкомысленных французских завитков, успокоили меня. Я медленно шел по храму, привлеченный массивной скульптурой, которая при свете, падавшем сверху, выступала из священного полумрака и казалась чем-то поистине прекрасным. Я подошел поближе и не разочаровался. Высеченная из камня композиция представляла собой две соединенные крестом фигуры, и этот крест по величине и пропорциям совершенно походил на тот, который был выставлен на монастырском лугу. Могучая женщина в терновом венке несла его на мощном плече почти прямо и все-таки поникла под ним. Рядом с этой склонявшейся женщиной-гигантом, немного впереди, фигура меньших размеров с венком на миловидной голове сострадательно подставляла свое слабое плечико под тяжелую ношу. Старый мастер — намеренно, а вернее, по недостатку умения — грубо обработал тела и одежды, вложив всю свою страсть и вдохновение в изображения голов, выражавших отчаяние и сострадание.

Потрясенный увиденным, я отступил на шаг назад. И тут заметил, что напротив меня, с другой стороны группы, стоит девушка, почти столь же крепкого телосложения, как и каменная герцогиня, — вероятно, уроженка здешних мест. Девушка отбросила белый капюшон на светлые косы и сильную шею, поднялась — погруженная в себя, она увидела меня не раньше, чем я ее, — отерла рукой бежавшие из глаз слезы и собиралась уже удалиться. Вероятно, это была послушница. Я задержал ее и попросил объяснить мне значение изваяния, сказав ей на своем ломаном немецком языке, что я один из чужеземных отцов на соборе. Эти слова, по всей видимости, не произвели на нее впечатления. Она сообщила, что группа изображает старую королеву или герцогиню, основательницу этого монастыря, которая, принося в нем свои обеты, желает принять постриг с обвитой терниями головой и с крестом на плече.

— Говорят, — серьезно продолжала девушка, — она была большой грешницей; она отравила собственного супруга, но была так сильна, что мирское правосудие не могло покарать ее. Тогда Бог коснулся ее совести, и она впала в большую тоску, потеряв надежду на спасение своей души! После долгого и тяжелого покаяния она, желая, чтобы Бог ей простил, велела сделать этот большой и тяжелый крест, который с трудом мог поднять даже самый сильный мужчина ее времени. Она бы пала под его бременем, если бы Матерь Божия милосердно не подняла его вместе с ней, подставив свое небесное плечо.

Девушка рассказывала эту историю не такими словами, а другими, более простыми, даже грубыми. Но их нельзя перевести с варварского языка на нашу литературную тосканскую речь, не становясь мужиковатым и смешным. И с другой стороны, господа, это совершенно не подошло бы к величавому выражению гордых голубых глаз и грубых, но правильных черт лица, которые я видел перед собой.

— Этот рассказ кажется правдоподобным. — заметил я, так как подобный поступок варварской королевы соответствовал нравам конца первого тысячелетия. — Это, может быть, и правда!

— Да, это несомненная истина! — подтвердила девушка горячо, мрачным и убежденным взглядом посмотрев на группу, и вновь собралась уйти. Но я опять задержал ее вопросом: не Гертруда ли она, о которой рассказывал мне сегодняшний мой проводник Анселино из Сплюгена? Она бесстрашно, даже без смущения подтвердила это, и улыбка медленно разлилась по ее смуглому, но уже побледневшему от монастырской жизни лицу. Подумав, она сказала:

— Я знала, что он придет на мой постриг, и пусть будет так. Он забудет меня быстрее, увидев, как упадут мои косы. Раз уж вы здесь, господин, я обращусь к вам с просьбой. Когда Анселино возвратится с вами в Констанц, просветите его насчет того, почему я от него отказалась. Много раз я собиралась рассказать ему, в чем дело, но предпочитала молчать, так как это тайная сделка между мною и Матерью Божией, а тут болтать не годится. Вам же, знакомому с духовными тайнами, я могу сообщить об этом, не совершив предательства. Потом вы передадите Анселино столько, сколько покажется вам нужным для того, чтобы он не считал меня легкомысленной и неблагодарной и чтобы я не осталась у него в памяти такой.

Когда я была еще маленьким ребенком — мне было десять лет, и отец мой уже умер, — матушка моя тяжело и безнадежно заболела. И тогда меня охватил страх, что я останусь в целом мире одна. Из-за этого страха и из-за любви к матушке я принесла обет Непорочной Деве Марии принять постриг на двадцатый год, если Она сохранит жизнь матери примерно до того времени. Так Она и сделала и сохранила жизнь матушки до последнего праздника Тела Христова. В это время как раз Анселино плотничал в монастыре и заодно сколотил гроб и моей матушке. Так как я осталась одна, нечего удивляться, что он мне полюбился. Он славный малый, как почти все итальянцы, скромен и вежлив. К тому же мы могли беседовать друг с другом на обоих языках, потому что мой отец, сильный и храбрый человек, много раз не во вред для себя сопровождал за горы боязливого купца и привез оттуда домой пару-другую итальянских словечек.

Наступал срок моего обета, напоминая мне о себе каждым ударом церковного колокола. Мне на ум приходили разные мысли, например: «Не связывает тебя обет невинного ребенка, не знающего, что такое мужчина и что женщина!» или: «Божья Матерь добра. Она бы безвозмездно подарила тебе твою матушку и без этого!» Но потом я думала: «Дав слово, держи его!» Она сдержала свое, сдержу свое и я. Без верности и веры не мог бы существовать мир.

Теперь, господин, послушайте, что я вам скажу! С той поры как Матерь Божья несла крест, помогая королеве, она с незапамятных времен, заселяя ее монастырь, помогает нести его всем послушницам без разбору. У нее это вошло в привычку; она делает это не думая. Когда мне было девять лет, я собственными глазами видела, как одна хилая девушка из Вайнфельдена, приносившая здесь обет, с невиданной легкостью несла на своем кривом плече тяжелейший крест.

Теперь я говорю Божьей Матери: «Если хочешь меня, забирай! Хотя я — если бы ты была Гертрудой, а я Матерью Божьей, — может быть, не стала бы ловить на слове ребенка. Но все равно — уговор остается уговором! Есть только одна разница. Герцогине с ее тяжелыми грехами было в монастыре легко и хорошо — мне будет холодно и горько. Если ты поможешь мне отнести крест, то облегчишь мне и сердце; иначе случится несчастье, Матерь Божья! Если же не можешь ты облегчить мне сердце, дай мне лучше, на мой стыд, упасть перед всеми на землю».

Видя, как эти тяжелые мысли удручают Гертруду, я сказал ей в утешение с лукавой улыбкой:

— Ловкая и разумная девушка найдет выход из трудного дела!

Ее голубые глаза вспыхнули от гнева.

— Не думаете ли вы, господин, что я стану мошенничать? Помоги мне Бог Отец, Сын и Святой Дух в последний мой час за то, что я честно понесу крест, собрав все свои силы! — И она порывисто подняла руки, точно уже несла его.

Я, как истинный флорентиец, с чувством эстетического удовольствия посмотрел на эти стройные и сильные девичьи руки. Она заметила это, нахмурилась и, негодуя, повернулась ко мне спиной. Затем, когда она ушла, я уселся в исповедальне, опустил голову на руку и стал думать — конечно, не о варварской девушке, а о римском классике. Вдруг меня охватил восторг, и я громко воскликнул:

— Спасибо вам, бессмертные! Любимец музы комедийной подарен миру! Плавт найден!

Друзья, само стечение обстоятельств помогало мне. Не знаю, Козимо, что ты думаешь о чуде. Сам я терпеть не могу людей, которые там, где необъяснимое явление собирает вокруг себя кучу суеверий, или во все полностью верят, или все так же полностью отвергают. Я подумал, что тут можно было найти и то и другое: и неясности, и обман.

Тяжелый крест был неподдельным, и великая грешница, варварская женщина, благодаря гигантской силе отчаяния и веры, может быть, его подняла. Но такое событие не повторялось, а в течение тысячелетия подделывалось — вот как я решил. Кто был виноват в этом обмане? Это было покрыто мраком времен. Но одно несомненно: потемневший от старости крест, выставленный на обозрение народу, и крест, который при постриге носили простодушные или же вступившие в заговор послушницы, были двумя разными крестами. В то время как тяжелый крест выставляли на лугу, легкий поддельный крест запирали в каком-нибудь укромном местечке в монастыре для того, чтобы завтра подменить им настоящий и обмануть людей.

Существование поддельного креста, в котором я был убежден, как в своем собственном, дало мне в руки одно оружие. Другое предоставили мне сами события того времени. Для преобразования церкви было недостаточно трех низложенных пап и двух сожженных еретиков. Комиссии собора занимались исправлением различных настроений. Одна из них — ее секретарем некоторое время был я — боролась за восстановление чинной жизни в женских монастырях. Там обсуждались опасные поддельные чудеса и дурные книги для чтения. Замечу мимоходом — эти вопросы рассматривались со всей серьезностью.