Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Соперница королевы», Кэролли Эриксон

Когда же мы только-только приехали, я наслаждалась каждым днем во Франкфурте. Жизнь в этом городе буквально кипела, улицы были запружены повозками с грузами и пешими разносчиками. На рыночной площади велась оживленная торговля во все дни, кроме воскресенья, когда Консистория запрещала проведение любых коммерческих операций, как и любые развлечения. Старинный собор с высоченным шпилем господствовал над всеми постройками в городе, а крепкие каменные мосты, перекинутые через реку Майн, толстые стены кирпичной кладки, окружавшие город, и многоэтажные старинные дома придавали городу дух солидности и величия. Лондон был старше Франкфурта, но, по словам отца, Франкфурт был богаче, а жители отличались гораздо более строгой моралью, особенно теперь, когда всем здесь заправляла Консистория.

О благочестии горожан мы узнали сразу же: гимны здесь распевали не только в церквах, где службы были долгими и скучными (хотя жаловаться на это никому не разрешалось), но и на улицах и площадях. Стоило днем выйти из дому, как отовсюду неслось стройное пение душеспасительных псалмов.

— Мы должны присоединиться к местным жителям, — заявил отец. — Негоже выглядеть в их глазах чужаками.

И мы выучились выводить «Подобно утренней звезде» и «Господь — мой друг и мой оплот!» на немецком, пусть и с заметным английским акцентом, а заодно изо всех сил старались во время пения выглядеть как наш отец: глаза под тяжелыми веками смотрят серьезно и почти скорбно, узкое, изрезанное морщинами лицо аскетично и выражает душевный порыв.

Да, мы из кожи вон лезли, чтобы казаться приличными и благочестивыми юными леди и джентльменами, но одного пения гимнов было явно недостаточно, чтобы дать выход бурлившим в нас молодым силам. В этом немецком городе старшие установили жесткие правила поведения для молодежи и следили за их неукоснительным соблюдением. Нельзя было, например, купаться и плавать, чтобы, не дай Бог, не совершилось «непристойное совместное омовение» мужчин и женщин, мальчиков и девочек. Запрещались и дальние прогулки, ибо в разгоряченных ими телах кровь начинала быстрее бежать по жилам и разжигала недозволенные страсти. Те, кто добивался успехов в подвижных играх и развлечениях, также не были на хорошем счету у Консистории, так как невольно начинали гордиться своим телом, а тело — это сосуд греха. О танцах вообще речи не было — в них видели лишь орудие фривольности и флирта.

Как-то в воскресенье на площади рядом со Старым мостом перед таверной под названием «Белый Лев» началась драка. Я часто видела ссорящихся и дерущихся мужчин в нашей деревне рядом с Ротерфилд-Грейз и во время поездок в Лондон, но никогда раньше — в чопорном Франкфурте. Как оказалось, зачинщиком выступил Никлаус Морф, сын Якоба Морфа. Мне нравился этот крепкий светловолосый парень за его шутки и веселый нрав. И еще он уморительно изображал служанок, убиравших дом Морфов. Эти молодые девушки передвигались мелкими шажками, не поднимая глаз от пола, не глядя ни друг на друга, ни по сторонам. Они не были ни застенчивыми, ни скрытными, а только старались казаться незаметными. Никлаус Морф, несмотря на плотное сложение, удивительным образом перевоплощался в любую из них и так смешно изображал их походку с сомкнутыми коленями и локтями на отлете, что мы с Сесилией буквально умирали от смеха.

Сейчас, однако, Никлаус на полном серьезе колотил другого парня головой о камни мостовой, приговаривая:

— Этот номер у вас не пройдет!

Драка мгновенно привлекла толпу зевак.

— Немедленно прекратить! — раздался повелительный окрик.

Высокий, осанистый мужчина шел к дерущимся, властно раздвигая толпу. Я пару раз видела его в доме Якоба Морфа и знала, что он занимает какой-то высокий пост в Консистории. Народ расступился, пропуская его. Несколько мужчин постарше присоединились к нему, чтобы разнять дерущихся. Их усилия увенчались успехом. Буяны, всклокоченные, грязные, некоторые окровавленные, прекратили лупить друг друга, но не разошлись, а продолжали угрожающе ухмыляться и бросать на противников враждебные взгляды. Я услышала, как Никлаус злобно обругал другого драчуна.

Мужчина, разнявший дерущихся, заговорил:

— Предупреждаю — каждый, кто поднимет руку на ближнего своего, будет публично подвергнут порицанию, а упорствующий — изгнан из общины. Господь говорит, что нужно отсечь слабейшие члены, дабы сохранить здоровье тела. А теперь ответьте мне: в чем причина беспорядков, пьянства и вашего неподобающего поведения?

Все молчали. Наконец вперед вытолкнули одного из участников драки, и он заговорил:

— Все дело в «Белом льве», старшина Рёдер. Этот кабак нужно закрыть!

— Ты прав. В этом городе отныне распивочных не будет. Только угодные Богу дома, где обыватели смогут спокойно поесть. И на каждом столе будет лежать Библия. Таково повеление Консистории.

Над толпой пронесся ропот несогласия.

— Молчать! — воскликнул Рёдер.

Но протесты зазвучали громче, и раздались крики: «Пива! Пива! Не лишайте нас пива!» Кое-кто из собравшихся затянул застольную песню.

Старшина Рёдер достал из складок своих темных одежд грифельную доску и мел и принялся записывать имена протестующих. Я, к своему удивлению, увидела, как из дверей «Белого льва» полетели Библии. Падая на мостовую, святые книги вздымали облако пыли. Я подумала: «Неужели это сделали те самые богомольные жители Франкфурта, которые так складно поют гимны? Или в городских стенах существует два мира — мир благочестивых и законопослушных и мир тех, кто выпивает в трактирах, бесстыдно предается нечестивым совместным омовениям, играет в карты, веселится и танцует?»

— Вы допустили святотатство! — прокричал старшина в гневе, продолжая царапать на своей доске. — Вы все публично осуждены и должны предстать перед судом Консистории!

— Что ж, коли так, — прокричал в ответ Никлаус Морф, — давайте пойдем и хорошенько напьемся напоследок!

И еще до того, как кто-либо осмелился остановить его, он проследовал обратно в «Белый лев», а за ним многие другие из толпы, оставив старшину Рёдера и дальше чиркать на доске и выкрикивать угрозы.

Отец тут же увел нас, чтобы мы не попали в позорный список Консистории. Возмущенные крики герра Рёдера еще долго неслись нам вслед, пока мы спускались к реке. А когда мы перешли мост и проходили мимо сиротского дома, до нас издалека донеслось громкое, нестройное пение пьяных голосов.

Глава 4

С того дня мысли мои постоянно возвращались к Никлаусу Морфу. И заинтересовал он меня не из-за своей внешности, в которой не было ничего необычного или привлекательного — бледно-голубые глаза под тяжелыми веками, широкий гладкий лоб, слишком крупный и мясистый нос, тонкие губы, почти всегда растянутые в усмешке, — а тем, что он с друзьями дерзнул бросить вызов железным порядкам Консистории и указал нам путь к более свободной жизни, не чуждой простых земных радостей.

Он не убоялся понести строгое наказание, которым грозили церковные старшины, и действительно, его подвергли порке и исключили из числа прихожан его церкви, что крайне огорчило Морфа-старшего. Ноу Никлауса осталось много приятелей. Большинство из них, по-видимому, принадлежало к католическим семьям, ибо я никогда не видела этих молодых людей в нашей протестантской церкви. Они слонялись у Старого моста, где поджидали Никлауса, а он с наступлением темноты отправлялся вместе с ними в городской сад, где, по словам старшины Рёдера, царствовали разврат и порок.

Я наблюдала за этой ватагой городских шалопаев из окна своей спальни, которую делила с Сесилией на верхнем этаже дома Якоба Морфа. Парни толпились у одного из каменных быков моста, где горели факелы. Они подпирали спинами каменную кладку, смеялись, задирали друг друга и время от времени поглядывали вверх на меня.

— Потуши свечу! — прошептала мне как-то ночью Сесилия, когда я смотрела на дружков Никлауса с высоты своего окна. — Неужели ты не понимаешь, что им тебя видно?

Я прекрасно знала, что Сесилия права, но свечу не потушила. Что плохого в том, чтобы показаться компании молодых людей? Вот бы спуститься вниз, присоединиться к ним, вместе с ними смеяться и шутить, флиртовать с ними.

— Эти парни — никчемные безбожники! — возмущалась Сесилия. — Они гораздо хуже Никлауса. По крайней мере Никлаус хотя бы крещен в нашей вере.

Я знала, что Сесилия была влюблена в Никлауса. Я поняла это по тому, как она смотрела на него, как старалась придвинуться как можно ближе к нему, если они оказывались в одной комнате. Однажды они буквально столкнулись друг с другом в узких дверях, после чего моя сестра, как я заметила, никогда больше не носила пару синих рукавов[?], которые были на ней в тот день и до которых случайно могла дотронуться рука сына Якоба Морфа. Наверное, она спрятала их как реликвию своей любви, и одна мысль об этом смешила меня чрезвычайно.

Дело в том, что у меня не было никаких сомнений, кто из нас двоих привлек внимание молодого человека. Он буквально не сводил с меня глаз. До поры до времени он ни разу не заговаривал со мной, а только пару раз улыбнулся мне застенчивой улыбкой, хотя с другими был боек и даже развязен. Я точно знала, какая именно девушка ему нравится, и этой девушкой была отнюдь не моя сестра.

— Эти парни — вовсе не безбожники, — возразила я ей. — Они католики. А всех католиков крестят во младенчестве.

Сесилия фыркнула:

— Старшина Рёдер говорит, что эти парни ходят в городской сад, где их поджидают дурные женщины. Там они пьют и предаются всяческим непотребствам.

— Если бы кабак «Белый лев» не закрыли, им не нужно было бы ходить во всякие сомнительные места, чтобы попить пивка.

За нашей дверью раздались шаги, дверь открылась и вошла наша мать.

— Девочки, вам пора в постель! — заявила она. — Летиция, потуши свечку.

— Она подглядывает за парнями на мосту. Она каждую ночь этим занимается, — плаксивым голосом принялась ябедничать Сесилия.

— Летиция знает правила и всегда выполняет их, — спокойно ответила наша мать.

Я переставила свечу с подоконника поближе к моей стороне кровати, юркнула под одеяло рядом с Сесилией и затушила свечу. Мама накрыла нас толстым теплым покрывалом, поцеловала на ночь и удалилась.

Я ждала до тех пор, пока дыхание Сесилии не стало ровным и глубоким. Тогда я осторожно вылезла из постели, чтобы не разбудить спящую сестру, и вновь подошла к окну.

Небо за окном потемнело. На нем высыпали звезды. Отражение огней на мосту дрожало в зеркале вод Майна. Начался мелкий дождик, но молодые люди оставались на том же месте. Похоже, дождь был им не помеха. Вдруг я увидела, как Никлаус выбежал из дома и присоединился к своим приятелям, которые шумно приветствовали его приход. Все вместе они, подпрыгивая и дурачась, устремились по мосту на другой берег в направлении городского сада.

Город Франкфурт пребывал в небывалом волнении — в него проникли анабаптисты[?]. Подобно рою пчел они скапливались в кварталах ткачей, в самых нищих городских трущобах, которые теперь гудели как растревоженный улей.

Отец объяснил нам, что анабаптисты — это религиозная община, но сильно отличающаяся от нашей. И уж совсем далекая от католичества. У анабаптистов не было храмов, и их священники проповедовали там, где душа пожелает: в винных погребах, в трактирах, под открытым небом. Эти проповеди собирали огромные толпы слушателей, по преимуществу бедняков. В сети нового учения улавливались многие души, ибо оно простыми и доступными словами требовало лишь одного — следования пути Иисуса. Их проповедники не пугали грехами, а звали к поиску нового, лучшего пристанища. Или же требовали преобразовать этот мир.

Отец мой считал, что анабаптисты — это зло, и старшины протестантской церкви Франкфурта это мнение полностью разделяли. Они призывали кары Божие на головы перекрещенцев каждое воскресенье, а также во все остальные дни недели. Наши старейшины были глубоко убеждены, что анабаптисты грозят разрушить истинную веру изнутри, ибо не пугают своих последователей обязательным наказанием за грехи. Они подобны стае саранчи, налетевшей на поле и пожирающей урожай, только урожай — это добрые христиане. И в ответ мы — протестанты — должны, в свою очередь, уничтожить каждого анабаптиста, попадающегося нам на пути.

«Смерть анабаптистам!» — провозгласила Консистория. И вскоре все горожане воочию увидели результаты этого крестового похода против инакомыслящих.

На площади рядом с кабаком «Белый лев» — переименованным ныне в «Едальный дом для воинства Христова» — было сожжено шестеро последователей нового учения. Остальных городские власти окружили в их убежище, схватили и бросили в тюрьмы, где эти несчастные были удавлены, а их трупы выброшены в городские канавы. В тот год отрубленные головы скалились на нас с ограды Старого моста, свешивались, раскачиваясь на ветру, с фонарных столбов.

Но последующие зверства затмили ужасы первых казней, по крайней мере для меня. Несколько раз городские власти сгоняли анабаптисток, чьих-то жен и матерей, после формального осуждения Консисторией, на берег реки рядом с домом Морфа. Там каждую крепко связывали веревкой, плотно приматывая руки к бокам, отрубали ступни и бросали в воду, где несчастные тонули. Мы, обитатели дома, не могли не знать об этих изуверских наказаниях, хотя я всеми силами старалась не увидеть их воочию.

Каждый вечер Якоб Морф собирал всех своих домочадцев и слуг, включая нашу семью, на молитву, и благодарил Господа за успехи в крестовом походе против анабаптистов. Я должна была участвовать в этом совместном молении, но возносить такие благодарности было выше моих сил, ибо совершенное в городе камнем легло мне на душу. У меня начались ночные кошмары — чаще всего мне снилось, как топят женщин, а их маленькие дети брошены и плачут на берегу реки. Я поведала о своих видениях отцу, а он посоветовал мне думать об анабаптистах как о врагах Христовых, как о нелюдях, чудовищах, которых Господь наслал на нас для того, чтобы испытать нашу веру. Это, дескать, поможет мне побороть жалость.

— Но, отец, я чувствую не столько жалость, сколько ужас.

— Значит, вырви этот ужас из сердца своего, Летиция. Мы живем во времена, когда многое выше нашего понимания. Одному Господу Богу ведомо все… и он вразумляет наших старшин, наших правителей. Мы должны подчиниться Ему и не сходить с избранного пути.

Я не могла не возразить отцу:

— Так, значит, Он ведет и направляет королеву Марию в Англии?

Отец помолчал, а потом отвечал тихим голосом:

— Она считает, что выполняет волю Его.

— Но тогда я ничего не понимаю, отец, и как же мне жить?

Отец только пожал плечами. Он всегда так делал, если исчерпывал свои доводы и проигрывал в споре, особенно когда ссорился с нашей мамой:

— Я тоже не понимаю, дочь моя. Но я молюсь. И я ежедневно благодарю Бога за то, что он дает выжить мне и моей семье.

Я чувствовала, что отец, как и я, поражен и опечален той жестокостью, которая требовалась для защиты нашей веры, но убеждает себя в том, что Консистория поступает правильно, совершает необходимое и даже богоугодное дело.

Сожжения, обезглавливания и утопления продолжались во Франкфурте несколько месяцев, но анабаптистская угроза не ослабевала. Казалось, со временем сердце мое должно было ожесточиться от одного созерцания этих ужасов, но я стала только еще более чувствительной. Теперь я каждый день молилась, чтобы Господь подсказал, как мне с этим жить, как выносить это…

Как-то ранним вечером, когда тени удлинились, а воды реки сменили свой цвет с сине-стального на тускло-серый, на берег рядом с домом Морфа привели женщину из перекрещенцев. Ее должны были утопить. Обычно в таких случаях я спускалась в подвал дома и пряталась там несколько часов, пока казнь, по моим расчетам, не должна была свершиться. Но в тот день что-то подвигло меня поступить вопреки обыкновению. Я осталась в спальне, подошла к окну и заставила себя смотреть на происходящее.

Женщина, которую вели на смерть, была совсем молода. Даже бесформенное рубище не могло скрыть ее здоровой полноты и крепости стана. Палач грубо, клоками остриг ее светлые волосы. Лицо ее было бледным, а руки и ноги — загорелыми, как у крестьянки, которая ежедневно работает в поле весной, летом и осенью и привыкла к простой и суровой жизни. С ней не было никого — ни друзей, ни родственников. Но она несла небольшой сверток, крепко прижимая его к груди. Должно быть, это был ребенок.

На процедуру казни это обстоятельство не повлияло. Заправлявший всем представитель Консистории, склонив голову, прочитал молитву и отдал приказ связать женщине руки и ноги. Я не поняла, что произошло со свертком, который был у нее в руках, так как все приказы были отданы и исполнены стремительно. Миг — и женщина уже лежала на земле. Взмыл длинный сверкающий нож, и палач двумя движениями отсек ей ступни. Хлынула алая кровь, заливая серые камни речного берега. Двое мужчин схватили связанную женщину, приподняли ее и бросили в воду. Я увидела ее открывшийся рот, но не услышала крика. Течение было очень сильным. Оно вынесло ее тело на середину реки, перевернуло, на какое-то мгновение подняло наверх, покачало, а затем стремительно затянуло в глубину.

Спускалась тьма. Те, кто принимал участие в казни, поплотнее завернулись в плащи и поспешили прочь. Страшное место опустело, словно здесь ничего и не происходило, и только на прибрежных камнях еще оставалась кровь. Мне показалось, что у воды брошена какая-то темная тряпка. Потом я вроде бы услышала какой-то слабый, приглушенный крик или тихий плач.

Вначале я решила, что мне почудилось — такие слабые звуки трудно было различить за обычным уличным шумом, — но потом я услышала их вновь. Меня словно кто-то подтолкнул, поднял с места и повел прямо на берег реки. Казалось, звуки доносились из-под моста, где камни были скрыты высокой травой и стояла вонь гниющих отбросов и отходов мясных лавок.

Я с трудом пробиралась вперед, раздвигая траву и низкий кустарник, и вновь услышала крик — теперь более отчетливый. Плакал ребенок.

— Ты тоже слышала? — внезапно на траву упало пятно света и рядом со мной возник Никлаус. В руке он держал фонарь.

— Да, это ребенок. Наверное, младенец казненной женщины. Она прижимала его к груди, когда ее привели сюда. Кто-то попытался спасти малыша.

— Или просто отшвырнул его в сторону, чтобы не мешал палачу.

Как будто в ответ на наши слова плач усилился.

Мы вместе продолжили наши поиски, пока не наткнулись на крохотного младенца, голого и дрожащего, лежащего на куче водорослей.

— Нужно его во что-то завернуть, — сказал Никлаус.

Он передал мне фонарь, стянул с себя рубашку из плотной ткани, укутал в нее младенца и понес его к выходу из-под моста, чтобы выбраться на дорогу перед домом своего отца. Детский плач стал более приглушенным.

— Мой отец никогда не разрешит держать этого ребенка в своем доме, если узнает, где мы его нашли, — прошептал Никлаус.

— Давай отнесем его в сиротский приют, — предложила я. — Монахини его примут.

— Они превратят его в маленького католика, — заявил Никлаус с усмешкой. — Но во всяком случае он останется жив. А это — самое главное.

Мы улыбнулись друг другу, а затем вместе зашагали в сторону приюта. Перед его дверями, на улице, стояла корзина, в которую в любое время дня и ночи можно было положить младенца, передаваемого попечению святых сестер. Мы положили ребенка в корзину и дернули за шнур звонка, свешивавшийся неподалеку со стены. Почти сразу же плоское цельное металлическое колесо, на котором стояла корзина, начало поворачиваться, и подкидыш оказался в стенах приюта.

— Доброй ночи, малыш, — прошептала я. — Да ниспошлет Господь тебе защиту и благословение.

— Аминь! — пробормотал Никлаус, стоя рядом со мной, когда невидимая рука протянулась, чтобы взять из корзины хнычущего младенца.