Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детская фантастика
Показать все книги автора:
 

«Чудовище», Кейт Коннолли

Моим родителям, за то, что они никогда не сомневались: если я хорошенько постараюсь, все мои мечты станут явью.

Иллюстрация к книгеИллюстрация к книге

День первый

Никогда не забуду свой первый вдох. Судорожный. Прерывистый. Сладостный.

Я открыла глаза, и на меня обрушились все цвета мира, а пространство вокруг громоздилось оттенками и вещами, имен которым я не знала.

Через три секунды я потеряла сознание от сенсорной перегрузки — так, по крайней мере, говорит отец. Он что-то во мне подправил, и, когда я проснулась во второй раз, мир был уже куда понятнее. Нависавший надо мной предмет — это лицо, круги на нем — глаза, а текущие из глаз теплые мокрые струйки — слезы.

Снизу на лице была складка. Под моим взглядом она стала шире — это улыбка.

— Ты жива, — сказал отец.

Он и сейчас твердит это про себя. Даже спустя столько времени.

День второй

Я опираюсь спиной на ствол ивы, вытягиваю перед собой руки и рассматриваю их в меркнущем свете заката. Тонкие красные линии — там, где мое тело собирали по кусочкам — уже почти не видны; осталось лишь многообразие оттенков кожи, крошечные металлические винтики, соединяющие хвост с позвоночником, сустав с крылом и шею с плечом, да тупая боль.

Летний ветерок раздувает папины седые волосы. Отец выкладывает на поле бревна и причудливой формы металлические трубы. Это чтобы я потом тренировалась. Он не сказал мне для чего, и скажет, только когда я буду готова. Отец видит, что я на него смотрю, и машет мне рукой.

Я точно знаю, что готова буду скоро. Отец поражен — как быстро я иду на поправку. Вчера я всего за час научилась ходить, за два — бегать и теперь могу без труда запрыгнуть на нижнюю ветку ивы.

Отец говорит, что самая главная его победа — это то, что я могу говорить. Он сумел сохранить нужную часть моего мозга, и я говорю в точности так же, как раньше.

Раньше, когда я была человеком.

Жалко только, что память перенести не удалось. Я не знаю, кем была раньше. Ничего не знаю о матери. И даже об отце ничего не помню.

Впрочем, я и так знаю, как я ему дорога. Всякий раз, когда он на меня смотрит, в его глазах светится такое удивление, словно он узрел чудо.

Чудо — это я.

Пестрота моей кожи на руках, ногах и на всем теле бесконечно меня восхищает, потому что лицо у меня все целиком белое, как фарфор. Отец говорит, что с расстояния я должна казаться самой обычной девочкой, а рук и ног под плащом все равно никто не увидит. Когда мне наскучивает разглядывать собственные руки, я убираю за уши длинные темные волосы и заворачиваю вперед зеленый хвост — разглядеть получше. На самом кончике хвоста торчат три острых шипа. Отец говорит, что это жало. Он сказал, чтобы я размахивала хвостом поосторожнее, не то ужалю нечаянно себя или его.

Я провожу пальцем по переливающимся чешуйкам вокруг твердых черных шипов. Чешуйки мне нравятся.

Они так красиво блестят в последних лучах солнца. Интересно, а зачем нужно жало? Я аккуратно притрагиваюсь к нему пальцем…

День четвертый

Я сижу у камина в маленьком красном домике, забавляюсь кончиком своего хвоста и извожу отца вопросами. Он отвечает уклончиво, уходит в сторону, как мои пальцы уходят подальше от кончика жала. Теперь я осторожна. В жале у меня сонный яд. Когда я укололась, то проспала полдня.

Я хорошо запомнила этот урок.

— Папа, а почему у тебя нет хвоста? — спрашиваю я.

На все такие вопросы отец отвечает одинаково.

— Ты — особенная, а я — нет. Понимаешь, Кимера, люди — они обычные. А у тебя есть дело жизни, предназначение. Хвост и крылья помогут тебе его исполнить.

— Как? — Я хмуро смотрю на жало и встряхиваю хвостом, пытаясь сделать так, чтобы он оказался у меня за спиной. Ничего не получается, только чешуйки переливаются в отблесках от камина.

— Я тебе объясню, когда ты будешь готова.

От обиды к щекам приливает кровь, но отец наклоняется вперед, касается ладонью моего лица, и я подаюсь вперед, принимая ласку. Это место нравится мне все больше — изъеденные временем деревянные стены, высокие живые изгороди, сад с розами. Даже башня за нашим домиком и та кажется мне старым другом.

Я почти все время смотрю на отца — на человека, который меня создал, — и запоминаю каждую линию, каждую черту его лица. Оно почти такое же старое, как стены, но излучает доброту и такое тепло, с которым не может тягаться никакой камин.

В комнату влетает бурая собачонка с воробьиными крылышками. Она сердито тявкает и приземляется рядом с отцовым мягким креслом. Это Пиппа. Отец говорит, что она птицтерьер.

А по-моему, она вкусняшка.

Впрочем, нет, я должна быть похожа на человека, а люди не едят птицтерьеров и терьеров, и вообще не едят зверей, которых держат у себя в доме.

Пиппа держится от меня подальше и осмеливается находиться в одной со мной комнате только в присутствии отца. Я раздражена. Взмах хвоста. Хочу есть.

Бабах!

С полки у нас за спиной падает книга. Та самая, которую отец подарил мне в первый день жизни. Обложка потерлась по краям, но истории в книге просто чудесные — про магию, про жизнь, про тайны. Отец говорит, что это волшебные сказки. Я должна их знать. Я встаю — осторожнее, осторожнее, — и поднимаю книгу. Я никак не могу полностью подчинить себе все тело, и отца это беспокоит. Я ставлю книгу на полку и вытираю грязные руки о платье.

Не хочу, чтобы отец переживал. Он пять раз пытался меня оживить, и удалось это ему только однажды.

Я не спрашивала, что случилось с другими моими телами. Пока мне хватает того, что я живая и сильная, хотя, конечно, могла бы быть и половчее.

Отец создал меня ради дела — благородного дела, утверждает он, — и дал мне хвост змеи, крылья исполинского ворона, кошачьи глаза и когти. К его глубочайшему разочарованию, летать я покуда не научилась. Зато отлично умею сбивать вещи с полок.

Отец так много ради меня перенес, и я надеюсь, что оправдаю его ожидания.

— Сядь, Кимера. Когда ты ходишь, Пиппа нервничает, — говорит отец и похлопывает по сиденью стула напротив.

Пиппа выкручивается у него из рук, будто опять хочет взлететь.

Я скалю зубы и шиплю на нее, но сажусь аккуратно — так, наверное, садятся настоящие леди. Пиппа взлетает под потолок. Я хихикаю.

— Кимера! Так нельзя. Больше ты гибридов нигде не увидишь. Вы с Пиппой — практически родня.

Пиппа поскуливает, будто понимает каждое слово. Я закатываю глаза.

— Я не какой-то там щенок с крылышками. Я лучше. Ты сам меня такой сделал.

Он улыбается, и я набираюсь смелости:

— А зачем ты меня сделал?

Его взгляд смягчается.

— Ты — моя дочь, Ким.

— Я знаю, но зачем ты столько раз пытался меня оживить? Не хочешь говорить, зачем ты меня сделал, — не говори, но почему ты так старался?

Я моргаю и меняю желтые кошачьи радужки на голубые, человеческие. С голубыми глазами отца легче уговорить.

Он вздыхает. Сработало.

— Человеческие части твоего тела принадлежали моей дочери. Год назад тебя похитил колдун. Твоя мать попыталась ему помешать, но погибла в бою. Потом колдун скрылся, и твое тело я нашел много позже, когда оно уже не было ему нужно. И тогда я решил, что вернуть тебя — главное дело моей жизни.

Он глубже садится в кресле. Дрова прогорели, и в камине мерцают красные уголья. Меня охватывает злость.

Радужки снова по-кошачьи желтеют, а когти так и рвутся из пальцев, до боли.

— Убить ребенка хорошего человека? Это кем надо быть?

Мой вопрос причиняет отцу боль, но я не жалею о сказанном.

— Колдуны от природы рвутся к власти, но этот колдун к тому же сошел с ума от тоски. Много лет назад у него умерла от болезни дочь, и он так завидует другим родителям, что крадет любую девочку, которая попадется ему на глаза. И убивает. Подозреваю, что он надеется вернуть свое дитя с помощью черной магии.

— Как?

— В людях магии нет, но кровь ребенка — большая сила, ее используют для заклинаний в черной магии. Я слышал, что после смерти дочери магия у этого колдуна становилась все чернее, и для заклятий ему все время нужны новые жертвы.

— Как я.

Отец кивает.

— А ты меня спас.

В сердце у меня такая буря чувств, что я сама едва могу в них разобраться. Я горжусь отцом и люблю его, мне жаль мою мать, а еще я жарко, страстно ненавижу человека, который уничтожил все то, что я когда-то, наверное, любила.

— Это было не так-то просто. Я не смог сделать тебя в точности такой, как раньше. И память сохранить не удалось. — Он вздыхает. — С каждой попыткой у меня оставалось все меньше и меньше частей твоего настоящего тела. Речевой центр мозга я спас, и слова будут возвращаться по мере надобности. А самое главное — ты каждый раз становилась все сильнее. Просто нужно было подобрать правильное сочетание.

Он проводит пальцем по моему подбородку.

— Когда ты еще была человеком, я всегда говорил, что ты — лучшее, что я создал. Теперь это и вправду так.

Во взгляде у него неизменно кроется боль. Я напоминаю ему о жене. О моей матери. Жалко, что я ее не помню. Жалко, что у меня не осталось собственных воспоминаний.

Больше всего на свете мне хочется вырвать сердце у того, кто сделал все это с моей семьей. У колдуна.

Он — чудовище.

День седьмой

— Давай еще раз, Кимера.

Я сердито ворчу, но снова бегу по площадке, которую построил для меня отец. Я перепрыгиваю через препятствия — ряды перекладин, они идут все выше и выше, — потом разворачиваю крылья и ныряю в лабиринт растущих вокруг дома кустов. Отец говорит, эти кусты — для защиты от колдуна. Чтобы его магия до нас не доставала. А постороннему путнику ни живая изгородь, ни дом с дороги почти не видны — их скрывает густая сосновая поросль.

Но я-то вижу все. Научившись летать как следует, я отыскала секретные проходы, через которые можно входить и выходить. Я могу взлететь так высоко, что на востоке, у самого горизонта будет виден город Брайр, а на западе — череда зеленых гор. По лесу вьется река — сверкающая голубая лента, цветом соперничающая с небом. На севере, у самого небосклона между громадами подступающих лесов, которые грозят поглотить все вокруг, виднеются частые пятнышки синего цвета. Когда я смотрю на эти леса, холмы и город сверху, сердце мое всякий раз сжимается.

Я люблю это все — или, может, это любила девочка, которой я была прежде. Меня преследует призрак памяти.

Ноги мои ударяются о землю, я бегу, закрыв глаза. Через лабиринт меня ведут другие органы чувств. Я знаю путь наизусть. Ноздри мои щекочет смолистый запах соснового леса, но я бегу на манящий аромат жаркого, которое готовит на огне отец. В животе урчит от голода, и я бегу быстрее.

Честное слово, если отец скажет мне идти тренироваться дальше, я слопаю Пиппу, слопаю в один присест, и плевать на последствия.

Я останавливаюсь у отцовских ног. Он смотрит ласково.

— Отлично, — говорит он и треплет меня по голове. — Ты поставила рекорд, детка. Все у тебя получится.

В животе у меня опять урчит.

— Папа, а мы есть будем?

В глазах у него проскакивает искорка.

— Будем, но не сразу. Осталось еще одно задание.

Я подавляю стон. Если я все сделаю хорошо, отец будет мной гордиться. Может быть, вечером он наконец-то расскажет, зачем меня сделал. Я заставляю себя улыбнуться.

— Тебе нужно научиться охотиться. Чтобы сделать главное, ты должна стать хитрой и незаметной. Вот сейчас и начнем тренировки.

— Охотиться? — переспрашиваю я. Это слово поднимает во мне бурю инстинктов, будит какие-то первобытные желания.

— Отправляйся в лес и принеси мне кролика. Положим его в жаркое.

При одном упоминании ужина у меня текут слюнки.

Я перелетаю через живую изгородь и приземляюсь в лесу. Переключаюсь на кошачье зрение, принюхиваюсь. Наплывают запахи — сосна, глина, дичь, страх.

В лесу летать трудно. Тесно стоят деревья, ветки цепляются за все вокруг. Поэтому я не лечу, а бегу по усыпанной листвой земле и думаю, как бы мне раздобыть кролика и вернуться к отцу еще до темноты. Когти голода терзают желудок.

Я чую множество зверьков, которые прячутся в подлеске и на деревьях, но они бросаются прочь еще прежде, чем я окажусь рядом. Я слишком поздно понимаю, что их пугает мой быстрый шумный шаг.

Так мне кролика никогда не добыть.

Я замедляю шаг, вспархиваю и перелетаю между деревьев. Быстро лететь не получается, зато ногами я теперь не касаюсь земли. Никто меня не услышит. Наверное, отец именно это имел в виду, когда говорил, что я должна быть бесшумной?

Внезапно до меня доносится теплый, с ноткой страха кроличий запах. Я не свожу глаз с мелкого зверя, который скачет по сухой листве.

Мое.

В дело вступают мои инстинкты хищника. Я бесшумно подлетаю ближе, еще ближе. Кролик копошится в ямке у корней дерева, прижимается к земле, хочет юркнуть в норку. Я слышу стук его сердца, эхом отдающийся по сырой земле.

Бросок, и мои зубы вонзаются в мягкую плоть его шеи. Какая-то часть рассудка корчится от удовольствия, но я должна держаться. Нельзя сожрать кролика сырым, прямо тут. Кролика надо отнести отцу.

Теплая кровь стекает по подбородку, пятнает воротничок бледно-зеленого платья. Я оттираю ее рукавом — теперь и рукав весь в крови. Платье испорчено безвозвратно, что скажет отец?

Я глотаю откушенный кусок мяса и сплевываю шерсть. В глазах кролика больше не бьется искра жизни. Чувство голода странным образом смешивается с отвращением. Я убила кролика потому, что была голодна, но правильно ли я поступила? Я в ужасе вскакиваю на ноги. А что, если отец не хотел, чтобы я убивала? Вдруг я поняла его не так? Я же не хотела убивать, я просто была голодна!

Я долго смотрю на мягкую окровавленную тушку у меня в руках. Кролику уже не помочь. Надо возвращаться.

Я иду через лес, шагаю медленнее, чем прежде. Мне страшно — что подумает отец, когда увидит, что я убила кролика? Но ведь мы все равно собирались его съесть. Наверное, отец так и хотел, чтобы я его убила.

Я вздрагиваю. Разве убийство кролика поможет мне подготовиться к делу, которое он для меня задумал?

Снова и снова прокручивая в голове одни и те же мысли, я выхожу в ту часть леса, где начинается наша живая изгородь. Я группируюсь и взлетаю. Отец стоит перед нашим домиком и говорит с каким-то незнакомым человеком. Как этот человек пробрался через изгородь? Отец никогда не говорил, что у него есть друзья-люди.

На незнакомце — шляпа с широкими полями, низко надвинутая на глаза. Я с лету приземляюсь и бегу к отцу.

— Папа! — говорю я, поднимая кролика повыше и надеясь, что я все сделала правильно. — Папа, смотри!

Незнакомец кричит. У отца на лице сменяют друг друга потрясение, ужас и ярость — все за каких-нибудь три секунды.

— Иди в дом! Живо!

Моя улыбка гаснет, я бегу в дом и бросаюсь на пол у огня. По щекам текут слезы, смывают с лица кроличью кровь.

Я все сделала неправильно. Не надо было убивать кролика. Я подползаю к окну поглядеть, о чем говорят отец с незнакомцем.

Незнакомец размахивает руками, на его загорелом лице сменяют друг друга ничего мне не говорящие гримасы. Отец тоже кричит.

Ну вот, я точно сделала что-то очень плохое! Объятая смятением, скорчившись у окна, я не свожу глаз с происходящего во дворе. Мне невыносимо хочется сбежать, но прятаться мне негде.

Незнакомец поворачивается, чтобы уйти, но отец хватает его за руку. Незнакомец гораздо выше отца, но прикосновение его успокаивает. Отец говорит с ним так тихо, что я ничего не слышу, но, когда он выпускает руку собеседника, незнакомец уже ведет себя совсем иначе.

Похоже, ему нравится у нас во дворе, нравится говорить с отцом. Незнакомец даже смеется. Потом он уходит.

Я бросаюсь назад, в свое кресло у камина. Мысли об обеде позабыты напрочь. Кролик лежит на кирпичной приступке у камина. Надо его освежевать. Надеюсь, этому меня учить не будут.

Входит отец. К счастью, он уже не так зол, как несколько минут назад. Он смотрит на меня спокойным добрым взглядом, к которому я успела привыкнуть. Под этим взглядом я нерешительно улыбаюсь.

— Детка, надо быть осторожнее. Нельзя, чтобы тебя видели, по крайней мере — без плаща.

— Почему?

— Потому что ты не такая, как все. Люди будут тебя бояться. А испуганный человек бросается на всех, словно загнанная в угол собака. Я не хочу, чтобы тебе причинили боль.

— А этот человек, он меня испугался?

Отец хмыкает:

— Еще бы. Крылатая девочка, с подбородка кровь капает — любой испугается.

Он гладит меня по голове, потом берет в руки кролика.

— Отлично! Только ты уж принеси в следующий раз кролика целиком, а не объеденную половинку.

Я краснею.

— Иди умойся, а я закончу с ужином.

Я иду в ванную, но по дороге оглядываюсь.

— Папа, а сегодня ты расскажешь мне о деле?

Он качает головой:

— Нет. Но ты уже почти готова. Расскажу завтра.

Уголки моих губ ползут вниз, я не могу удержаться.

Все-таки я разочаровала отца. Все из-за меня. Если бы я все сделала правильно, он бы рассказал мне уже сегодня.

День восьмой

Я в саду. Повсюду вокруг — кусты роз, их посадил отец. Я каждый день поливаю розы и тихонько с ними разговариваю. На одних кустах цветы желтые с розовым, на других — белые, но мне больше всего нравятся те, что густого алого цвета. С ними я говорю больше всего, и, наверное, поэтому они так здорово растут. Все любят, чтобы с ними поговорили. Я могу поговорить с отцом, а с розами кроме меня никто не поболтает.

Скрип — открывается входная дверь. Я улыбаюсь отцу. От одного вида роз мне становится радостно на душе. И ничего, что сегодня у меня последний день учебы.

Сегодня я наконец-то узнаю, для чего я. От одной мысли об этом голова кружится.

Папа подает мне плащ.

— С сегодняшнего дня ты будешь выходить со двора. Тебя увидят многие, поэтому носи плащ не снимая.

Он набрасывает его мне на плечи и застегивает на шее. Плащ цепляется за винтик, и папа его поправляет.

— Это чтобы люди не увидели крылья и все остальное и не напугались?

— Да.

— А твоего друга напугали крылья или кровь?

Отец усмехается:

— Пожалуй, и то и другое.

— Прости. Я же не знала, что он пришел.

Отец похлопывает меня по плечу.

— Я и сам не знал, что он придет. Ничего, больше незваным не явится. Не тревожься.

— Ура! — Я скачу к живой изгороди. — А что я сегодня буду делать?

Каждый день отец дает мне разные задания. Сначала была полоса препятствий — чтобы проверить мою координацию. Потом тренировки на скорость и точность. Потом — охота. Правда, я никак не пойму, нравится мне охота или нет. Вот кролик понравился, это точно.

— Сегодня? Посмотрим, как ты научилась быть хитрой и незаметной.

— Но это уже было вчера, — говорю я.

Мы идем по тропинке меж кустов.

— Вчера ты перехитрила кролика. А сегодня должна будешь перехитрить людей.

Отец берет меня за плечи.

— Если люди чего-то не понимают, они боятся. Тебя они не поймут. И испугаются, если увидят хвост или крылья, поэтому тебе надо их прятать.

Он поправляет на мне плащ, а я стараюсь держаться прямо.

— Прижми крылья, распластай их по спине, пусть будут как вторая кожа. Хвост прячь под юбками, и смотри, чтобы не выскользнул.

Я оборачиваю хвост вокруг ноги.

— Так?

Отец рассматривает меня с расстояния вытянутой руки.

— Вот именно. Ты быстро схватываешь, милая.

Он снова ступает на тропинку, но я медлю.

— А если кто-то увидит хвост или крылья? Что тогда делать?

В два шага отец оказывается рядом со мной, его руки сжимают мои плечи.

— Делай то, что подскажут инстинкты, а потом беги. Не жди погони, лети прямо сюда. Поняла?

Я никогда еще не видела, чтобы отец так смотрел. Напряженно. Решительно. Вот только что-то в его взгляде напоминает мне пойманного вчера кролика. Но что?

— Поняла.

Хватка ослабевает, и мы идем дальше по тропинке.

— Умница. Я не сомневался.

— А что мне подскажут инстинкты? — робко спрашиваю я. От воспоминания о том, что мой инстинкт сделал вчера с кроликом, мне становится неуютно.

— Не волнуйся. Что будет надо, то и подскажут.

— Так я потому и волнуюсь!

— Послушай, ты же не обычный человек. Некоторые части твоего тела — звериные, они знают, что делать. Жало на хвосте справится с любым, кто будет тебе угрожать, а крылья унесут тебя прочь.

Он ерошит мои темные волосы.

— Ты просто совершенство. Еще бы — это же я тебя создал.

Отец все объясняет легко и просто. Пожалуй, с инстинктами я как-нибудь справлюсь.

Когда мы оказываемся в лесу, отец еще раз осматривает меня, а потом ведет в сторону, куда мы еще ни разу не ходили во время прогулок.

— Куда мы идем? — спрашиваю я.

— К дороге. Посмотрим, сможешь ли ты спрятаться на открытом месте, так, чтобы тебя не заметили идущие мимо.

— А что, мне надо будет много прятаться? — спрашиваю я. Так, глядишь, и узнаю что-нибудь о своем предназначении.

— Да, и больше, чем хотелось бы.

— А просто так ходить там, где люди, мне когда-нибудь будет можно? — спрашиваю я бездумно, но стоит мне произнести эти слова, как сердце мое вздрагивает. Обычная девочка, которой я когда-то была, наверное, этого бы и хотела. Я — не хочу. Мне для счастья нужен только папа и розы.

— Не знаю, Кимера. Сейчас об этом все равно рано говорить. У нас есть более важные дела.

Он показывает на человека на козлах повозки, в которую впряжена невысокая лошадка.

— Урок начинается.

По спине у меня проходит волна жара, снизу вверх, потом обратно, вниз, до самого кончика хвоста. Я справлюсь, что бы отец ни придумал. Он будет мной гордиться.

— Что мне делать?

Отец улыбается.

— Подойди поближе, но так, чтобы не привлечь внимания.