Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Стимпанк
Показать все книги автора:
 

«Удачной охоты», Кен Лю

Ночь. Убывающая луна. Тишина, лишь изредка ухают совы.

Купец с женой сегодня ночуют вне дома, и все слуги тоже отпущены. В огромном особняке пугающе тихо.

Мы с отцом притаились за установленным во дворе гунши. Через множество отверстий в камне мне хорошо видно окно спальни сына торговца.

— О, Сяо Чжун, моя милая Сяо Чжун… — лихорадочные стоны молодого человека звучат жалобно. Находящийся в полубреду юноша для его же блага привязан к постели, но отец оставил окно открытым, чтобы ветер разносил его жалобные крики далеко за рисовые поля.

— Как ты думаешь, она действительно придёт? — прошептал я. Сегодня мне исполнилось тринадцать, и это моя первая охота.

— Она придёт, — говорит отец. — Хулицзин не может противостоять призывам человека, которого она приворожила.

— Это как во «Влюблённых бабочках» возлюбленные не могли жить друг без друга? — Я вспомнил выступление труппы народной оперы, проходившей через нашу деревню прошлой осенью.

— Не совсем, — сказал отец. Но, как мне показалось, ему сложно было объяснить, почему. — Просто знай, что это не одно и то же.

Я кивнул, хотя не был уверен, что понял. Но я вспомнил, как купец с женой пришли к отцу, чтобы просить его о помощи.

— Какой позор! — бормотал купец. — Ему едва исполнилось девятнадцать. Как он мог, прочитав столько мудрых книг, всё-таки поддаться чарам этого существа?

— Нет никакого позора в том, чтобы оказаться очарованным красотой и магией хулицзин, — ответил отец. — Даже великий мудрец Вонг Лай однажды провел три ночи в компании подобного демона, а ведь он занял первое место на императорском экзамене. Вашему сыну просто нужно немного помочь.

— Вы должны спасти его, — сказала купчиха, часто кланяясь, словно курица клюющая рис. — Если это вам не удастся, сваты будут обходить наш дом стороной.

Хулицзин был демоном, который крал сердца. Я поёжился, подумав о том, хватит ли у меня мужества для встречи с этим существом.

Отец положил руку на моё плечо, и я почувствовал себя спокойнее. В его руке был Ласточкин Хвост, меч, выкованный тринадцать поколений назад для нашего далёкого предка, генерала Лау Йип. На меч были наложены сотни даоистских благословений, и он выпил кровь бесчисленных демонов.

Плывущие по небу облака на мгновение скрыли луну, погрузив всё в темноту.

Когда луна вновь появилась, я едва не вскрикнул.

Там, во дворе, стояла самая прекрасная леди, что я когда-либо видел.

На ней было просторное белое шёлковое платье с воздушными рукавами и широким серебристым поясом. Лицо её было бледным, как снег, а волосы тёмными, как уголь. Я подумал, что она похожа на знаменитых красавиц из династии Тан, портреты которых актёры оперной труппы развешивали вокруг сцены.

Она медленно повернулась, чтобы оглядеться вокруг, её глаза блестели в лунном свете, как два сверкающих бассейна.

Я был удивлён, увидев какой печальной она выглядит. Внезапно я почувствовал жалость к ней, и больше всего на свете мне захотелось увидеть её улыбку.

Лёгкий подзатыльник, отвешенный отцовской рукой, вывел меня из гипнотического состояния. Отец предупреждал меня о силе хулицзин. Жар прилил к моему лицу, сердце заколотилось чаще, я отвел глаза от фигуры демона и сосредоточился на своей задаче.

Каждую ночь на этой неделе слуги купца с собаками патрулировали внутренний двор, чтобы держать её подальше от своей жертвы. Но теперь двор был пуст. Она остановилась, колеблясь, словно подозревала ловушку.

— Сяо Чжун! Придёшь ли ты ко мне? — лихорадочные стенания юноши становились всё громче.

Дама повернулась и пошла — нет, скользнула, такими плавными были её движения — к дверям спальни.

Отец выскочил из-за укрытия и бросился на неё, занося для удара Ласточкин Хвост.

Она с лёгкостью увернулась, словно имела глаза на затылке. Отец не смог остановить удар, и меч с глухим стуком воткнулся в толстую деревянную дверь. Ему потребовалось некоторое время, чтобы высвободить оружие.

Дама посмотрела на него, повернулась и двинулась к воротам внутреннего двора.

— Не стой как вкопанный, Лян! — крикнул отец. — Она уходит!

Я побежал к ней, держа наготове глиняный горшок, наполненный собачьей мочой. Моей задачей было выплеснуть её на оборотня, чтобы та не смогла превратиться в лису и удрать.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Ты очень храбрый мальчик. — Запах жасмина, цветущего под весенним дождём, окутал меня. Её голос был нежным и сладким, как цветочный нектар, и мне хотелось слушать его вечно. Я совсем позабыл про глиняный горшок, который всё ещё сжимал в руке.

— Давай! — крикнул отец. Ему наконец удалось высвободить меч.

Я растерянно закусил губу. Как я могу стать охотником на демонов, если так легко подвержен их чарам? Я поднял крышку и выплеснул содержимое глиняного горшка на отступающую фигуру, но внезапно мелькнувшая безумная мысль, что я не должен испачкать её белое платье, заставила мои руки дрогнуть, и я едва не промахнулся. Только небольшое количество собачьей мочи попало на неё. Но и этого оказалось достаточно. Она взвыла, и этот вой, похожий на собачий, но гораздо более жуткий и дикий, заставил шевельнуться волосы на затылке. Она повернулась и зарычала, показав два ряда острых, белых зубов, и я отпрянул.

Я облил ее, когда она была в самом разгаре перевоплощения. Её голова осталась наполовину женской, наполовину лисьей, с безволосой мордой и вытянутыми, сердито дрожащими остроконечными ушами. Руки превратились в лапы, заканчивающиеся острыми когтями, и она угрожающе замахнулась на меня.

Она больше не могла говорить, но её глаза выражали язвительные мысли красноречивее любых слов.

Отец бросился мимо меня, занося меч для смертельного удара. Хулицзин развернулась, врезалась в ворота двора, проломила их и проскользнула через сломанные створки.

Отец погнался за ней, даже не удостоив меня взглядом. Сгорая от стыда, я поспешил за ним.

Хулицзин была быстронога, казалось, что её серебристый хвост оставляет сверкающий след на поле, через которое она бежала. Но не полностью трансформированное тело вынуждало её перемещаться подобно человеку, и она не могла двигаться так быстро, как на четырёх лапах.

Мы с отцом увидели, как она свернула в сторону заброшенного храма, находящегося в ли за пределами деревни.

— Обойди вокруг храма, — сказал отец, переводя дух. — Я войду через переднюю дверь. Если она попытается бежать через чёрный ход, ты знаешь, что делать.

Задняя часть храма заросла сорняками, стена была наполовину разрушена. Когда я пришёл в себя, то увидел мелькнувший над развалинами белый всполох.

Будучи преисполнен решимости оправдать себя в глазах отца, я подавил страх и без колебаний побежал следом за ним. Несколько быстрых поворотов, и я загнал преследуемое существо в угол одной из монашеских келий.

Я собирался вылить на него оставшуюся собачью мочу, когда внезапно понял, что животное было намного меньше, чем хулицзин, которую мы преследовали. Это была маленькая, размером со щенка, белая лисичка.

Я поставил глиняный горшок на землю и сделал бросок.

Лисица извивалась подо мной. Она была удивительно сильной для такого маленького животного. Мне потребовались все силы, чтобы её удержать. Пока мы боролись, мех под моими пальцами становился скользким, как кожа, а тело удлинялось, ширилось, росло. Я всем своим весом прижимал его к земле.

Внезапно я понял, что мои руки и ноги обёрнуты вокруг обнажённого тела юной девочки, моей ровесницы.

Я вскрикнул и отскочил. Девочка медленно встала, взяла шёлковый халат, припрятанный за кучей соломы, надела его и свысока глянула на меня.

Из главного зала донеслось приглушённое расстоянием рычание, а затем звук удара тяжёлого меча, расколовшего какую-то доску. Потом снова звериный рык, и звук ругательства, вырвавшегося у отца.

Мы с девочкой смотрели друг на друга. Она была даже красивее, чем оперная певица, о которой я не переставал думать весь последний год.

— Почему вы охотитесь за нами? — спросила она. — Мы ничего вам не сделали.

— Твоя мать околдовала сына торговца, — ответил я. — Мы должны его спасти.

— Околдовала? Это он не оставляет её в покое.

Я опешил.

— О чём ты говоришь?

— Однажды ночью, около месяца назад, сын торговца наткнулся на мою мать, когда та охотилась на крестьянских куриц. Она была вынуждена перевоплотиться в человеческий облик, чтобы убежать, и как только он её увидел, то сразу влюбился. Она ценила свою свободу и не хотела иметь с ним ничего общего. Но, как только человек влюбляется в хулицзин, она не может не слушать его, как бы далеко друг от друга они не находились. Своими непрекращающимися стонами и плачем он доводит её до безумия, и она вынуждена каждую ночь приходить к нему, только чтобы заставить его замолчать.

Это было совсем не то, что я слышал от отца.

— Она соблазняет невинных юношей и забирает их жизненные силы, чтобы насытить свою тёмную магию! Посмотри, как болен сын торговца!

— Он болен, потому что бестолковый доктор пичкает его лекарствами, которые должны заставить его забыть о моей матери. Это моя мама поддерживала в нём жизнь своими ночными визитами. И прекрати говорить о соблазнении. Человек может влюбиться в хулицзин точно так же, как и в любую человеческую женщину.

Я не знал, что ответить, так что сказал первое, что пришло на ум.

— Я просто знаю, что это не одно и то же.

Она ухмыльнулась.

— Не одно и то же? Я видела, как ты смотрел на меня, прежде чем я надела халат.

Я покраснел.

— Наглый демон! — Я поднял глиняный горшок. Она не сдвинулась с места и продолжала насмешливо улыбаться. В конце концов, я опустил горшок.

Шум борьбы в главном зале стал громче, и вдруг раздался оглушительный треск, а затем торжествующий крик отца и долгий, пронзительный женский вопль.

Теперь на лице девочки не было насмешливой ухмылки, только ярость, постепенно сменяющаяся болью утраты. Её глаза потеряли живой блеск, они выглядели как у восставшего мертвеца.

Ещё один рычащий возглас отца. Крики внезапно оборвались.

— Лян! Лян! Всё кончено. Где ты?

По щекам девочки катились слёзы.

— Обыщи храм, — продолжил отец. — У неё здесь могут быть щенки. Мы должны убить и их тоже.

Девочка напряглась.

— Лян, ты нашёл что-нибудь? — голос приближался.

— Ничего, — сказал я, отводя глаза. — Здесь никого нет.

Она повернулась и молча выбежала из кельи. Через мгновение я увидел, как маленькая белая лисичка перепрыгнула через сломанную заднюю стену и исчезла в ночи.

*  *  *

Был Цинмин, Праздник Поминания Усопших. Мы с отцом отправились на кладбище, чтобы привести в порядок могилу матери и принести ей еду и питье, дабы утешить в загробной жизни.

— Я хотел бы на некоторое время остаться здесь, — сказал я. Отец кивнул и отправился домой.

Я прошептал извинения матери, взял курицу, которую мы принесли для неё, и направился на другую сторону холма, в заброшенный храм.

Я нашел Янь стоящей на коленях в главном зале, недалеко от того места, где пять лет назад мой отец убил её мать. Она носила волосы собранными в пучок, в стиле прошедшей церемонию цзы-ли молодой девушки, которая уже вышла из детского возраста, но ещё не успела обзавестись женихом.

Мы встречались каждый Цинмин, каждый Чон Янг, каждый Юй Лань и каждый Новый год — во все дни, когда члены семьи должны собираться вместе.

— Это тебе, — сказал я и протянул ей курицу.

— Спасибо. — Она аккуратно оторвала куриную ножку и изящно откусила небольшой кусочек. Янь объясняла мне, что хулицзин предпочитают жить неподалёку от людских деревень, потому их привлекают многие человеческие вещи: разговоры, красивая одежда, стихи и рассказы, и, иногда, любовь достойного, доброго человека.

Но хулицзин оставались охотниками, которые чувствовали себя по-настоящему свободными только в лисьем обличье. После того, что случилось с её матерью, Янь старалась держаться подальше от курятников, хотя ей по-прежнему нравился вкус куриного мяса.

— Как охота? — спросил я.

— Не слишком хорошо, — ответила она. — Несколько столетних саламандр и шестилапых кроликов. Никогда не удаётся поймать достаточно, чтобы наесться досыта. — Она откусила ещё один кусочек курицы, прожевала и проглотила. — У меня возникли проблемы с перевоплощением.

— Тебе трудно сохранять человеческое обличье?

— Нет, — она положила остатки цыплёнка на землю и прошептала молитву, обращённую к матери.

— Я имею в виду, мне становится всё труднее возвращаться к своему истинному обличью, — продолжила она, — для охоты. В некоторые ночи я вообще не могу этого сделать. А как идёт охота у вас?

— Тоже не так хорошо, как раньше. Змеедухов и злобных призраков не так много, как несколько лет назад. Даже привидений самоубийц, не закончивших свои земные дела, стало меньше. И нам уже несколько месяцев не попадалось ни одного прыгающего мертвеца. Отец обеспокоен снижением заработка.

Нам уже несколько лет не доводилось иметь дело с хулицзин. Возможно, Янь их предупреждала, и они держались подальше. По правде говоря, я испытывал от этого облегчение. Меня не радовала перспектива указать отцу на то, что он в чём-то неправ. Он и без того стал слишком раздражительным, будучи обеспокоенным тем, что теряет былое уважение сельчан, что его знания и мастерство, похоже, не востребованы как в прежние времена.

— Ты никогда не задумывался, что, возможно, неправильно понимаешь прыгающих мертвецов? — спросила она. — Как меня и мою мать?

Она рассмеялась, увидев выражение моего лица.

— Я шучу!

Было немного необычным то, что сближало нас с Янь. Это не было дружбой в обычном понимании. Скорее, нас объединяло общее тайное знание, понимание того, что окружающий нас мир не так прост, как привыкло считать большинство людей.

Она посмотрела на куриные кости, которые оставила для своей матери.

— Мне кажется, магия истощается в этих краях.

Я тоже подозревал, что что-то стало не так, как прежде, но не хотел высказывать свои подозрения вслух, чтобы не превращать их в реальность.

— Как ты думаешь, в чём причины этого?

Вместо ответа Янь навострила уши и внимательно прислушалась. Потом вскочила, схватила меня за руку и потянула за собой, пока мы не оказались позади расположенной в главном зале статуи Будды.

— Тсс! — Она прижала палец к моим губам. Находясь так близко к ней, я наконец-то уловил её запах. Он был похож на аромат её матери, такой же цветочный и сладкий, но со своеобразным оттенком, напоминающим запах высушенного на солнце шерстяного одеяла. Я почувствовал, как кровь приливает к моему лицу.

Через минуту и я услышал шум приближающейся к храму группы людей. Медленно и осторожно я выглянул из-за Будды, чтобы посмотреть, что происходит.

День был жарким, и эти люди искали тень, которая могла бы укрыть их от лучей полуденного солнца. Двое мужчин поставили наземь бамбуковый паланкин, выбравшийся из него пассажир был иностранцем, с вьющимися светлыми волосами и бледной кожей. Другие члены группы заносили штативы, уровни, бронзовые трубки, и открывали дорожные сундуки, заполненные странными инструментами.

— Премногоуважаемый мистер Томпсон, — человек, одетый как мандарин, подошёл к иностранцу. Он беспрестанно кланялся, улыбался и кивал головой, чем напомнил мне выпрашивающую подачку собаку. — Пожалуйста, отдохните и выпейте холодного чая. Людям сложно работать в день, когда они должны посещать могилы своих близких. Надо дать им немного времени, чтобы они могли помолиться, дабы не гневить богов и духов. Но я обещаю, что потом мы будем упорно работать и закончим все измерительные работы вовремя.

— Вечные проблемы с вами, китайцами, и вашими бесконечными предрассудками, — сказал иностранец. Он говорил со странным акцентом, но я мог прекрасно его понимать. — Не забывайте, что железнодорожная магистраль Гонконг-Тянцзын крайне важна для Великобритании. Если мы к заходу солнца не доберёмся до Ботоу, я оставлю вас всех без зарплаты.

До нас доходили слухи о том, что император Манчжурии проиграл войну и был вынужден пойти на всевозможные уступки, одна из которых заключалась в том, чтобы помочь иностранцам построить дорогу из железа. Но все они казалось настолько фантастичными, что я не придавал им особого значения.

Мандарин с энтузиазмом кивнул.

— Многоуважаемый господин Томпсон прав во всех отношениях. Но не будет ли он благосклонен выслушать один маленький совет?

Усталый англичанин нетерпеливо махнул рукой.

— Некоторые из местных жителей выражают обеспокоенность по поводу предлагаемого пути железной дороги. Видите ли, они думают, что уже проложенные пути блокируют каналы ци в земле. Это плохой фэн-шуй.

— Что за чушь ты несёшь?

— Это похоже на дыхание человека, — сказал мандарин, несколько раз шумно вздохнув, чтобы убедиться, что англичанин его понял. — У земли есть каналы вдоль рек, холмов и древних дорог, которые несут энергию ци. Это то, что способствует достатку деревень, оберегает редких животных, поддерживает местных духов и богов домашнего очага. Не могли бы вы распорядиться немного сдвинуть намеченную линию путей, чтобы следовать рекомендациям мастеров фэн-шуй?

Томпсон закатил глаза.

— Это самая нелепая вещь, которую мне доводилось слышать. Вы хотите, чтобы я отклонился от наиболее оптимального пути для нашей железной дороги, потому что думаете, что ваши божки рассердятся?

У мандарина был страдальческий вид.

— Ну, в тех местах, где уже проложены пути, происходит много плохих вещей: люди разоряются, животные умирают, боги домашнего очага не отвечают на молитвы. И буддийские, и даосские монахи единодушно согласны с тем, что тому виной железная дорога.

Томпсон подошел к Будде и оценивающе посмотрел на него. Я нырнул за статую и сжал руку Янь. Мы затаили дыхание, молясь, чтобы нас не заметили.

— Он всё ещё обладает силой? — спросил Томпсон.

— В этом храме нет служителей на протяжении уже многих лет, — ответил мандарин. — Но этот Будда всё ещё пользуется почтением. Я слышал рассказы сельчан, что обращённые к нему молитвы часто дают результат.

Потом я услышал громкий треск и единый вздох собравшихся в главном зале людей.

— Я только отрубил своей тростью руки этого божка, — сказал Томпсон. — Как вы можете видеть, я не был поражён молнией, и никакая иная беда меня не постигла. И теперь мы знаем, что это всего лишь глиняный идол, набитый соломой и раскрашенный дешёвой краской. Вот поэтому ваш народ и проиграл войну Великобритании. Вы поклоняетесь статуям из грязи, вместо того, чтобы думать о строительстве дорог из железа и изготовления оружия из стали.

Больше вопрос об изменении пути железной дороги не поднимался.

После того, как люди ушли, мы с Янь вышли из-за статуи. Некоторое время мы смотрели на отбитые руки Будды.

— Мир меняется, — сказала Янь. — Гонконг, железные дороги, иностранцы, провода, передающие речь, и механизмы, извергающие дым. Чудес всё больше и больше, сказители в тавернах всё время говорят о них. Я думаю, именно поэтому и уходит древняя магия. Более сильный вид волшебства пришёл ей на смену.

Её голос был бесстрастным и холодным, как поверхность осеннего озера, но я понимал, что она права. Я подумал о том, как мой отец старается сохранить бодрость духа, хотя к нам обращалось всё меньше и меньше клиентов. Я спрашивал себя — а что если время, что я проводил за изучением заклинаний и упражнениями с мечом, было потрачено впустую?

— Что ты собираешься делать? — спросил я, думая о том, каково ей живётся одной в горах, не имея возможности найти пищу, которая поддерживала бы её магию.

— Есть только одна вещь, которую я могу сделать. — Её голос на секунду прервался, а затем стал решительным и дерзким, словно безмятежную гладь озера всколыхнул брошенный камень.

Но тогда она посмотрела на меня, к ней вернулось хладнокровие.

— Есть только одна вещь, которую мы можем сделать. Учиться, чтобы выжить.

*  *  *

Железная дорога вскоре стала привычной частью пейзажа — чёрный локомотив, пыхтя паром, пробирался через зелёные рисовые поля, и тянущийся за ним длинный шлейф походил на дракона, спустившегося с далёких, туманных, синих гор. Некоторое время паровоз был удивительным зрелищем, и восхищённые ребятишки неслись вслед за ним вдоль железнодорожных путей, стараясь не отставать.

Но копоть из паровозных труб сначала убила рис на ближних полях, а потом погибли двое детей, игравшие на рельсах и слишком напуганные, чтобы сдвинуться с места. После этого поезд перестал восхищать.

Люди перестали приходить к нам с отцом и просить нашей помощи. Они шли либо к христианским миссионерам, либо к новому учителю, который говорил, что обучался в Сан-Франциско. Молодёжь, наслушавшись разговоров о ярких огнях и хорошо оплачиваемой работе, потянулась из деревни в Гонконг и Кантон. Поля зарастали сорняками. Казалось, что в деревне остались только дети и старики, смирившиеся с новым положением дел. Люди из отдалённых провинций приходили, чтобы разузнать насчёт покупки подешевевшей земли.

Отец проводил дни от рассвета до заката сидя в передней комнате, положив Ласточкин Хвост поперёк колен и неотрывно глядя на дверь, как будто бы сам превратился в статую.

Каждый день, возвращаясь домой с поля, я видел, как в глазах отца на короткий миг вспыхивал отблеск надежды.

— Кто-нибудь говорил о необходимости нашей помощи? — спрашивал он.